Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Ярость от того, что его прижали к стенке, вспыхнула в Хьюго с новой силой. Он грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его приятель сильнее сжал её запястья. — Вильям давно меня бесит, — прошипел Хьюго, и его глаза стали стеклянными от злобы. — И теперь ты получишь за него... Он потянулся к ней, и Софи, собрав последние силы, попыталась вырваться, отчаянно брыкаясь. В этот самый момент снаружи, словно разряд молнии, рассекающий тьму, раздался оглушительный, знакомый рёв мотора. Свет фар, ослепительно яркий, ворвался в полумрак заправки, выхватив из тьмы шокированные лица Хьюго и его дружков. Машина Вильяма не остановилась. Она с грохотом врезалась в задний бампер их старой иномарки, отшвырнув её в сторону. Двери bmw распахнулись ещё до полной остановки. И он появился. Не просто Вильям. Это было воплощение гнева. Его лицо было бледным, глаза горели холодным адским огнём. Он не кричал. Он не требовал. Он просто вошёл, и его присутствие заполнило собой всё пространство, став более угрожающим, чем любые слова. — Руки прочь от неё, Хьюго, — его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Или я сам оторву их и засуну тебе в глотку. Хьюго отпрянул от Софи, как от раскалённого железа. Его дружок сразу же отпустил её руки, отступая в тень с испуганным видом. — Нильсон… Я… Это не то, что ты подумал… — залепетал Хьюго, поднимая руки в защитном жесте и отступая к груде хлама. Но Вильяму было не до разговоров. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Софи — полным страха, облегчения и безграничной благодарности. И этого было достаточно. Он закрыл расстояние за два шага. Первый удар, быстрый и точный, пришёлся прямо в солнечное сплетение Хьюго. Тот согнулся пополам с хриплым выдохом, но попытался контратаковать, сделав размашистый свинг в сторону головы Вильяма. Но тот ловко уклонился, почувствовав, как ветер от удара проносится у его виска. Он не дал Хьюго опомниться. Правый хук в челюсть заставил того пошатнуться и отступить. Прежде чем тот успел упасть, Вильям схватил его за шиворот и с силой ударил головой о ржавый каркас. Раздался глухой, кошмарный звук. Хьюго беззвучно осел на пол, кровь из рассечённой брови залила ему лицо. Второй парень, до этого замерший в углу, с криком бросился на Вильяма сзади, обхватив его шею. Но Вильям, действуя на чистом адреналине, резко развернулся и ударил его локтем в лицо. Послышался хруст хряща. Парень отлетел к стене, схватившись за нос, и медленно осел на пол, скуля от боли. Третий, тот самый коренастый, который держал Софи, кинулся бежать, быстро скрывшись в темной улице. Внезапно в гараже стало тихо. Только тяжёлое дыхание Вильяма нарушало тишину. Он стоял, его кулаки были сжаты, а в глазах горел холодный огнь. Он медленно повернулся к Софи, всё ещё прижавшейся к креслу, и сделал шаг к ней. — Всё кончено, — прошептал он, бережно поднимая её. Она обвила его руками и прижалась к его груди, наконец позволяя себе заплакать — тихо, без сил. — Я здесь. Я нашёл тебя. Я всегда буду с тобой. Софи повернула голову в сторону распластанного на полу Хьюго. Её голос прозвучал тихо, но с ледяной, безжизненной чёткостью, без единой нотки триумфа — лишь как констатация факта: — Я же говорила, мой парень вас убьёт... Вильям почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Она вся ещё мелко дрожала, её тело было хрупким и разбитым в его объятиях, но в этих словах была сталь. Сталь, отточенная отчаянием и пережитым ужасом. В этот момент он понял, что та Софи, которую он знал — робкая, неуверенная, прячущая взгляд, — возможно, навсегда осталась в том тёмном углу заправки. Что-то в ней сломалось. Или, может быть, закалилось. Они вышли на свет фар, где их уже ждали Рей и бледная, плачущая Кэтти. Позади, на заброшенной заправке, оставались лишь стон Хьюго и настороженная тишина, таящая в себе неясную угрозу, о конце одного кошмара и, возможно, о начале новой, ещё более сложной главы в их жизни. Но сейчас это не имело значения. Кэтти, стоявшая у машины с лицом, размытым слёзами, бросилась к ним, как только они приблизились. — Софи! Прости меня! Прости! — она обняла подругу так крепко, будто пыталась влить в неё часть своей жизни. — Я так переживала! Если бы мы не поругались… это моя вина… Софи позволила себя обнять. Её руки механически поднялись и легли на спину Кэтти. Но её взгляд… её взгляд был пустым. Большие, ещё недавно сиявшие от счастья глаза, теперь были подобны двум тёмным, бездонным озёрам, в которых утонули все эмоции. В них не было ни слёз, ни страха, ни облегчения. Лишь ледяная, оглушающая пустота, будто душу из неё и правда вынули грубыми руками тех парней. Внутри всё кричало от омерзения — от их