Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Он отложил свой джойстик, его нежные руки схватили её за запястья, мягко, без усилия, просто чтобы освободиться. Она вскрикнула от неожиданности, выпустила свой контроллер, и они, всё ещё смеясь, потеряв равновесие, рухнули на ковёр. Она — на него. Он — на спину, притянув её к себе в этом хаотичном падении. Смех стих, сменившись внезапной, оглушительной тишиной, которую нарушало лишь их учащённое, сбитое дыхание. Они лежали, сплетённые, её щека почти касалась его щеки, её волосы упали на его лицо, создав интимный, маленький мирок. Софи чувствовала под собой твёрдую линию его тела, тепло, исходящее от его кожи сквозь тонкую ткань футболки. И в этот момент мир для Леона сузился до одного этого ощущения. Вес её тела на нём был не грузом, а даром, самым желанным, о котором он лишь смел мечтать. Он чувствовал её запах — клубничный и что-то неуловимо сладкое, её собственное. Его сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. В висках стучала кровь, и всё его существо кричало от переполнявшего его чувства. Его руки, всё ещё державшие её запястья, онемели. Ему хотелось застыть так навеки, стать для неё этим островком спокойствия и безопасности, чтобы она больше никогда не дрожала от страха. В его душе бушевала нежная, всепоглощающая буря обожания. Он был так близок к тому, чтобы признаться во всём, чтобы шептать эти слова, что так долго носил в себе, прямо в её волосы. И в эту самую секунду Софи всё поняла. Она ждала, что сердце её запоёт, что тело встрепенётся, что мир окрасится в новые, яркие цвета. Но внутри была лишь... пустота. Тихая, беззвучная пустота. Она любила его. Как самого дорогого друга. Он был добрым, искренним, нежным и обаятельным. Но страсти не было. Не было того всепоглощающего огня, который сжигал всё на своём пути, того щемящего чувства, что сводило с ума. Не было даже малейшего, робкого желания поцеловать его. Она резко поднялась, словно обожжённая. Сев рядом, она согнула колени, обхватила их руками, создав непроницаемый барьер, и отвернулась, уставившись в мерцающий неон. Леон приподнялся на локте, его лицо выражало растерянность и зарождающуюся тревогу. —Ты чего? Всё хорошо? — Нет... не хорошо, — её голос был шёпотом, едва слышным над тихим гулом компьютера. — Почему? Я что-то сделал не так? — Нет.. ты всё делаешь так... Ты очень хороший... Замечательный... Я не знаю никого, кто был бы таким замечательным, как ты. Таким добрым и искренним, нежным и обаятельным. — Она сделала паузу, собираясь с духом, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Но, я не хочу обманывать ни тебя, ни себя... Леон медленно сел. Он не стал спорить, не стал умолять. Он просто смотрел на неё, и в его глазах не было гнева, лишь тихая, предсказанная грусть. Он всё понимал. И в каком-то смысле ему стало даже легче, что она говорит это сейчас, а не тогда, когда его надежды вырастут в непролазный лес. — Я очень тебя ценю... и я бы хотела тебя любить... но... понимаешь, у меня нет к тебе чувств... этих бабочек в животе. Прости... Ты обязательно встретишь девушку, с которой у тебя всё получится... но это буду не я... Её рука поднялась, и она нежно, с бесконечной нежностью, провела ладонью по его волосам, запоминая их шелковистую текстуру. Потом она обняла его, крепко-крепко, чувствуя, как его плечи напряглись, как он замер, не отвечая на объятие. Она видела его печаль, видела, как рушится что-то хрупкое в его глазах, и не могла этого вынести. Она поцеловала его в щеку, и её губы ощутили тепло его кожи — прощальный, горький поцелуй. — Прости... Мне пора... Она поднялась на ноги и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Дверь за ней мягко закрылась. Леон остался сидеть на полу, в центре своего яркого, технологичного рая, который вдруг стал самой пустынной точкой во вселенной. Тишина, которую он так любил, обрушилась на него всей своей тяжестью, густая, давящая, звенящая. Он медленно лёг на ковёр на спину, туда, где только