Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Библиотека встретила их гробовой тишиной, пахнущей пылью веков и пожелтевшей бумагой. Воздух был густым и неподвижным, словно сама атмосфера сопротивлялась любому нарушению спокойствия. Они нашли стол в самом дальнем углу, затерянный между стеллажами с архаичными философскими трактатами, будто сама судьба предоставила им это уединение. Вильям разложил учебники, его движения были резкими, собранными. Он погрузился в конспектирование, его почерк — угловатый и агрессивный — стремительно заполнял страницу. Складка между его бровями углубилась, став физическим воплощением его концентрации. Софи же не могла сосредоточиться. Она перечитывала один и тот же абзац о законах термодинамики в десятый раз, но слова расплывались перед глазами, не оставляя в сознании ничего, кроме хаотичного гула. Её мысли были прикованы к нему. К этому новому, незнакомому Вильяму, чья ярость, казалось, сменилась не менее интенсивной, но теперь направленной внутрь себя сосредоточенностью. Он был загадкой, и её тянуло к разгадке с силой, граничащей с одержимостью. Усталость от бессонной ночи, насыщенной слезами и откровениями, медленно окутывала её свинцовым покрывалом. Веки налились тяжестью, буквы поплыли. Последнее, что она осознала, — это шершавую текстуру бумаги под щекой, прежде чем погрузиться в сон. Вильям заметил перемену в её дыхании — оно стало ровным, глубоким, по-детски безмятежным. Он замер, ручка застыла в его пальцах. Медленно, будто боясь спугнуть хрупкий миг, поднял на неё взгляд. В мягком свете настольной лампы её лицо казалось высеченным из фарфора. Исчезла обычная настороженность, стиравшая с её черт несколько лет. Теперь он видел ту самую девочку, которую когда-то, кажется, в другой жизни, защищал от задир на школьном дворе. Щемящее чувство, острое и болезненное, сжало его грудь. Его рука сама потянулась к ней, движимая импульсом. Он медленно, с затаённым дыханием, отодвинул прядь волос, упавшую на её щёку. Подушечки его пальцев едва коснулись её кожи, но этого было достаточно, чтобы по его руке пробежала волна горячих мурашек. Кожа была прохладной и невероятно нежной. Он снял свою серую толстовку — в которой бегал сегодня утром, — и, словно драгоценным реликварием, накинул ей на плечи. Ткань, всё ещё хранившая тепло его тела, укутала её. Он сидел ещё несколько минут, просто глядя, чувствуя, как в нём борются два начала: одно, требовавшее отступить, и другое, желавшее остаться здесь навсегда. Победила странная, почти рыцарская нежность. Он бесшумно поднялся и вышел, его цель была внезапной и ясной — найти автомат с шоколадом. Глупый, ничтожный жест в глазах всего мира, но для него, в этой тихой библиотеке, он значил всё. Софи проснулась от ощущения, что её обнимает его запах. Не просто запах стирального порошка или одеколона, а тот уникальный, сложный аромат, что был сущностью Вильяма — кожи, мышечной усталости, чего-то тёплого и неуловимого. Она открыла глаза и поняла, что укрыта его толстовкой. На мгновение её охватило волнующее, тёплое чувство защищённости. Но потом она осмотрелась. Его не было. Тревога, острая и знакомая, кольнула под рёбра. Он ушёл? Бросил? Старые страхи, казалось, зашевелились в подсознании. Она натянула толстовку — ткань была грубой и огромной на ней, — встала, чтобы найти его. Она обошла несколько рядов с книгами и... замерла. Возле стеллажа с художественной литературой стоял Леон. Он выбирал книги для доклада, увлечённо что-то выискивая на полке. Увидев её, он улыбнулся. — Софи! Привет! Что ты тут делаешь? — его взгляд скользнул по толстовке на ней, и улыбка немного потухла. Он узнал её. — В библиотеке с... Вильямом? — Да, — она