Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Прошло несколько дней. Тишина в доме была не мирной, а звенящей, натянутой, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Они существовали как два призрака на параллельных курсах, выверенных с хирургической точностью. Софи научилась определять его шаги на лестнице и замирала, пока они не стихали за дверью его комнаты. Вильям, в свою очередь, выжидал, пока звук душа в ванной не сменится тишиной, чтобы выйти на кухню за водой. Их взгляды ни разу не встретились — это было главным правилом их нового, хрупкого и болезненного перемирия. И в этой тишине Софи открыла для себя новую, странную реальность. Утро начиналось не с общего завтрака под его тяжёлым взглядом, а с тихого чая на кухне, пока он ещё спал. В школу она ездила на автобусе, утыкавшись лбом в прохладное стекло, наблюдая, как город просыпается без его молчаливого присутствия на соседнем сиденье. После уроков она гуляла с Кэтти, и они могли болтать о чём угодно, не опасаясь, что из-за угла появится его знакомая фигура. Вечера она проводила за уроками в своей комнате, и густая тишина за стеной была просто тишиной, а не источником мучительного напряжения. Это была свобода. Горькая, купленная ценой слёз и ощущения предательства, но всё же свобода. Она училась дышать полной грудью, не оглядываясь через плечо, и понемногу ей начало это нравиться. В её жизни появилось пространство, и она начала потихоньку заполнять его собой, а не мыслями о нём. Вильям же в эти дни медленно сгорал. Его мир, тот хрупкий карточный домик страсти и надежды, что он хотел бы выстроить с ней, рухнул в одночасье, оставив после себя лишь пепел и пустоту. Он стал призраком в собственном доме. Он холодно, парой безразличных смс, разорвал все связи с Люси. Игнорировал настойчивые звонки Рэя, отмахивался от осторожных, но всё более тревожных расспросов матери: «Сынок, у тебя всё в порядке? Ты какой-то бледный». Он стал островом, отрезанным от всего мира берегами собственного отчаяния. Его тело взбунтовалось против него самого. Еда в горле вставала комом и казалась безвкусной, как бумага. Даже сигаретный дым, раньше бывший единственным утешением, теперь вызывал приступы тошноты, оставляя во рту лишь горькое послевкусие пепла. Это физическое отвращение ко всему было лишь слабым отголоском той всепоглощающей, гнетущей ненависти, которую он испытывал к себе. Одиночество, которое он сам на себя навязал, оказалось самой изощрённой пыткой. Тишина в его комнате не была мирной — она оглушала его криком его же мыслей. Он был заложником в камере собственного изготовления, и стены этой камеры с каждым днём сжимались всё теснее. Среда. Ночь. Дом был погружён в гробовую тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов. Родители задерживались, и неизвестно было, когда вернутся. Софи, в одной лишь тонкой майке на бретельках и коротких шортах, спустилась на кухню за водой. Воздух внизу был прохладным, и он заставил её кожу покрыться мурашками. И тут она увидела его. Он сидел на стуле в гостиной, боком к ней, уткнувшись в тёмное окно. Его поза была такой беспомощной и сломанной, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Он не двигался, словно впав в ступор. Сердце бешено заколотилось. «Игнорируй. Проходи мимо. Таковы правила», — твердил ей внутренний голос. Она прошла на кухню, налила стакан воды, и её пальцы дрожали. Вода показалась ей безвкусной. Она поставила стакан и, не дыша, направилась обратно к лестнице. Её нога ступила на первую ступеньку. — Софи... Его голос прозвучал так тихо, так разбито, что это было похоже не на звук, а на выдох отчаяния, сорвавшийся против его воли. Она замерла. В её жилах словно застыл лёд и медленно обернулась. — Что? — её собственный голос прозвучал резко и холодно. — Мы же не знаем друг друга! Он не оборачивался, но его плечи содрогнулись. — Прости меня… — это было почти неслышно. — За что? — она сделала шаг в его сторону, и тут, в серебристом свете луны, падающем из окна, она увидела это. Две блестящие дорожки, струящиеся по его щекам. Слёзы. Вильям плакал. Тихо, бесшумно, отчаянно. Её сердце сжалось в комок боли. Все её обиды, вся её гордость в этот миг рассыпались в прах. — Прости меня, пожалуйста… — его голос сломался, став детским и беззащитным. Он наконец повернул к ней лицо, и она увидела всё его страдание, всю его боль, которую он так тщательно скрывал. — Мне… мне так одиноко все эти дни… Я… я абсолютно один, я чувствую себя ненужным… Рей со мной не общается, родителям всё равно, с Люси я давно порвал… а самая большая ошибка… это то, что я оттолкнул тебя… Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Это было так непривычно, так