что лежала она, и закрыл глаза. На его ресницах выступили предательские слёзы, но он не дал им скатиться. Внутри всё ныло от пустоты, острой и холодной, как лезвие. Он не злился на неё. Он злился на себя — за надежду, за глупую веру в то, что его тихое, преданное чувство сможет конкурировать с дикой, разрушительной страстью, что жила в ней. Он лежал и слушал, как в тишине комнаты доносится лишь тихий гул игровой консоли, и понимал, что его сердце разбито не на осколки, а в мелкую, беззвучную пыль. ... Дверь дома Штайнов закрылась за Софи, словно захлопнулась не просто дверь, а целая возможность, хрупкая и не сбывшаяся. Она сделала несколько шагов по холодному вечернему тротуару, и её тело вдруг ощутило всю тяжесть произошедшего — невыносимую ломоту от чужой боли, которую она причинила, и горечь от собственного бессилия что-либо изменить. Воздух был холодным и острым, он обжигал лёгкие, и каждый вдох давался с усилием, будто грудь сдавили ледяным обручем. Она достала телефон. Экран осветил её бледное, уставшее лицо. Там горело сообщение от Вильяма. «Если надо будет тебя забрать, напиши. Я приеду». Простые слова, но за ними стояло всё — его тревога, его готовность, его мучительное, невысказанное «прости». Попросить его забрать её сейчас, от самого порога Леона? Это было бы жестоко. Похоже на издевательство. Нож, воткнутый в спину тому, чьи раны ещё не успели закрыться. Она медленно выдохнула, пар белым облачком рассеялся в темноте, и открыла карту. Ближайшая остановка. Автобус. Он не довезёт до самого дома, но это будет её путь. Её самостоятельное, пусть и неуверенное, решение. Она дошла до остановки, замерзая в своей рубашке. Светящийся салон подъехавшего автобуса показался ей уютным и родным. Она забилась в угол на сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Мимо проплывали размытые огни фонарей, отражённые в её глазах, в которых стояли непролитые слёзы. Она чувствовала себя пустой, выжженной, как страница, с которой стёрли все слова. Пальцы сами потянулись к номеру Кэтти. Она боялась этого звонка, боялась осуждения, но жаждала того единственного голоса, который знал её всю и всё равно оставался рядом. — Кэт, — её голос прозвучал хрипло и сдавленно, словно выходя из очень глубокого колодца. — Прости, что не разговаривала... что избегала... — Софи, глупышка, — голос в трубке был неожиданно мягким, тёплым и полным понимания, он обволакивал её, как плед. — Я всё понимаю. Я просто волновалась. Ты где? — Еду в автобусе, — тихо сказала Софи, закрывая глаза. — Кэт, я... я только что была у Леона. Я была у него дома. — Что? Как? Что ты там делала? И тогда из Софи хлынуло. Тихо, прерывисто, слова путались и набегали друг на друга, она рассказывала о комнате с неоновым светом, которая была целым миром, о его боли, которую он доверил ей, и о её собственном прозрении, горьком и беспощадном. — Я лежала на нём, чувствовала, как его сердце бьётся, а у меня внутри... пустота, Кэт. Просто тихая, мёртвая пустота. Он такой настоящий, такой добрый, а я... я не могу. Я не чувствую того огня. Автобус плавно остановился. Софи вышла, продолжая говорить, прижимая телефон к уху, как спасательный круг. — Я не могу его обманывать, — шёпотом говорила она, сворачивая на свою, более тёмную и безлюдную улицу. Фонари здесь горели не все, и между ними лежали глубокие, почти непроглядные островки мрака. — Он заслуживает... девушку лучше чем я... — Софи, ты где? — голос Кэтти стал напряжённым, в нём зазвучала тревога. — Ты уже близко к дому? — Да, почти... — она не успела договорить. Тень отделилась от стены. Затем вторая. Резкое движение в периферии зрения. Её руку с телефоном грубо вывернули, острая боль пронзила запястье. Она вскрикнула — коротко, отрывисто, звук, полный чистого, животного ужаса. Кто-то схватил её за локоть, железной хваткой, вырывающей руку из сустава. Она закричала, уже не от боли, а от охватившего её леденящего ужаса. — Софи?! Софи, что случилось?! — крикнула Кэтти в трубку, её голос