Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Хьюго наклонился, схватил его за волосы и приподнял его голову. — Смотри, как твоя девочка переживает, — он прошипел прямо в лицо, и Вильям сквозь пелену боли увидел, как Софи бьётся в верёвках, слёзы ручьями текут по её лицу. Это зрелище стало тем толчком, который пересилил всё. Вильям, игнорируя пронзающую боль, вырвался, вложив в движение всю оставшуюся силу. Он врезал головой в лицо Хьюго. Тот ахнул от неожиданности и отпустил его. Это была не атака, а отчаянная попытка выиграть секунду. И Вильям её выиграл. Он поднялся, шатаясь. Его левая рука практически не слушалась, ребро пылало, но он стоял. И в его глазах горел уже не просто гнев, а холодная, беспощадная решимость. Хьюго, отдышавшись, побежал и схватил нож, лежавший на бетоне. — Ну значит так… Драка превратилась в бойню. Хьюго, уверенный в своём превосходстве, наносил удары ножом — широкие, размашистые. Вильям едва уворачивался, лезвие разрывало ткань его куртки на плече, оставляя длинную, неглубокую кровоточащую полосу. Ещё один удар — и он почувствовал острую боль в боку, нож лишь скользнул по коже, но этого хватило, чтобы он вскрикнул. Он отступал, спотыкаясь о мусор. Хьюго напирал, его дыхание стало тяжёлым и хриплым, но на лице застыла ухмылка победы. Он замахнулся для решающего удара. И в этот миг Вильям увидел его. Не противника, а цель. Он пропустил руку с ножом вперёд, позволив лезвию пройти в сантиметре от своей шеи, и всем телом врезался в Хьюго, обхватив его руками. Они с грохотом рухнули на мокрый пол. Нож вылетел из руки Хьюго и, звякнув, укатился в темноту. Теперь они были на равных. Вернее, в клубящемся клубке из боли, ярости и мокрой одежды. Удар. Ещё удар. Хьюго попал по скуле Вильяма, и мир на мгновение погрузился в багровый туман. Но Вильям в ответ всадил кулак ему прямо в горло. Хьюго захрипел, его глаза вылезли от нехватки воздуха. Он ослабел всего на секунду, но этого хватило. Вильям, собрав последние силы, перекатился, оказавшись сверху. Его кулаки, окровавленные и сбитые в костяшках, обрушились на лицо Хьюго с молчаливой, методичной жестокостью. Не было ни крика, ни злорадства. Только глухой стук кости о кость, только хрипы поверженного врага и тяжёлое, прерывистое дыхание Вильяма. Он бил, пока Хьюго не обмяк, потеряв сознание. Только тогда его руки опустились. Он с трудом поднялся, шатаясь, и отшатнулся от тела. Вся его фигура дышала первобытной мощью и опустошением. Он стоял над ним, промокший, избитый, истекающий кровью, но непобеждённый. И тогда до него донёсся тихий, сдавленный плач. Он медленно, превозмогая головокружение, повернулся к Софи. — Вильям, нет! — это был тонкий, пронзительный крик Софи. Её голос, полный ужаса, пронзил белый шум ярости в его голове. Он замер, его рука дрожала. Он смотрел на Хьюго, который, держась за разбитое лицо, ползал по полу, пытаясь отползти. И потом медленно, очень медленно, повернул голову к Софи. Её глаза умоляли. Не о пощаде к Хьюго, а о нём самом. Чтобы он не переступил ту черту, из-за которой уже нельзя будет вернуться. Дыхание Вильяма вырвалось из груди срывающимся, хриплым стоном. Он не сводил глаз с Хьюго, подошёл и наклонился над ним. — Смотри мне в глаза, — его шёпот был страшнее любого крика. Хьюго, превозмогая боль, поднял на него взгляд, полный животного страха. — Если ты когда-нибудь подойдёшь к ней ближе чем на сто метров, если ты просто посмотришь в её сторону… я не буду разбираться. Я тебя убью. Понял? Хьюго, не в силах вымолвить слово, лишь судорожно кивнул. Вильям выпрямился. Вся ярость разом покинула его, оставив лишь леденящую