смущённо поправила рукав, чувствуя себя неловко. — Мы... готовились к физике. Я уснула, а он, видимо, куда-то отошёл. — Понятно, — Леон кивнул, но в его глазах читалась лёгкая настороженность. Он заметил перемену в Вильяме, но не мог так просто довериться. — А... всё нормально? Он не... не достаёт тебя? — Нет, нет, — она поспешно покачала головой, чувствуя, как краснеет. Странно, но ей вдруг захотелось защитить Вильяма, объяснить Леону эту перемену. — Он... Всё хорошо в общем. Мы поговорили... — Всё хорошо, — повторил Леон без особой веры. Он посмотрел на неё, на его толстовку на ней, и его доброе лицо стало немного печальным. — Софи, просто... будь осторожна, ладно? Я знаю, ты хочешь видеть в нём хорошее. Но люди не меняются за один день. В этот момент из-за угла появился Вильям. В руках он держал два бумажных стаканчика с дымящимся горячим шоколадом. Увидев их вместе, он замедлил шаг. Его взгляд перешёл с Софи в его толстовке на Леона, и на его лице на мгновение мелькнула тень старой ревности, но он тут же подавил её. Он просто остановился в шаге, давая им закончить разговор. — Я... мне пора, — сказал Леон, почувствовав напряжение. — Удачи с физикой. Увидимся завтра, Софи. Он кивнул Вильяму — короткий, нейтральный кивок — и ушёл. Повисла неловкая тишина. Вильям подошёл и молча протянул ей один из стаканчиков. — Не обожгись, — тихо сказал он, протягивая ей один стаканчик. — Горячий. — Спасибо, — их пальцы встретились на картонном стаканчике. Прикосновение было мимолётным, но достаточным, чтобы в воздухе снова запахло озоном. — И за толстовку тоже. Они вернулись за стол. Вильям снова уткнулся в учебник, но теперь его концентрация была показной. Каждое её движение, каждый шелест страницы отзывалось в нём эхом. Он чувствовал на себе её взгляд — не украдкой, как раньше, а прямой, изучающий, почти осязаемый. От этого по его спине бежали мурашки, а в низу живота завязывался тугой, тёплый узел. Софи отхлебнула шоколад, позволив сладкому теплу разлиться по телу, и позволила себе то, на что никогда не решалась — откровенно рассмотреть его. Её взгляд начал свой путь с его рук. Раньше она видела в них лишь орудие агрессии — сжатые кулаки, хватающие её за запястья. Сейчас они лежали на страницах учебника — сильные, с длинными, нервными пальцами и проступающими венами. Она заметила маленькую родинку у основания большого пальца и тонкий белый шрам на костяшке указательного. «Где он его получил?» — пронеслось в голове. Эти руки могли быть грубыми, но сегодня они были нежными. Её взгляд скользнул выше, к его предплечьям, где закатанные рукава футболки открывали рельеф напряжённых мышц. Она всегда знала о его силе, но сейчас это не пугало. Это было просто фактом, частью сложной геометрии его тела. Потом она изучала его лицо. Складка между бровей казалась теперь менее грозной и более увлечённой. Его губы — плотно сжатые, с чуть потрескавшейся от ветра нижней губой. Сейчас они вызывали не отвращение, а щемящее, опасное любопытство. Какими бы они были, прикоснись они к ней сейчас, в этой тишине? Она заметила, как он сглотнул, как кадык качнулся на его шее. Он чувствовал её взгляд. И это его возбуждало. И пугало до дрожи. Он медленно поднял на неё глаза, поймав её на месте преступления. Его взгляд был тёмным, непроницаемым, но в самой глубине зрачков плясали крошечные огоньки. — Что? — его голос прозвучал тише шёпота, но отозвался в ней громовым раскатом. — Что-то не так? — Нет, — она не отвела взгляд, чувствуя, как жар поднимается к щекам, но не в силах прекратить. — Я просто... рассматриваю тебя. Он замер. Его пальцы сжали край страницы, слегка смяв бумагу. — И... что? — голос снова подвёл его, выдав