Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Телефонный звонок Кэтти был кратким и полным напряжения. — Алло? — её голос прозвучал настороженно. — Кэтти, это Вильям, — он выдохнул, не в силах скрыть отчаяние. — Мне… мне нужна твоя помощь. С Софи. Она не выходит, не разговаривает… Я не знаю, что делать. С другой стороны провода повисла пауза. — Я уже в пути, — наконец сказала Кэтти, и в её голосе слышалось не прежнее осуждение, а тревога. — Буду через десять минут. Дождь к тому времени стих, оставив после себя влажный, промозглый воздух. Вильям сидел на крыльце своего же дома, как незваный гость, не в силах зайти внутрь и встретиться с осуждающими взглядами Луи и беспокойным взглядом Уитни. Он сжимал в кармане чокер Софи, как талисман. Вскоре подъехала Кэтти. Она молча кивнула ему и прошла в дом. Через несколько минут, проведённых в тихом разговоре за дверью, Софи впустила её. Комната Софи была погружена в полумрак, шторы были задернуты. Она сидела на кровати, обняв колени, и выглядела совершенно разбитой. Кэтти села рядом, не решаясь прикоснуться. — Расскажи мне, — мягко попросила Кэтти. — Всё, что хочешь. Я слушаю. И слова полились рекой — тихие, прерывистые, полные ужаса. Софи описала грязную машину, отвратительные руки, державшие её, лицо Хьюго, его дыхание. А затем, проваливаясь в ещё более тёмную бездну, она заговорила о том, что вспомнила. О той летней ночи. О его пьяном появлении, о грубой силе, о ладони на своём рту, о животном страхе и беспомощности. Она плакала, рассказывая, как её тело помнило ту боль и тот ужас, и как вчерашнее нападение оживило всё это с новой силой. — Он такой же, как они, — прошептала она, и в её голосе звучало окончательное разочарование. — Он такой же. — Нет, — твёрдо сказала Кэтти, наконец обнимая её. — Нет, Софи. Вчера он тебя спас. Он разнёс в клочья тех ублюдков, чтобы забрать тебя. Да, он совершил ужасную, непростительную ошибку тогда. Но вчера он был героем. Ты видишь разницу? Софи молчала. Она не была готова это принять, но слова подруги засели в её сознании, как крошечное семя. Они просидели так больше часа. Говорили мало. В основном молчали. Постепенно Софи начала приходить в себя. Физическое присутствие подруги, её безмолвная поддержка делали своё дело. Позже Кэтти вышла из комнаты, пообещав Уитни и Луи, что с Софи всё будет хорошо и ей просто нужно время. Вильям вскочил на ноги, как только Кэтти появилась на пороге. — Ну что? Как она? — в его глазах горел огонь тревоги. — Не очень, — честно ответила Кэтти. — Вильям, ты должен кое-что знать. — Она увидела, как его лицо исказилось от страха. — Нет, с ней… вчера… слава богу, всё обошлось. Но есть кое-что другое. Она глубоко вздохнула, выбирая слова. — Примерно в середине лета ты пришёл домой очень пьяный посреди ночи… и зашёл в комнату к Софи. Ты ничего не помнишь? Вильям почувствовал, как земля уходит из-под ног. Холодная волна прокатилась по его телу. — Что? Нет… Я… что было? — его голос был хриплым от ужаса. — Я не могу тебе сказать, — покачала головой Кэтти. — Я обещала Софи. Но ты должен вспомнить сам. Ты поступил очень, очень некрасиво. Отвратительно. С этими словами она развернулась и ушла, оставив его в полном смятении. Вильям в панике сел в машину. Его разум лихорадочно пытался вынудить из памяти хоть какой-то обрывок, намёк, но там была лишь чёрная пустота. Единственный человек, кто мог быть с ним той ночью, — это Рей. Он приехал к дому Рея. Его встретила мать Рея, Агнесса, добрая, уставшая женщина с тёплой улыбкой. — Вильям, заходи, мы как раз обедаем! — пригласила она. — Спасибо, миссис Миллер, но мне нужно срочно поговорить с Реем. Они вышли на улицу. Рей, как всегда, закурил и предложил Вильяму, но тот лишь молча отказался. — Слушай, Рей, — начал Вильям, не в силах скрыть своё отчаяние. — Та ночь… середина лета. Мы были на тусовке у озера. Ты помнишь что-нибудь? Что-то необычное? Рей, уставший и немного похмельный, начал неохотно вспоминать. — Э-э-э, братан, это