сорвался на визгливую, пронзительную ноту. — Ты тут?! Отвечай! Из телефонной трубки донёсся лишь нарастающий хаос — сдавленные всхлипы, грубый мужской смех, шарканье ног по асфальту и один, чёткий, полный отчаяния шёпот Софи: — Нет... отпустите... Связь оборвалась. В трубке воцарилась мёртвая, звенящая тишина, а затем — короткие гудки. Кэтти застыла, телефон прилип к её щеке. В ушах ещё стоял этот крик, этот леденящий душу шёпот, эти чужие, насильственные голоса. — Нет... — вырвалось у неё шёпотом, и её собственный голос прозвучал чужим и разбитым. — Нет, нет, нет... Она с силой, от которой дрогнули пальцы, нажала на перезвонить. Длинные, бесконечные гудки. Никто не брал трубку. Только эти монотонные, равнодушные звуки, за которыми скрывалось нечто ужасное. Её руки задрожали так, что она едва не уронила телефон. Её ум, острый и ясный в панике, выдал единственное, единственно верное имя. Единственного человека, чья ярость могла сравниться с тем ужасом, что она только что услышала. Пальцы, скользя по слезам на экране, нашли номер. Она нажала кнопку вызова, молясь, чтобы он взял трубку сразу же. Он взял почти мгновенно. Его голос был низким, настороженным, будто он уже чувствовал беду. — Вильям... — её собственный голос прозвучал чужим, разбитым, полным слёз и паники. — Её... только что схватили... Слова Кэтти прозвучали в трубке как похоронный колокол, разрывая привычную реальность на куски. Каждое слово впивалось в сознание Вильяма острыми, отравленными крючьями. — Я слышала крики… чужие голоса… — Ты знаешь, где она?! — его собственный голос прозвучал чужим, низким и хриплым, почти рыком загнанного зверя. — Где-то недалеко от дома была… на улице… — Я выезжаю. Он не помнил, как выбежал из дома. Дверь машины захлопнулась с таким грохотом, что эхо отозвалось в оголённых нервах. Мотор взревел в ночи, и машина рванула с места, сливаясь с темнотой. Он ехал, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. Глаза, горящие сухим, невыплаканным огнём, выхватывали из мрака каждую тень, каждый силуэт. Он носился по пустынным улицам, сворачивал в тёмные переулки, останавливался и кричал её имя в опустевшую, равнодушную ночь. Её нигде не было. Только ветер шумел в ветвях голых деревьев, словно насмехаясь над его отчаянием. И тут телефон завибрировал на панели. Неизвестный номер. Обычно он игнорировал их, но сейчас всё внутри сжалось в ледяной ком. Интуиция, острая и безошибочная, кричала: ОТВЕЧАЙ. Он нажал на ответ, и в ту же секунду из динамика вырвался голос, от которого кровь застыла в жилах. — Вильям!!! Это был её голос. Один-единственный крик, полный такого первобытного, животного ужаса, что сердце Вильяма остановилось. В этом крике была вся её хрупкость, вся её незащищённость, вся её отчаянная вера в него. — Софи! Ты где? Ты цела?! — его голос сорвался, в нём не осталось ничего, кроме голой, неконтролируемой паники. Но в ответ раздался другой голос. Сиплый, знакомый до тошноты, пропитанный ядовитой усмешкой. — Девчонку потерял? Хьюго. В висках застучало. Гнев, горячий и слепой, ударил в голову, но он подавил его, сжав зубы до хруста. Ему нужна была ясность. Ему нужна была она. — Где она?! — это был уже не вопрос, а низкий, обещающий расплату гул. — Приезжай один. Если хочешь, чтобы она была цела. На заброшенный завод, ты знаешь, где это. — Если ты её хоть пальцем тронешь… Щелчок в трубке. Мёртвая тишина. Угроза повисла в воздухе, не долетев, но Хьюго её услышал. Вильям знал. Он развернул машину и нажал на газ, не думая ни о чём, кроме координат в своей памяти. Заброшенный завод. Место, где ржавело прошлое и где теперь держали в заложниках его настоящее, его единственную причину дышать. Он приехал, выскочил из машины и бросился к чёрному проёму ворот. Небо налилось свинцом, и первые капли холодного осеннего дождя забарабанили по ржавой жести крыши, словно отсчитывая последние секунды до начала кошмара. Он шагнул внутрь. Воздух был густым от запаха пыли, плесени и влажного металла. Свет