хрипотцу. — Что ты видишь? Она позволила паузе затянуться, наслаждаясь внезапной властью, которую давало её это простое наблюдение. — Я вижу человека, который очень старается, — наконец сказала она, и её губы тронула лёгкая улыбка. — И которому это... идёт. Его глаза расширились от шока, а затем в них вспыхнул тот самый огонёк — робкий, неуверенный, но живой. Он опустил взгляд, пытаясь скрыть непроизвольную улыбку, дрогнувшую в уголках его губ. — Физика никому не идёт, — пробормотал он, отчаянно цепляясь за остатки самообладания. — Я не про физику, — её шёпот был подобен прикосновению. Тишина в библиотеке сгустилась, стала вязкой и тягучей, как мёд. Она была насыщена невысказанными словами и новыми, пугающими чувствами, что вибрировали в воздухе между ними. Он больше не видел букв перед собой. Она больше не хотела просто смотреть. Она аккуратно закрыла учебник. Звук казался оглушительным. — Пошли? — предложила она. — Мне не до физики сейчас. Он кивнул, слишком быстро, и начал спешно сгребать вещи в рюкзак, уронив ручку. Она не сдержала лёгкий смешок. Его внезапная неуклюжесть была невероятно трогательной. Они вышли из библиотеки в сгущающихся сумерках. Они шли рядом, и тишина между ними уже не была пустой. Она была наполнена гулом невысказанных слов и трепетным ожиданием того, что должно было случиться. Урок физики был окончен. Начинался урок куда более опасный и неотвратимый. ... Дорога домой погрузилась в сгущающиеся сумерки. Улицы, залитые неоновым светом витрин и фонарей, проплывали за окном, но Вильям почти не видел их. Его сознание было сужено до салона машины, до пространства, насыщенного её присутствием. Он вёл машину, стараясь смотреть на дорогу, но его взгляд, будто обладающий собственной волей, снова и снова упрямо возвращался к ней. К Софи. Она сидела, укутанная в его толстовку. Её профиль, освещённый мелькающими огнями, складывался в его голове из отравляющих, сводящих с ума деталей. Белые чулки, чуть спустившиеся от долгого дня, обрисовывали каждый изгиб икры, и он с болезненной чёткостью вспоминал, каково это — чувствовать под пальцами тонкую сетку и тёплую кожу под ней. Серая теннисная юбка, собранная в мягкие складки между её бёдрами и сиденьем, была немым напоминанием о том платье, что он снимал с неё в пьяном тумане. Белая кофточка, подчёркивала изгибы, которые он раньше замечал лишь для того, чтобы изрыгнуть колкое, уничижительное замечание. И её чокер — этот чёрный атласный ремешок с холодным серебряным сердечком, таким хрупким и нежным на фоне грубой ткани его худи. Символ всего, что он когда-то ненавидел и что теперь боготворил. Но хуже всего был запах. Лёгкий, клубничный аромат её шампуня или геля для душа, пробивавшийся сквозь знакомый, успокаивающий запах его собственного стирального порошка. Эта смесь сводила его с ума. Она пахла их пространством, их новой, хрупкой реальностью. Ему было физически сложно дышать. Воздух в салоне стал густым, насыщенным невысказанным желанием и годами подавленного напряжения. Каждый её вздох, каждый шелест ткани, когда она слегка двигалась, отзывался в нем низким, глухим гулом, разливавшимся по венам. Она почувствовала его взгляд — тяжёлый, почти осязаемый, — и медленно, будто под водой, повернулась к нему. Её глаза в полумраке казались бездонными, огромными озёрами, в которых он готов был утонуть. — Что? — спросила она тихо, и её шёпот прозвучал громче любого крика в оглушительной тишине салона. — Что-то не так? Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле. Его собственный голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Всё так, — выдавил он. — Всё... слишком правильно. Она не ответила, просто смотрела, давая ему пространство, и в её молчании была бездна терпения. Он собрался с мыслями, сжимая руль так, что кожа на костяшках натянулась. — Раньше... — он начал, и каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал из себя занозы, — я находил в тебе изъяны. Придирался к каждой мелочи. Говорил, что юбка безвкусная, или что тебе не идёт этот цвет... что ты пытаешься привлечь внимание... — он рискнул бросить на неё быстрый, испепеляющий взгляд. — Я лгал. Она замерла, не отводя глаз, слушая, и он видел, как в её зрачках пульсирует отражение уличных фонарей. — Я лгал, потому что не мог признаться даже самому себе, что ты... — он замялся, ища слово, способное передать всю глубину его одержимости, и не нашёл, — ...что ты для меня идеальна. Именно такая. Твоя улыбка, которую ты прячешь, когда я смотрю... твоя непоколебимая доброта, которую я так яростно пытался сломать... этот дурацкий, чёртов чокер, который я не смел даже тронуть, потому что знал — если коснусь, то уже не смогу остановиться... — его голос сорвался на хриплый шёпот, а пальцы побелели на руле. — Всё это сводило меня с ума с тринадцати лет. И я ненавидел себя за это. Поэтому я пытался всё это осквернить. Осквернить тебя. Чтобы разрушить то, чего не мог иметь. Чтобы ты ненавидела себя так же, как ненавидел я. Он выдохнул, и это был выдох человека, сбросившего с плеч неподъёмную ношу. Он никогда ни с кем не был так откровенен, так сыро и неприкрыто обнажён. Софи смотрела на него, и её сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Его слова были шокирующими, непристойными в своей откровенности, но в них не было лжи. Только мучительная, извращённая правда, вывернутая наизнанку. — Почему... — её собственный голос дрогнул, предательски выдав потрясение, — почему ты всегда говорил обратное? Почему унижал меня, если... если это было неправдой? — Потому что это было единственное оружие, которое у меня было! — его ответ прозвучал с внезапной яростью, направленной на самого себя. — Проще, чем признать, что я смотрю на тебя не как на сестру, а как на девушку. Что я сгораю от зависти, глядя на любого, на кого падает твой взгляд. Что твоя улыбка, обращённая не ко мне, причиняет физическую боль здесь, — он с силой ударил себя кулаком в грудь. — Гораздо проще было всё опошлить, обратить в шутку, в яд. Убедить себя, что ты этого не заслуживаешь. И... испортить тебе всё, чтобы никто другой не мог получить то, что не мог позволить себе я. Он сказал это. Вслух. Вывалил к её ногам самую уродливую, гнилую часть своей души. В салоне повисла тяжёлая, густая тишина, но теперь она была чистой. Как воздух после грозы. В ней не было места гневу или отвращению — лишь оглушённое понимание масштаба разрушений, которые он учинил в собственной душе. — Я не знаю, что сказать, — честно прошептала она, чувствуя, как её мир снова переворачивается с ног на голову. — Мне ничего и не нужно, — он покачал головой, и его голос стал тихим, усталым. Он свернул на их улицу, машина плавно катилась к дому. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Всю правду. Без прикрас и самооправданий. Чтобы между нами не осталось ни пылинки лжи. Он заглушил двигатель перед домом. Мотор затих, и их накрыла абсолютная тишина спального района. Никто из них не двигался, чтобы выйти. Они сидели в темноте, и только бледный свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь лобовое стекло, выхватывал из мрака их лица — два островка в океане невысказанного. — Это... меняет не всё, Вильям, — сказала она осторожно, подбирая слова. — Ты причинил мне много боли. Годы боли. — Я знаю, — он смотрел прямо перед собой, на тёмное окно дома. Его лицо было серьёзным, почти отрешённым. — И я буду нести этот груз. Всю жизнь. Но я надеюсь... — он повернулся к ней, и в его глазах горела крошечная, но упрямая искра, — ...