пустоту и дрожь в коленях. Он, не глядя на поверженного врага, пошёл к Софи. Его промокшие волосы прилипли ко лбу, кровь с разбитой губы текла по подбородку, смешиваясь с дождевой водой. Он молча, дрожащими руками, начал развязывать верёвки, впившиеся в её запястья. Его пальцы не слушались, но он был настойчив. Как только её руки освободились, она бросилась к нему, вцепившись в его мокрую куртку, и разрыдалась, прижимаясь лицом к его груди. — Всё кончено, — прошептал он, обнимая её и гладя по мокрым волосам. — Всё кончено. Я здесь. Он поднял её на руки — легко, словно перо, несмотря на её хрупкость и свою усталость. Она обвила его шею, спрятав лицо у него на плече. И он понёс её прочь из этого ада, навстречу ливню, который омывал их обоих, смывая грязь, кровь и часть той тьмы, что привела их сюда. Они были избиты, промокши до нитки и почти разбиты. Но они были вместе. Он вынес её из мрака заброшки, и мир внезапно ослепил их — резкий свет фар его машины пробивался сквозь завесу утихающего ливня, превращая каждую падающую каплю в серебристую иглу. Он был её якорем, её единственной опорой в этом внезапно сошедшем с ума мире. Он бережно посадил её на тёплый от двигателя капот, но её руки, обвившие его шею, не ослабили хватку. Она вцепилась в него, как тонущий в спасительный жилет, чувствуя под пальцами напряжение его мокрых мышц, стук его сердца, который отдавался и в её собственной груди. В этот момент она поняла с пугающей, всепоглощающей ясностью: она любит его. Так сильно, что это больно. Так безрассудно, что страшно. Так глубоко, что никакие доводы разума, никакое чувство вины или долга не имели больше значения. Они были мокрые насквозь. Его волосы темными прядями прилипли ко лбу, смешавшись с кровью, что алым ручьём стекала из рассеченной брови и разбитой губы. Его руки, всё ещё сжатые в кулаки от недавней ярости, были в ссадинах и грязи. Он снял с себя свою куртку и с такой нежностью, которая контрастировала с его избитым видом, накинул её на её хрупкие, вздрагивающие плечи Софи. Грубая ткань пахла дождём и металлом — запах битвы и спасения. Она подняла руки и прикоснулась к его лицу. Её пальцы, холодные и дрожащие, легли на его окровавленные скулы, осторожно, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и бесценному. Она смотрела ему в глаза, не отрываясь, и в её взгляде не было ни страха, ни отвращения, только бесконечная, бездонная нежность и та самая, запретная, пожирающая их обоих правда. Он смотрел на неё, и в его тёмных, всегда таких напряжённых глазах, была буря из других эмоций — облегчение, что она цела, мучительная забота и такая глубокая, съедающая его изнутри вина, что, казалось, вот-вот разорвёт его грудь. Он не мог больше смотреть ей в глаза. Его лоб, горячий даже сквозь прохладу дождя, прикоснулся к её лбу. Он смотрел вниз, на мокрый асфальт у их ног, его плечи были ссутулены под тяжестью стыда и раскаяния. — Я знаю… — его голос был хриплым, сорванным, едва слышным над шепотом дождя. — Я всё знаю о той ночи… Рэй мне рассказал… Я знаю, ты меня не простишь… Я так сильно виноват… Но я и не прошу прощения… Это не простительно… Я буду… Он был готов на всё — на её ненависть, на её отторжение, на долгие годы искупления. Он был готов просто стоять здесь и дышать одним с ней воздухом, позволять ей держать его лицо в своих руках, как величайшую милость. Он не успел договорить. Её шёпот, тихий, но властный, перебил его. — Заткнись. И прежде чем он осознал, что происходит, её губы нашли его. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это было стремительное, отчаянное столкновение. Приказ. Причастие. Прощение, которого он не смел просить, и признание, которое она больше не могла скрывать. Он застыл на мгновение, его тело напряглось от шока. Разум отказывался верить. Он был готов ждать годами, столетиями, целые жизни, а она подарила ему прощение за одно мгновение. И тогда в нём что-то сорвалось с цепи. Его ответ был немедленным и огненным. Он ответил ей с такой яростью и такой жаждой, что у неё перехватило дыхание. Его руки, окровавленные и грязные, вцепились в её бёдра, прижимая её к капоту с силой, в которой смешались желание, страх её потерять и годы сдерживаемого безумия. Его язык вторгся в её рот, и это был не просто поцелуй, это было слияние, падение, поглощение. Он пил из неё жизнь, а она отдавала её добровольно, отвечая той же страстью, кусая его распухшую губу, чувствуя на языке солоноватый привкус его крови — метку их боли и их общего спасения. Они дышали друг другом, их дыхание сплеталось в облако пара на холодном воздухе. Мокрая ткань её рубашки прилипла к коже, и сквозь неё он чувствовал очертания её тела, каждый изгиб, каждую дрожь. Его куртка соскользнула с её плеч, но им было не до этого. Его руки скользнули под её рубашку, ладони легли на её обнажённую, холодную кожу на спине, и она вскрикнула от неожиданности и наслаждения, вжимаясь в него ещё сильнее. Их поцелуй под стихающим дождем был как землетрясение, сметающее все преграды. Он длился вечность и мгновение одновременно, пока они не оторвались друг от друга, тяжело дыша, их лбы по-прежнему соприкасались. Молча, словно боясь спугнуть хрупкое затишье после бури, он помог ей слезть с капота. Его рука не отпускала её, пальцы сплелись с её пальцами в мокром, грязном, но самом верном рукопожатии. Они сели в машину. Салон наполнился запахом мокрой кожи, дождя и железистым дыханием крови. Он завёл двигатель, и в тишине, нарушаемой лишь шумом обогревателя и стуком капель по крыше, её голос прозвучал тихо, но чётко. — Я так испугалась. Не за себя. А что ты… что с тобой что-то случится. Он сжал её руку сильнее, не сводя глаз с дороги, озарённой фарами. — Я бы позволил ему разорвать меня на куски, если бы это значило, что ты в безопасности. — Не говори так, — её голос дрогнул. — Никогда не говори так. Ты должен быть цел. Ты должен… оставаться со мной. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько обожания, что у неё перехватило дыхание. — Всегда, Софи. Даже если ты прогонишь меня. Я, все равно, всегда буду твоим. Они ехали дальше в тишине. Каждое невольное движение, каждый взгляд, украдкой брошенный в полумраке салона, заставлял сердце биться чаще. Дом встретил их пустотой и тишиной. Родители ещё не вернулись. Дверь закрылась, и они остались одни в прихожей, мокрые, измождённые, но живые. И в этой внезапной тишине и безопасности всё напряжение, вся накопленная годами страсть вырвались на свободу. Софи, не говоря ни слова, взяла его за руку и потянула за собой. Не в его комнату, не в её. Она повела его в ванную. Это было инстинктивно, практично и в то же время невероятно интимно. Свет зажёгся, яркий и безжалостный, выхватывая синяки, ссадины и запекшуюся кровь на его лице и руках. Она заставила его сесть на крышку унитаза и принялась за дело с тихой, сосредоточенной решимостью. Её руки дрожали, когда она раскладывала на полочке бинты, пластыри, пузырёк с перекисью водорода и хлоргексидином. Она смочила ватный диск, и её пальцы, холодные и нежные, коснулись его лица, чтобы зафиксировать его. — Держись, — прошептала она. Она поднесла ватку к глубокой рассеченной брови. И в тот миг, когда антисептик должен был коснуться раны, он резко дёрнулся, вскрикнув с