шокирующе — видеть эту скалу, эту крепость, такой разваленной. Софи не думала. Она действовала на инстинктах. Она подбежала к нему и обняла его за голову. Он не сопротивлялся. Его лоб уткнулся ей в грудь, в ту самую тонкую майку, и она чувствовала жар его кожи и влагу его слёз сквозь ткань. Она прижимала его к себе, одна её рука обнимала его за шею, а другая нежно гладила его растрёпанные тёмные волосы. — Вильям… — она шептала, и её голос тоже дрожал. — Я с тобой… успокойся, всё хорошо, я рядом… Он обхватил её руками за талию, вцепившись в неё. — Прости меня, пожалуйста… Я идиот… — он говорил, его слова тонули в рыданиях. — Я расскажу тебе всё, что ты хочешь… только, пожалуйста, прости меня… — Не надо… — она убаюкивала его, продолжая гладить волосы. — Ничего не рассказывай… я тут… я тебя прощаю… — Нет! — он резко поднял голову, его глаза, полные слёз, горели в лунном свете фанатичной решимостью. — Я всё равно расскажу! Ты должна знать! Ты должна знать, какое чудовище ты прощаешь! Он откинулся на спинку стула, всё ещё не отпуская её рук, словно боясь, что она исчезнет. — Я не просто отвёз тебя домой, Софи, — начал он, его голос был хриплым от слёз, но твёрдым. — Ты была не в себе, но… ты говорила. Ты сказала, что видишь мои взгляды. Что знаешь, как я смотрю на твои ноги, на твой чёртов чокер. Ты сказала, что носишь это всё… для меня. Софи замерла, слушая, как её собственные пьяные слова возвращаются к ней, обретая страшную конкретику. — Ты спросила, что за дверью… и я… я просто взорвался. — Он сжал её руки так, что ей стало больно, но она не отнимала их. — Я сказал тебе, что ты сводишь меня с ума. Что я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня хотеть тебя. Что ты — моя самая большая слабость и моё самое страшное наказание. И что… — он задохнулся, — ...что я хочу тебя. Больше, чем что-либо на свете. Больше, чем дышать. Он выдохнул, и слёзы снова потекли по его лицу, но теперь он не пытался их скрыть. — А потом… в твоей комнате… ты попросила меня раздеть тебя. И я это сделал. Я снял с тебя платье. Я снял эти чёртовы чулки. Я видел тебя. И я лёг рядом и слушал, как ты дышишь, и хотел тебя так, что готов был сойти с ума. Но я не тронул тебя. Не потому что не хотел. А потому что не мог. Потому что ты была не в себе. И потому что… — его голос сорвался в шёпот, — ...потому что я твой брат. И я уже причинил тебе достаточно боли. Я стал для тебя монстром. И я подумал, что если оттолкну тебя, то стану меньше им. Но без тебя… — он посмотрел на неё, и в его взгляде была такая бездонная тоска, что у неё заныло сердце, — ...без тебя я не просто монстр. Я — ничто. Пустота. Он закончил и снова закрыл лицо руками, будто не в силах вынести её взгляд. Исповедь вымотала его досуха. Софи стояла перед ним, ошеломлённая, переполненная бурей чувств. Его слова — такие сырые, такие откровенные — не просто слушались, а ощущались ею. Она всегда была эмпатом, слишком тонко чувствующим чужие эмоции, а сейчас его боль, его стыд, его отчаянное одиночество накатывали на неё такой мощной волной, что её собственное горло сжалось. Она чувствовала его разрывающееся сердце, как своё собственное. Сначала по её щеке скатилась одна предательская слеза. Потом другая. И вот уже она плакала тихо и безутешно, её слёзы смешивались с его, капая ему на волосы, пока она продолжала держать его голову. Она плакала за него — за того мальчика, которого бросил отец, за того подростка, который не знал, как справиться со своей яростью и болью, кроме как причиняя её другим. Она плакала за них обоих — за всю ту боль, что они причинили друг другу, за все невысказанные слова и неправильно истолкованные взгляды. — Ты не монстр, — выдохнула она сквозь слёзы, её голос дрожал, но в нём была несокрушимая твёрдость. Она медленно отняла его руки от лица, заставляя его смотреть на неё, на её собственные мокрые от слёз щёки. — Монстры не плачут. Монстры не чувствуют себя виноватыми. Ты… ты просто заблудился. И я… — она сделала глубокий вдох, смахивая слёзы тыльной стороной ладони, — ...