что это может что-то изменить. Хотя бы дать нам шанс начать всё с чистого листа. С правды. Она молча кивнула, разворачивая в голове его слова, пытаясь примирить образ жестокого тирана с тем сломленным, искренним человеком, что сидел рядом. Её рука потянулась к дверной ручке, но он мягко остановил её, его пальцы легли на её запястье. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по её коже пробежали десятки крошечных молний. — Можно? — он тихо спросил, и его взгляд был прикован к чокеру на её шее, к тому самому серебряному сердечку. Она замерла, чувствуя, как учащается её пульс. Затем, почти незаметно, кивнула. Его пальцы, тёплые и шершавые от руля и спортивных снарядов, осторожно, с благоговейным трепетом, коснулись металлического сердечка. Он провёл по нему подушечкой большого пальца, медленно, как будто читая слепую письменность, пытаясь впитать в память каждый его изгиб, каждую грань. — Я всегда говорил, что ненавижу его, — его шёпот был таким тихим, что она скорее угадала слова по движению губ. — А сейчас... сейчас я понимаю, что это, наверное, самая прекрасная вещь на свете. Потому что она касается твоей кожи. Потому что она — твоя. Он убрал руку, словно коснувшись раскалённого металла, и откинулся на своё сиденье, снова прячась в тень. — Прости. Я не должен был. — Всё в порядке, — выдохнула она, чувствуя, как место под чокером, где секунду назад были его пальцы, пылает огнём. Её кожа жаждала этого прикосновения снова, и этот голод пугал её куда больше, чем все его прошлые угрозы, вместе взятые. ... Дом поглотил их, и тишина снова стала звенящей, но на этот раз по другой причине. В воздухе витали высказанные слова из машины, призрак его пальцев на её чокере. Вильям зашёл в свою комнату, дверь щёлкнула за ним с тихим, но окончательным звуком. Он сбросил рюкзак на кровать и, вздохнув, принялся выгружать учебники на стол. Именно тогда он её увидел. Тонкая тетрадь в клетку с наклейкой на обложке, которую он узнал бы из тысячи. Видимо случайно попала к нему в библиотеке, среди общей суматохи. Он взял её в руки, ощущая под пальцами шершавую бумагу. Он открыл её. Последняя задача по физике осталась нерешённой, её чистые строчки будто дразнили его. План сформировался в его голове мгновенно. Во-первых, вернуть. Во-вторых... дорешать. Это был идеальный, невинный предлог. Сердце начало отбивать нервную дробь, когда он подходил к её двери. Он постучал. Сначала тихо, потом громче. Ответа не последовало. Осторожно, он нажал на ручку. Дверь поддалась. И тогда его мир сузился до одной точки. До неё. Софи лежала на животе поперёк кровати, уткнувшись в телефон. Она что-то яростно печатала Кэтти, вероятно, пересказывая бурю сегодняшнего вечера, и была настолько поглощена этим, что не услышала его. Её ноги были согнуты в коленях, ступни болтались в воздухе. И тут его взгляд, будто наткнувшись на мину, застыл. Юбка, отъехавшая от движения, открыла взгляду узкую полоску тёмного кружевного белья. И поверх всего этого — его серая толстовка, та самая, огромная и грубая, свисала с её хрупких плеч, доходя почти до подола юбки. Она была закутана в его запах, в его вещь, и лежала в такой беззащитной, невинно-соблазнительной позе, что у него перехватило дыхание. Он осмотрел её всю, пожирая глазами каждый миллиметр: изгиб спины под мягкой тканью, линию бёдер, тонкие лодыжки, растрёпанные волосы. Он видел всё. И даже больше. Он видел то, о чём только мечтал. — Вильям? — его имя, произнесённое её сонным от удивления голосом, вырвало его из оцепенения. Она повернулась и села, не подозревая, что только