наигранной, театральной болью. — Аааййй! Софи ахнула, отдернув руку, как обожжённая, её глаза наполнились мгновенной паникой и состраданием. — Прости! Я не хотела! А он рассмеялся. Тихо, счастливо, его смех прозвучал хрипло, но без тени мрака. — Шучу я. Мне не больно. Почти. — Дурак! — выдохнула она, и её лицо осветила улыбка, смешанная со слезами облегчения. Она шлёпнула его по плечу, но её прикосновение не было резким — оно было ласковым, полным невысказанной нежности. И с этого момента всё изменилось. Атмосфера в маленькой комнате стала густой, тяжёлой от желания. Каждое её прикосновение уже не было просто медицинской процедурой. Когда она обрабатывала рану на его скуле, её пальцы скользнули по его щеке, по линии челюсти, задерживаясь дольше необходимого. Её дыхание смешивалось с его дыханием. Он сидел неподвижно, его тёмные глаза не отрывались от её лица, от полуоткрытых губ. Затем она сделала нечто, от чего у него перехватило дух. Обрабатывая царапину на его шее, она наклонилась так близко, что её губы почти касались его кожи. Он чувствовал тепло её дыхания, сладкий запах её шампуня, смешанный с дождём. И вместо того чтобы просто протереть рану, она, всё так же глядя ему прямо в глаза, мягко, почти невесомо, подула на повреждённую кожу. Прохладная струя воздуха смешалась с жжением от антисептика, создавая невыносимо чувственную, почти болезненную волну удовольствия. Это был жест такой интимной заботы, такой первобытной нежности, что его сердце заколотилось в груди, как бешеный молот. Он не выдержал. Его рука поднялась и схватила её за запястье. Не грубо, но твёрдо. — Софи… — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. — Если ты не остановишься… я не смогу себя контролировать. Она не отстранилась. Не испугалась. Её грудь тяжело вздымалась, её губы приоткрылись. В её глазах читался не страх, а ответное желание, такое же дикое и безудержное. — Я и не прошу, — прошептала она в ответ, и это тихое признание прозвучало громче любого крика. Он не стал ничего говорить. Слов больше не было нужно. Его руки, сильные и уверенные, несмотря на ссадины, обхватили её талию и легко, как перышко, подняли её, усадив на холодную, гладкую поверхность стиральной машины. Лёгкий вздох вырвался из её губ, но он был тут же поглощён близостью его тела. Теперь она сидела на его уровне, а он стоял между её раздвинутых колен. Он посмотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде была такая смесь обожания и голода, что у неё перехватило дыхание. — Теперь моя очередь обработать твои раны, — прошептал он, и его губы опаляюще горячим шёпотом коснулись её уха. Он медленно, почти ритуально, опустился перед ней на колени. Теперь его лицо было на уровне её бёдер. Пространство между ними стало невыносимо тесным, насыщенным биением двух сердец, готовых вырваться из груди. Его взгляд скользнул вниз, к её иссечённому колену. Алая кровь давно запеклась на фоне белизны кожи, создавая душераздирающий и в то же время прекрасный контраст. Он медленно поднял глаза, поймал её взгляд, полный стыдливого ожидания и трепета, и не отпускал его, пока его пальцы — грубые, с разбитыми костяшками — коснулись кожи гораздо выше её колена. Он не просто дотронулся. Он начал медленное, плавное движение вверх, по внутренней стороне её бедра, к краю тонкого белого чулка. Его прикосновение было настолько лёгким, что больше походило на дуновение, но оно прожигало кожу сквозь ткань, оставляя за собой след из мурашек. Софи невольно закинула голову назад, издав тихий, сдавленный стон, который был громче любого крика в оглушительной тишине ванной. Этот звук, этот признак её