было давно. Ну, тусовка как тусовка. Бухали, танцевали. Ты к какой-то рыжей цеплялся, потом её друг приехал, ты чуть с ним не подрался... Нормальный вечер. — Это не то! — Вильям сжал кулаки. — Что было после? Когда я уехал? Со мной что-то случилось. Что-то... плохое. Рэй нервно потушил сигарету. — Слушай, может, не надо это ворошить? Всё же прошло. — Рэй, я тебя умоляю! — голос Вильяма сорвался. — Это важно. Я должен знать. Рэй замялся, глядя на него с внезапным пониманием. — Ладно... Ты уехал, да. А потом... где-то под утро, мне звонок. Ты. Ты был вообще невменяемый, слова связать не мог. И ты... ты такой начал трещать, что я аж протрезвел на секунду. Он замолчал, собираясь с мыслями. — И ты… ты рассказал мне, что зашёл к Софи. Что ты...что ты набросился на неё. Прижал к кровати... Он описал всё в красках, те самые слова, которые Вильям сказал ему тогда, полные пьяного угара и, как теперь понимал Рей, подавленной одержимости. Рей признался, что тогда, будучи пьяным, он даже посмеялся, а позже начал подкалывать Вильяма, поняв, что за этой агрессией скрываются настоящие, пусть и уродливые, чувства. Вильям слушал, и ему казалось, что его сейчас вырвет. Он представлял это. Её испуганные глаза. Её беспомощность. Её боль. И он был источником этого ужаса. Он был не лучше Хьюго. Он был хуже. Потому что он был тем, кому она, пусть и боялась, но начинала доверять. — И самое трогательное, — Рэй горько усмехнулся, — ты потом ещё минут двадцать рыдал в трубку, что ты тварь такая, что ты всё испортил, что она теперь точно будет тебя ненавидеть, и что ты... влюблён в неё по уши. Вот так-то. Он посмотрел на Вильяма, который сидел, опустив голову, и трясся как в лихорадке. — На следующее утро ты, естественно, ничего не помнил. А я... я думал, ты прикалываешься. Ну, бывает, с кем не бывает. Я потом ещё долго тебя подкалывал, намекал на Софи, а ты вообще не понимал, о чём я. Вот и всё. — Боже мой… — это был даже не шёпот, а стон, вырвавшийся из самой глубины его израненной души. — Что же я натворил… Рей смотрел на него, и вся его обычная бравада исчезла. — Виль, я… я думал, ты в курсе. Или хотя бы догадываешься. — Я ничего не помнил, — прошептал Вильям, закрывая лицо руками. — Ничего. В его глазах была пустота и бездонное раскаяние. — Мне нужно идти. Я… мне нужно всё обдумать. Он сел в машину и уехал, оставив Рея с тяжёлым чувством вины. Вильям не поехал домой. Он ехал без цели, по мокрым улицам, и в его голове стучала лишь одна мысль: он — монстр. Он причинил ей боль. И теперь он понимал, что никакое искупление не будет достаточным. Но он также понимал, что не может просто уйти. Он должен был всё исправить. Он должен был доказать ей и самому себе, что этот монстр больше никогда не выйдет наружу. Что он способен на большее, чем просто страсть и агрессия. Он принял решение. Радикальное и единственно верное. Он не будет к ней подходить. Не будет оправдываться, не будет просить прощения. Сначала он должен был измениться. По-настоящему. Пройти через боль, полное перерождение. Стать человеком, которого она не будет бояться. Стать человеком, которого он сам сможет уважать. И только тогда, если она вообще захочет его видеть, он сможет посмотреть ей в глаза. А до тех пор его дорогой к искуплению лежала не к её двери, а через тёмные джунгли его собственной души. И это будет самый долгий и трудный забег в его жизни. ... Он не думая поехал к Люси, чтобы та удалила видео. Особняк Штайнов возвышался за коваными воротами, холодный и неприступный, как и его обитатели. Вильям, стоя перед ними, чувствовал не робость, а лишь ледяную решимость. Каждая секунда, что то видео находилось в сети, была предательством по отношению к Софи. Он нажал кнопку звонка. Дверь открыл Леон. Увидев Вильяма, его обычно доброжелательное лицо стало каменным. В его глазах читалась смесь разочарования и осуждения. — Тебе здесь не рады, Вильям. Уходи. — Леон, мне нужно поговорить с Люси, — голос Вильяма был лишён привычной