что стала объектом самого интенсивного изучения в его жизни. Она даже не поняла, что что-то произошло. Он вошёл, закрыв за собой дверь с тихим, но решительным щелчком. Звук был громким в тишине комнаты. — Твоя тетрадь, — он показал её, его голос прозвучал немного хрипло. — Я её случайно забрал. И... задача не решена. Я подумал, может ты хочешь дорешать? Софи кивнула, смущённо поправляя юбку. — А... да. Спасибо. Давай... Он молча опустился на пол у её кровати, прислонившись спиной к матрасу. Она последовала его примеру, сев рядом. Расстояние между ними составляло не более двадцати сантиметров. Он открыл учебник и её тетрадь, и пространство между ними сразу же стало насыщенным. Они начали решать. Он водил карандашом по полям, его рука лежала на странице так близко к её, что он чувствовал исходящее от неё тепло. Каждый раз, когда он перелистывал страницу, его мизинец на долю секунды касался её запястья. Сначала она вздрагивала. Потом — нет. Потом он заметил, что она сама ищет этих мимолётных касаний, слегка сдвигая руку. Его колено касалось её колена. Сначала случайно. Потом он не стал его отодвигать. Она тоже. Точка соприкосновения горела сквозь ткань её чулок и его джинсов, словно раскалённая монета. — Подожди, — сказала она вдруг, её взгляд упал на учебник по физике, лежавший на тумбочке. — Там есть формула, я её выписала... Не вставая, она потянулась через него. Это было стремительное, необдуманное движение. Её тело наклонилось, грудь на мгновение оказалась в сантиметре от его плеча, а лицо — так близко к его шее, что он почувствовал тёплое дыхание на своей коже. Запах её шампуня ударил ему в голову, свежий и сладкий. Бедро легло на его ногу, весомое и реальное. Вся длина её тела почти прижалась к нему в этом неестественном, грациозном изгибе. Он замер, превратившись в статую. Каждый мускул его тела напрягся, сдерживая дикий импульс обхватить её за талию и прижать к себе, чтобы это «почти» стало «полностью». Она схватила книгу и так же быстро отстранилась. Она даже не посмотрела на него, её щёки пылали ярким румянцем. Она поняла. Поняла, что только что сделала, и как он на это отреагировал. Повисла тяжёлая, густая пауза. Физика была забыта. — Софи... — её имя на его устах прозвучало как мольба и как предупреждение одновременно. Он повернулся к ней. Их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга, как в машине. Его взгляд упал на её губы, затем снова поднялся на её глаза, в которых плескалась та же буря — страх, любопытство, желание. — Я не должен здесь находиться, — прошептал он, но не сделал ни малейшего движения, чтобы уйти. — Тогда почему ты здесь? — её ответ был таким же тихим, выдохом. Он медленно, давая ей время отпрянуть, поднял руку. Но на этот раз он не потянулся к чокеру. Его пальцы коснулись её щеки, едва-едва, лишь кончиками. Кожа под его прикосновением была обжигающе горячей и невероятно нежной. Он провёл большим пальцем по её скуле, сметая несуществующую пылинку. Это был жест такой нежности, что у неё перехватило дыхание. — Потому что я слаб, — признался он, и в его глазах читалась вся правда этого признания. — И потому что ты... ты... Его голос сорвался, слова застряли в горле. И в эту зыбкую, трепещущую тишину Софи вложила свой ответ. Не словом, а действием. Её рука, маленькая и тёплая, поднялась и легла ему на бедро, чуть выше колена. Прикосновение было робким, но решительным. Они замерли, их лица были так близко, что он чувствовал её прерывистое, тёплое дыхание на своих губах. Он видел, как её зрачки расширились, поглощая радужную оболочку, видел, как её взгляд опустился к его губам. В её глазах не было страха. Не было сомнений. Было ясное, безмолвное