слабости и наслаждения, стал для Вильяма катализатором. Он видел, как напряглось его тело, как сжались кулаки, чтобы сохранить хоть каплю контроля. Но его пальцы продолжали свою работу. Он зацепился за тонкий силиконовый край чулка и начал спускать его вниз с мучительно медленной, почти болезненной нежностью. С каждым сантиметром обнажавшейся кожи его дыхание становилось всё тяжелее, горячее. Он чувствовал под пальцами бархатистость её кожи, лёгкую дрожь, пробегавшую по её ноге, и это сводило его с ума. Когда чулок спустился достаточно, обнажив рану, он не сразу взялся за антисептик. Вместо этого он склонился ниже. Его губы, обожжённые её поцелуем, коснулись её кожи — не на колене, а чуть выше. Там, где начиналась мягкая, бархатистая внутренняя поверхность бедра. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй преклонения. Губы были сухими и горячими, прикосновение — мимолётным, но от него по всему её телу пробежала дрожь. Софи ахнула, её пальцы вцепились в холодный металл стиральной машины. Он не останавливался. Его губы поднялись ещё выше, оставляя невидимые метки на её коже. Каждое следующее прикосновение было чуть медленнее, чуть осознаннее, чуть ближе к той скрытой, пылающей тайне, что была спрятана под тонкой тканью её юбки. Воздух выходил из его лёгких горячими струйками, готовя её к следующему прикосновению. — Вильям… — её голос сорвался на стон, когда его губы в очередной раз коснулись её кожи, уже так близко к источнику всего её тепла, что она почувствовала, как всё внутри нее сжимается в сладком, мучительном предвкушении. Он на мгновение замер. Затем он медленно поднял на неё взгляд. Его глаза были почти чёрными от расширившихся зрачков. — Терпи, — его голос прозвучал хрипло, низким, вибрационным шёпотом, который отозвался эхом в самой глубине её существа. — Это только начало. И лишь тогда, насытившись этой мучительной прелюдией, он взял ватный диск. Он смотрел ей прямо в глаза, когда прикоснулся пропитанной перекисью ватой к её ране. Щиплющая холодность заставила её вздрогнуть, но его вторая рука легла на её другое бедро, твёрдо удерживая её на месте, и это прикосновение было горячее любой боли. Он обрабатывал ссадину с той же методичной, доводящей до исступления медлительностью, с какой целовал её кожу. Каждое движение его руки было обещанием — обещанием того, что эта боль скоро сменится совсем другими, запретными ощущениями, и что ночь только начинается. Он закончил обрабатывать рану, и его прикосновения, ещё мгновение назад вызывавшие дрожь сладкого предвкушения, стали практичными и бережными. Он аккуратно наклеил пластырь на её иссечённое колено, и этот простой жест казался теперь невероятно интимным — словно он запечатывал не только рану, но и их общую тайну, их только что рождённую, хрупкую вселенную. Пальцы его не отпустили её ногу сразу. Они задержались на её коже, скользнули чуть выше, под подол её юбки, ощущая под собой бархатистый жар её тела. В воздухе снова запахло грозой — но на этот раз не той, что бушевала на улице, а той, что зрела между ними, густая и электрическая. Его руки, сильные и уверенные, обхватили её бёдра, и он легко, словно она невесомая, спустил её с холодной поверхности стиральной машины на тёплый кафель пола. Они стояли так близко, что она чувствовала каждую мышцу его напряжённого тела, каждый вздох. Он взял её за руку, и их пальцы сплелись в мокром, грязном, но самом верном рукопожатии. Он вёл её из ванной, из этого убежища, где пахло антисептиком и грехом, обратно в реальность. Его взгляд говорил о том, что прелюдия окончена, и сейчас, за этой дверью, начнётся нечто большее.