агрессии, в нём звучала только усталая настойчивость. — Это не ради меня. Это ради Софи. — Я видел видео, — холодно парировал Леон. — И я прекрасно понимаю, кто на нём. После всего, что случилось, ты приходишь сюда?! — Всё, что случилось, — Вильям сделал шаг вперёд, и его глаза впервые смиренно встретились с глазами Леона, — это моя вина. Я знаю. И я здесь, чтобы это исправить. Я прошу тебя, Леон. Позволь мне поговорить с ней. Ради Софи... Он замолчал, собираясь с мыслями, и затем добавил то, что никогда бы не сказал раньше: — И… я прошу прощения. За всё. За то, что всегда свысока смотрел на тебя, за насмешки, за всё. Ты этого не заслуживал. Я был слепым идиотом. Искренность, звучавшая в его голосе, была настолько непривычной, что Леон отступил на шаг. Он видел не того задиристого хулигана, а измождённого, полного раскаяния человека. — Хорошо, — наконец сказал Леон, его голос смягчился. — Но только ради Софи. Пойдём. Они молча прошли по мраморным холлам к комнате Люси. Леон постучал. — Войди! — донёсся из-за двери её голос. Когда дверь открылась, и Люси увидела в проёме Вильяма, её лицо исказилось сначала удивлением, а затем ядовитой усмешкой. — Ну, посмотрите, кто приполз? Пришёл извиняться? — она бросила многозначительный взгляд на Леона. — Или ты здесь, чтобы защищать честь своего нового лучшего друга? — Удали видео, Люси, — без предисловий начал Вильям, его голос был низким и опасным, но без прежней неконтролируемой ярости. Это был холодный, выверенный ультиматум. — Ой, а что такое? Боишься, что все узнают, с кем ты целуешься? — она сладко улыбнулась. — Вы же такая милая парочка… — Ты понимаешь, что делаешь плохо не мне? — его голос сорвался, выдавая напряжение. — Ты делаешь плохо ей! Ты понимаешь, что натворила? Вчера... После конфликта на нее напали, Хьюго со своей бандой... Они хотели сделать что-то ужасное.. Её жизнь превратилась в кошмар! И ты хочешь добавить ей огласки? Ты хочешь, чтобы на неё указывали пальцем? Чтобы об этом узнали её родители? Ты действительно настолько мелочна и жестока? — Ты сам во всём виноват! — вспыхнула Люси. — Ты меня унизил! И тут в разговор вступил Леон, до этого молча наблюдавший. — Люси, хватит, — его голос был тихим, но твёрдым. — Это уже не игра. Ты переходишь все границы. Удали это. Сейчас. — А ты чего встал на его сторону? — фыркнула она, но в её голосе уже слышалась неуверенность. — Я не на его стороне. Я на стороне Софи, — спокойно ответил Леон. — И если ты сейчас же не удалишь это видео, я сам пойду к отцу и расскажу ему не только про это видео, но и про твои манипуляции и про то, как ты пытаешься шантажировать людей. Тебе это нужно? Люси побледнела. Угроза со стороны брата, обычно такого покладистого, оказалась для неё неожиданной и серьёзной. Она посмотрела на Вильяма — он стоял, сжав кулаки, и его взгляд говорил, что он готов на всё. Она посмотрела на Леона — его решимость была непоколебима. Сражённая, она с ненавистью схватила телефон. — Ладно! — она яростно тыкая в экран. — Вот, смотрите! Удалила! И сторис тоже! Довольны? Вильям быстро проверил её страницу. Поста действительно не было. — И ты обещаешь, что ничего не выложишь в будущем? И никому не расскажешь? — потребовал он. — Обещаю, — прошипела она, скрепя сердце. — Теперь убирайтесь с моих глаз. Вильям и Леон молча вышли из комнаты. В коридоре они остановились. — Спасибо, — тихо сказал Вильям. — Я этого не забуду. Леон кивнул. — Делай это ради неё. И больше не подводи её. Вильям вышел из особняка, чувствуя, как с его плеч упала одна гиря. Одно препятствие было преодолено. Но самая сложная часть — заслужить прощение Софи — только начиналась. ... Дорога домой казалась Вильяму вченой. Каждый поворот, каждый огонёк светофора приближал его к месту суда. Он представлял себе застывшие маски лицемерной озабоченности на лицах Луи и Уитни, их молчаливое осуждение, тяжёлое, как свинцовый плащ. Он готовился к новым обвинениям, к скандалу, который разорвёт и без того хрупкую