пробивался сквозь дыры в потолке, косыми, пыльными столбами, в которых танцевали капли дождя. И в центре этого забвения, в луче слабого света, он увидел Софи. Она сидела, привязанная к старому, разваливающемуся стулу. Её колено было иссечено, алая кровь размазана по белому чулку. Её рубашка — та самая, в которой она ушла утром, такая невинная и хрупкая — была порвана на плече, обнажая синяк и царапины. Тонкие чулки в паутине затяжек. Глаза, огромные и полные ужаса, смотрели на него, и в них читалась не просто страх, а глубокая, детская надежда. А рядом, положив руку ей на плечо с похабным, собственническим видом, стоял Хьюго. Его ухмылка была самым отвратительным, что Вильям видел в жизни. Дождь за окном усилился, его стук стал громче, настойчивее. Капли, пробиваясь сквозь дырявую кровлю, падали рядом, образуя на грязном полу тёмные, похожие на слёзы, пятна. И в этот момент, глядя в её полные страха глаза и на ухмылку Хьюго, Вильям понял. Он приехал не спасать. Он приехал убивать. — Ну что, герой... — сиплый голос Хьюго прозвучал громко, эхом отражаясь от голых стен. Он сжал плечо Софи, и она вскрикнула от боли. Вильям не отвечал. Он стоял, как изваяние, его промокшая куртка темнела на плечах. Вся его ярость, всё отчаяние сжались в тугой, холодный шар в самой глубине. — Отпусти её, Хьюго, — голос Вильяма был низким и ровным, но в нём слышалось шипение натянутой струны. — Это между нами. Хьюго грубо рассмеялся. — Между нами? Ты думаешь, ты что-то решаешь? — он провёл грязным пальцем по её щеке, и Софи затряслась. — Я сейчас покажу тебе, кто здесь главный. Из кармана его джинсов блеснул короткий, широкий клинок. Нож. Он провёл им по воздуху перед самым лицом Софи. В этот миг что-то в Вильяме щёлкнуло. Драка началась не с удара, а с падения. Вильям врезался в Хьюго с разбегу, повалив его на мокрый, скользкий бетон. Нож со звоном отлетел в сторону. Первый удар Вильяма пришёлся в челюсть, второй — в живот. Это были не удары боксёра, а слепые, животные движения, полные одной мысли — уничтожить. — Сука! — выдохнул Хьюго, пытаясь вывернуться. Он был тяжелее, сильнее в плечах, и ему удалось перекатиться, оказавшись сверху. Его кулак со всей силы обрушился на лицо Вильяма. Звезды вспыхнули перед глазами. Боль, острая и жгучая, пронзила скулу. Но она была ничем по сравнению с яростью. Вильям поймал его руку в следующем замахе, с силой, на которую, казалось, не был способен, и со всего размаху ударил головой в переносицу. Хьюго ахнул, из его носа хлынула кровь. Он откатился, хватаясь за лицо. — Я тебя убью! — прохрипел Хьюго, на глазах у него выступили слёзы от боли. Они поднялись одновременно. Оба дышали как загнанные звери, груди вздымались, с мокрой одежды стекала вода, смешанная с грязью и кровью. Дождь лил как из ведра, превращая цех в гигантскую душевую кабину, где два гладиатора решали свою судьбу. Вильям рванулся вперёд. Но Хьюго был готов. Он не стал отступать, а встретил его жестоким ударом кулака в живот. Воздух с силой вырвался из лёгких Вильяма. Он согнулся пополам, мир поплыл перед глазами. В следующее мгновение тяжёлый башмак Хьюго со всей силы врезался ему в ребро. Хруст, от которого похолодела кровь. Боль, острая и пронизывающая, пронзила всё тело. Вильям рухнул на колени, захлёбываясь кашлем. — Вильям! — закричала Софи, её голос сорвался от ужаса. — Молчи! — рявкнул Хьюго, даже не глядя на неё. Он медленно подошёл к Вильяму, смотря сверху вниз. — И что теперь, крутой парень? Где твоя сила? Его нога снова взметнулась, на этот раз целясь в голову. Вильям едва успел поднять руку, прикрываясь. Удар пришёлся по предплечью, и он почувствовал онемение до самого плеча. Он был в ловушке собственной боли, не в силах подняться. Каждый вздох отдавался огнём в боку. Хьюго наклонился, схватил его за волосы и приподнял его голову. — Смотри, как твоя девочка переживает, — он прошипел прямо в лицо, и Вильям сквозь пелену боли увидел, как Софи бьётся в верёвках, слёзы ручьями текут по её лицу.