прикосновений, от их запаха, от их взглядов. И самое ужасное — это отвращение теперь распространялось и на саму себя. Её кожа, которую они касались, казалась ей чужой, грязной. Они молча сели в машину. Вильям отвёз Рея и Кэтти по домам. В салоне царила тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Кэтти. Софи сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в ночь, не видя ничего. Она не проронила ни слова. Наконец они подъехали к своему дому. Вильям заглушил двигатель и повернулся к ней. Его сердце разрывалось на части. Он видел её пустой взгляд, её абсолютную отрешённость. И вся ярость, что кипела в нём минуту назад, сменилась всепоглощающим, удушающим чувством вины. Это я виноват. Я не доглядел. Я должен был быть рядом. Я должен был предвидеть. Это моя вина. Только моя. — Софи… — его голос сорвался на шёпот. Он боялся её спугнуть, боялся разрушить и без того хрупкое равновесие. Она не ответила. Не посмотрела на него. Она просто открыла дверь, вышла и, не оборачиваясь, пошла к дому. Её фигура с оборванным краем платья и грязью на коленях, казалась призраком. Вильям последовал за ней, как тень. Он видел, как она поднялась по лестнице и скрылась в ванной. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. И тогда из-за двери донёсся звук, от которого его собственное сердце остановилось. Сначала это был сдавленный, удушливый всхлип. Потом ещё один. А затем её рыдания прорвались наружу — горькие, надрывные, исходящие из самой глубины души. Это были слёзы не просто испуга, а глубокой, всепоглощающей травмы. Она рыдала так, будто пыталась выплакать из себя весь тот ужас, всю ту грязь и осквернение, что случились с ней сегодня. Вильям не сдержал стон. Он медленно опустился на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене прямо напротив ванной комнаты. Он слышал каждый её вздох, каждый сдавленный крик, шум воды, под которую она, вероятно, пыталась смыть с себя память о чужих руках. Уйти он не мог. Не физически — его ноги отказывались слушаться. Он чувствовал, что должен быть здесь. Это была его вина, его крест, и теперь его долг — стоять на этом посту. Он не мог забрать её боль, но он мог разделить с ней эту ночь. Он мог быть этим щитом между ней и всем миром, даже если этот щит сейчас был всего лишь молчаливым присутствием за дверью. Он закрыл глаза, слушая её страдания, и каждый её рыдающий вдох отзывался в нём острой, режущей болью. Он сидел там, на холодном полу, в полной темноте, охраняя её самое уязвимое падение, дав себе клятву, что больше никогда, ни за что, не допустит, чтобы ей было так больно. И что с этой минуты он не отойдёт от неё ни на шаг. ... Дверь ванной открылась, выпустив клубы пара, как душу, вырывающуюся на свободу. Софи вышла, закутанная в банный халат, её кожа была красной от горячей воды, будто она пыталась сжечь с себя не только грязь, но и память. Она прошла по коридору, не поднимая глаз, не видя его, сидящего на полу в тени. — Софи… — его голос прозвучал хрипло, умоляюще. Он поднялся на ноги, чувствуя каждую мышцу, затекшую от долгого сидения. — Ты в порядке? Давай поговорим? Я… мне нужно знать, что ты в порядке. Она остановилась, но не обернулась. Её плечи напряглись. — Не трогай меня, пожалуйста, — её шёпот был похож на шелест сухих листьев, но в нём слышалась сталь. — Я хочу побыть одна. — Софи, — он сделал шаг вперёд, отчаянный. — Обещай мне… Обещай, что всё будет хорошо. — Он боялся не её гнева, а тишины за закрытой дверью. Боялся непоправимого. — Всё в порядке… — она бросила эту фразу через плечо, пустую и бессмысленную, и скрылась в своей комнате. Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка, отсекая его от неё. Вильям постоял в оцепенении, затем, движимый потребностью сделать что-то, зашёл в ванную. Воздух всё ещё был влажным и пах её гелем для душа. И тут он увидел это. На полу, в углу, лежало скомканное белое платье — её ангельский наряд, теперь испачканный грязью и порванный в нескольких местах. Рядом валялись белые чулки, один из них был разорван от бега или грубых рук. Но самое страшное ждало его на раковине. Её чокер. Тот самый чёрный атласный ремешок с серебряным сердечком, который она носила всегда. Она никогда его не снимала. Это была часть её, её талисман, её щит. А теперь он лежал здесь, брошенный. Он медленно поднял его. Ткань была прохладной. Он сжал его в кулаке, и по его руке пробежала дрожь. В этот момент этот чокер стал для него самой важной вещью на свете — залогом её существования, обещанием, что он должен всё исправить. Он положил его в карман, чувствуя его вес, как груз своей вины. Этой ночью он не сомкнул глаз. Он сидел в своей комнате, прислушиваясь к малейшему звуку из-за стены, сжимая в руке чокер, пока металлическое сердечко