приглашение. Она была не против. Она была инициатором. Это было тем последним толчком, что обрушил все его барьеры. С глухим стоном, идущим из самой глубины груди, он сократил эти последние сантиметры. Их губы едва соприкоснулись. Это не был поцелуй в полном смысле слова. Это было мимолётное, длящееся меньше вздоха прикосновение. Вспышка молнии в кромешной тьме. Но для него это прозвучало громче любого взрыва. Он почувствовал невероятную мягкость её губ, влажное тепло её дыхания, и его мир перевернулся. Но затем, сквозь оглушающий гул в ушах, сквозь пьянящий туман, застилавший сознание, пробился ледяной луч реальности. Это было неправильно. С силой, потребовавшей от него всей его воли, он оторвался от неё. Его тело протестовало, каждый нерв кричал в ярости от этой потери. Он отодвинулся, опёршись ладонями о пол, его грудь тяжело вздымалась, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. — Прости, — его голос был хриплым, прерывающимся. — Софи... прости. Мы не можем. Это неправильно. Она сидела, ошеломлённая, её губы, ещё хранившие отпечаток его губ, были полуоткрыты от шока. В её глазах читалась растущая боль отвержения. — Почему? — выдохнула она, и в этом одном слове была вся её собственная сломленность. — Ты же тоже хочешь этого... Я чувствую... — Это не важно! — он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться. Он смотрел на неё, и его взгляд был полон такой муки, что ей стало больно. — Что мы скажем родителям, Софи? Маме? Луи? — он говорил тихо, проникновенно, почти шёпотом, всё ещё находясь запретно близко, и эта близость делала его слова ещё более болезненными. — Что мы скажем в школе? Все увидят. Все будут шептаться. Мне... мне плевать на мнение других. Я всегда был для них чёрной овцой. Но ты... — его голос дрогнал, — ...тебя это сломает. Тебя раздавят эти взгляды, эти пересуды. Ты не представляешь... Он не договорил, но она представила. Ярко, до мельчайших деталей. Она увидела разочарование и ужас в глазах матери. Увидела холодное отчуждение отца. Услышала обсуждения за спиной в школьных коридорах. Увидела, как Кэтти, её самая верная подруга, смотрит на неё с осуждением и непониманием. Она представила, как её увозят из этого дома, как их с Вильямом разлучают, отправляя подальше друг от друга, чтобы это «безумие» никогда больше не повторилось. Она осталась бы совершенно одна. Её собственный внутренний мир рухнул под тяжестью этой мрачной картины. Пламя, разгоревшееся в её груди, погасло, затопленное ледяной волной страха. — Ты прав, — прошептала она, и её голос прозвучал пусто и безнадёжно. Она отползла от него, обняв себя за плечи, будто внезапно замёрзнув. — Ты прав. Это... это безумие. Он видел, как гаснет свет в её глазах, как по её щеке скатывается слеза. И это зрелище причиняло ему физическую боль, острее любой раны. Он хотел притянуть её обратно, стереть эти страхи одним своим прикосновением, но знал, что не может. Его долг — защищать её. Даже от него самого. Даже от их общих чувств. Он медленно поднялся на ноги, чувствуя себя старым и разбитым. — Мне жаль, — снова сказал он, и в этих словах был весь его разбитый мир. Он вышел из комнаты, на этот раз оставив дверь приоткрытой. Дверь между ними была уже не просто физической. Она стала моральной, социальной, пропастью, которую, казалось, невозможно было пересечь. Софи осталась сидеть на полу, прижавшись лбом к краю кровати. Её губы всё ещё горели. Её щека всё ещё помнила его ладонь. А в ушах стоял гул от обрушившихся стен. Они коснулись самого края пропасти, заглянули в неё и отшатнулись в ужасе. И теперь им обоим предстояло жить с этим знанием — знанием того, что могло бы быть, и тем, чего никогда не должно случиться.