я, кажется, тоже заблудилась. И мне тоже было одиноко. Страшно одиноко. В этот момент их хрупкий, наполненный слезами и откровениями миг был грубо разорван. За окном послышался знакомый звук — подъехала машина, а затем звук включения сигнализации. Лекарство от одиночества внезапно превратилось в угрозу разоблачения. Паника, острая и отрезвляющая, вспыхнула в их глазах одновременно. — Быстро! — прошипел Вильям, его голос снова стал командным, но теперь с оттенком паники. Они метнулись к лестнице. Софи взлетела по ступенькам на цыпочках, её сердце колотилось где-то в горле. Вильям бросился за ней, отставая на пару шагов. Они влетели в верхний коридор как ураган, каждый — к своей двери. Софи, уже стоя на пороге своей комнаты, обернулась и встретилась с его взглядом. Всего на секунду. Но в этой секунде было всё: общая тайна, стыд, страх и странное, новорожденное понимание. Не успели они скрыться за своими дверьми, как внизу зажёгся свет, и по лестнице послышались тяжёлые, усталые шаги Луи. Софи прислонилась к своей закрытой двери, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое казалось таким громким, что его, наверное, слышно во всём доме. Её щёки были мокрыми, майка — влажной от его и её слёз. А в ушах ещё звенели его сломанные слова: «Ты — моя самая большая слабость». За стеной она слышала, как Вильям запер свою дверь. Тишина снова опустилась на дом, но теперь она была другой. Больше не пустой. Она была полной невысказанного обещания и страшной, опасной близости. Они снова спрятались. Но на этот раз — вместе. ... Софи лежала в постели, прислушиваясь к тишине за стеной. Тело было истощено, но разум метался, переживая заново каждую секунду — его слёзы на её коже, хриплый шёпот исповеди, панику при звуке появления родителей. Его боль отозвалась в ней эхом, оставив после себя не пустоту, а странное, щемящее чувство близости. Он был больше не загадочным тираном, а раненым зверем, доверившим ей своё уязвимое горло. Она взяла телефон. Свет экрана ослепил в темноте. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение. Софи (00:34): Спишь? Ответ пришёл почти мгновенно, будто он ждал, держа телефон в руке. Вильям (00:34): Нет Простое слово, но в нём чувствовалась вся та же бдительная напряжённость, что и у неё. Софи (00:35): Как ты? Она видела, как он печатает, потом остановился, и снова печатает. Он подбирал слова. Вильям (00:36): Теперь гораздо лучше. Спасибо. И ещё раз прости меня В его ответе была не только благодарность, но и смирение. Это было ново. Софи (00:37): Я рада, что ты рассказал всё Пауза была дольше. Вильям (00:38): И я Два слова, но в них был целый мир. Облегчение от того, что груз сброшен. Страх от того, что она теперь знает. И тлеющая искра надежды. Софи (00:39): Спокойной ночи Вильям (00:39): Спокойной ночи) Она положила телефон на грудь, чувствуя, как её сердце наконец начинает биться ровнее. Стена между ними всё ещё была, но в ней появилась дверь. И они оба только что переступили через порог. Четверг. Утро. На следующее утро атмосфера на кухне была иной. Вильям уже был там, он готовил два бутерброда. Он молча протянул один ей. Их взгляды встретились на секунду — быстрый, оценивающий, полный немого вопроса и ответа. Никаких слов. Только кивок. «Спасибо». «Не за что». В машине он открыл ей дверь. Маленький жест, который раньше был бы немыслим. Она села, и запах его одеколона смешался с ароматом кожаного салона. Музыка играла тихо — какой-то мрачный инди-рок, что было ему свойственно, но теперь это не резало слух. Он не смотрел на неё пристально, как раньше. Но его внимание было ощутимо. Он следил за дорогой, но всё его существо было настроено на неё — на то, как она поправляет прядь волос, как её пальцы скользят по экрану телефона. Напряжение не исчезло. Оно преобразилось. Из враждебного оно стало плотным, чувственным, вибрирующим невысказанными возможностями. В школе они вышли из машины вместе. И на них снова уставились. Но на этот раз Вильям, вместо того чтобы отойти, прошёл рядом с ней до самого входа. Он не говорил ни слова, но его присутствие было громким заявлением. Она под моей защитой. И не подходите. На перемене Кэтти схватила её за руку. — Объясни! — потребовала она, её глаза сверкали от любопытства. — Он что твой личный швейцар? Что случилось? Вы же не разговаривали! — Мы... мы поговорили, — уклончиво сказала Софи, чувствуя, как теплеют щёки. — Просто кое-что прояснили. — «Кое-что» заставляет Вильяма Нильсона открывать перед тобой двери? — Кэтти подняла бровь. — Софи, будь осторожна. Ты же видишь, как он на тебя смотрит. Софи знала, что подруга права. Но после вчерашней ночи она боялась этого меньше. Она понимала источник этого взгляда. Четверг. День. После последнего урока Софи собирала вещи, когда тень упала на её парту. Она подняла голову. Вильям стоял перед ней, засунув руки в карманы джинсов. Он выглядел немного неуверенным, что было для него дико. — Завтра у меня контрольная по физике, — произнёс он, его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая напряжённость. — Я не хочу её завалить. Пойдёшь со мной в библиотеку? Поможешь? Это была не просьба. И не приказ. Это было предложение. Приглашение в нейтральное пространство, где они могли бы снова попытаться быть просто... Вильямом и Софи. Она кивнула. — Да. Давай.