не впилось ему в ладонь. ... За стеной Софи лежала в постели, уставшая до костей, до самой глубины души. Слёз больше не было, лишь пустота и тягучее, тошнотворное чувство осквернения. Она была благодарна за спасение, но это не могло стереть воспоминаний. И самое ужасное — её разум, защищаясь, вытащил из глубин памяти другой, похоронный, казалось бы, навсегда, эпизод. Лето. Жара. Глубокая ночь. Скрип двери. Он, Вильям, пьяный, шатающийся. Запах алкоголя и пота. Он вошёл в её комнату. Испуг. «Что ты хочешь?» Он не отвечал. Он просто повалился на неё, его тело было тяжёлым и чужим. Грубые пальцы впились в её запястья, прижимая к кровати. Ладонь, закрывающая рот, перекрывая воздух и крик. Боль. Паника. Его губы на её шее, влажные и жадные. Его рука, тянущаяся к пуговицам её пижамы. Безмолвный ужас. И тогда — укус. Отчаянный, животный укус в его руку. Он ахнул, отшатнулся. «Если ты сейчас же не уйдёшь, я закричу на весь дом!» Растерянность в его глазах. И он ушёл, пошатываясь. Наутро — ничего. Он не помнил. А она не хотела помнить. Замолчать. Забыть. Сделать вид, что ничего не было. Теперь, когда чужие руки хватали её, этот старый страх проснулся с новой силой. Он был таким же, как они. Тот же грубый захват, то же чувство беспомощности. Ей стало физически плохо. Её тошнило от воспоминаний, от самой себя, от этого мира, где мужчины могли так обращаться с ней. Вспоминая это, её охватила новая волна тошноты. Тот пьяный ночной кошмар и сегодняшний «спаситель» — это был один и тот же человек. Его перемены, его нежность... Не была ли это просто другая, более изощрённая манипуляция? Более долгая игра? Она вспомнила его поцелуй сегодня на танцполе. Ту страсть, которая заставила её забыть обо всём. Как ей это нравилось. Как она отвечала ему. От этого стыда стало ещё жарче. Она позволила тому, кто чуть не изнасиловал её, целовать себя на глазах у всех. И тогда её осенило. Люси. Её телефон. Всё это было снято. Это видео... его увидят все. Родители, учителя, вся школа. Её осудят. Назовут шлюхой, которая крутит роман с собственным братом. Её жизнь будет разрушена. Она сжалась под одеялом, охваченная новым, леденящим страхом, и тихо застонала, молясь, чтобы это видео никогда не увидело свет. Воскресенье. Утро. Утро воскресенья встретило их хмурым небом. Софи не вышла к завтраку. Напряжение в доме достигло точки кипения. Луи, обычно спокойный, не выдержал. Он вошёл в комнату к Вильяму без стука. — Где вы вчера были?! — его голос гремел, срываясь на хрип. Лицо исказилось от гнева. — Я не спрашиваю, я требую ответа! Сейчас же! Вильям, не спавший всю ночь, поднял на него усталые, покрасневшие глаза. — Хэллоуин отмечали. У Штайнов. — И что там произошло? — Луи подошёл ближе, его палец был направлен на Вильяма, как обвинение. — Что ты с ней сделал? Она не выходит из комнаты! Она не разговаривает! Почему не выходит и не ест? Что ты, чёрт возьми, натворил?! — Я ничего не делал! — голос Вильяма сорвался, в нём прорвалась вся его усталость, вина и отчаяние. — Мы… у нас был конфликт с другими гостями. Ей стало плохо, мы уехали. — «Стало плохо»? — Луи фыркнул с неверием. — И из-за какого-то «конфликта» моя дочь не может выйти из комнаты? Ты что-то скрываешь, Вильям. И я докопаюсь до сути. В это время Уитни тихо стучала в дверь дочери. — Софи, солнышко… выйди, пожалуйста. Давай поговорим. Я приготовила тебе чай. Из-за двери доносился лишь тихий, но твёрдый ответ: — Мама, пожалуйста… я хочу побыть одна. Этот шёпот за стеной, полный боли, стал последней каплей. Вильям не выдержал этого цирка — немых обвинений в глазах отчима, дрожащего голоса матери и давящей тишины из комнаты Софи, которая резала его по живому. Он резко поднялся, и, не сказав больше ни слова, вышел из дома. Холодный дождь тут же обрушился на него, но он его почти не чувствовал. Он сел в машину, захлопнув дверь с такой силой, что машина качнулась. Он взял телефон. Рука дрожала. Он набрал номер Софи. Долгие гудки. Никто не отвечал. Он представил её телефон, лежащий где-то в комнате, безмолвный, как и она сама. В отчаянии он открыл соцсети. И его взгляд упал на новую сторис Люси. Видео. Нечёткое, сделанное издалека, но он узнал себя и Софи в тот миг, когда они целовались, потеряв голову. Подпись: «Вы будете в шоке, когда я расскажу кто они 🥰» — Сука! — он прошипел, с силой ударив кулаком по рулю. Боль пронзила костяшки, но она была ничто по сравнению с болью в груди. Всё рушилось. Погода, ссора с Луи, молчание Софи, и теперь эта угроза. У него не было выбора. Он пролистал контакты и нашёл имя. Единственный человек, кто мог дотянуться до Софи сейчас. Он нажал на вызов. — Кэтти, — его голос был хриплым от бессонницы и эмоций. — Это Вильям. Мне… мне нужна твоя помощь. С Софи...