оболочку этого дома. Он вошёл, затаив дыхание, ожидая удара. Но то, что он увидел, заставило его сердце совершить немыслимый кульбит — от готовности к бою к щемящему, болезненному облегчению. В гостиной, залитой мягким светом лампы, сидела Софи. Она была закутана в плед, прижавшись к Уитни, как маленькая, напуганная птичка, нашедшая укрытие. Её лицо было бледным, глаза — огромными и всё ещё отстранёнными, но она была здесь. Вне своей комнаты. Вне той тюрьмы ужаса, в которую себя заключила. И она говорила. Её голос был тихим, монотонным, лишённым эмоций, будто она зачитывала протокол чужого несчастья. Но она рассказывала. Всё. Про шумную вечеринку, про тёмную улицу, про грубые руки, выдернувшие её из реальности, и про грязный салон машины, пахнущий страхом. Она рассказывала, как её спасли. Как он, Вильям, ворвался в её личный ад с яростью архангела, разнося в щепки тех, кто посмел к ней прикоснуться. — Если бы не Вильям, — произнесла она, и её голос на мгновение дрогнул, — со мной могло бы случиться что-то ужасное. Уитни, бледнея с каждым словом дочери, крепче сжала её в объятиях. — Это же... это же нападение! Покушение! — её голос дрожал от ужаса и гнева. — Мы обязаны написать заявление в полицию! Сейчас же! — Нет! — Вильям, стоявший до этого молча в дверном проёме, сделал резкий шаг вперёд. Его лицо было напряжённым. — Не надо заявления. Все взгляды устремились на него. Уитни смотрела с недоумением. — Но почему? Этих... этих ублюдков нужно наказать! Они могли... они... — Я уже всё уладил, — перебил он, и в его голосе прозвучала сталь. — По-своему. И если вы пойдёте в полицию, они начнут разбирательство. Будут вопросы ко всем. И... ко мне тоже. Он посмотрел прямо на Уитни, и в его глазах она прочитала нечто, заставившее её замолчать. — Там были серьёзные побои. Меня могут привлечь. И тогда всё станет только хуже. В этот момент взгляд Софи, скользнув по комнате, на секунду задержался на нём. Но в её глазах не было благодарности. Не было тепла. Лишь глубокая, бездонная усталость и что-то ещё... что-то, что заставило его душу сжаться — стена. Немая, ледяная стена, которую она возвела между ними. Луи первым поднялся с кресла. Его лицо выражало смесь стыда, благодарности и растерянности. Он подошёл к Вильяму и, к его величайшему изумлению, обнял его. — Сын… — голос Луи дрогнул. — Прости меня. Я был не прав. Я говорил ужасные вещи. Ты спас свою сестру. Мы… мы гордимся тобой. Слова были целительными бальзамом на его израненную душу, но одно из них вонзилось в самое сердце, как отравленный клинок. Спас свою сестру. Сестру. Оно прозвучало для него не как констатация факта, а как приговор. Весь пылкий, грешный, всепоглощающий океан его чувств — его ярость, его страх потерять её, его нежность, его отчаянное признание самому себе в любви — всё это в одночасье было низведено до уровня братского долга. Его подвиг, совершенный во имя любви, которую он едва осмеливался признать, был публично канонизирован как акт семейной добродетели. Он стоял, окаменев, в объятиях человека, который благодарил его за спасение дочери, в то время как всё его существо кричало, что он спасал девушку, которая стала смыслом его тёмного, запутанного существования. — Я… я не мог поступить иначе, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал ему чужим, заглушённым грохотом рушащегося внутри мира. Он мягко высвободился из объятий Луи, кивнул Уитни, чей взгляд был полон слёз и материнской благодарности, и последний раз посмотрел на Софи. Она уткнулась лицом в плечо матери, окончательно разрывая зрительный контакт. Он развернулся и ушёл в свою комнату, оставив за дверью картину семейного примирения, в которой для него не было места. Он спас её жизнь, но потерял её навсегда. И горчайшей иронией судьбы было то, что её семья благодарила его за это. Дверь его комнаты закрылась с тихим щелчком, окончательно отделив его от их мира, от их правды, оставив его наедине с его собственной, невыносимой и непризнанной.