Слепое пятно

Несмотря на то, что ветер за стенами маленькой охотничьей хижины усиливался, внутри было на удивление тепло. Тут, должно быть, первоклассная теплоизоляция, раз злой Борей не выдул весь уют из нашего маленького мирка. Я проснулась от того, что было жарко. Тело Мадса излучало невероятное количество тепла. Измученный Лауритцен спал крепко и обвивал меня как плющ: его руки прижимали меня к широкой мужской груди, сильное бедро покоилось между моих ног. Судя по пламени в камине, прошло меньше часа. Какое-то время я разглядывала спящего рядом мужчину. Мне до сих пор не верилось, что я могу просто так касаться его. Целовать. Сжимать в объятиях. Я тайно мечтала об этом едва ли не с того дня, как он вернул мне злополучный зонт, забытый в приемной у Хойера. Теперь я могла признаться, что Лауритцен мне небезразличен. Даже очень. Все в нем было гармонично и правильно, почти раздражающе идеально. Как хорошо, что это уравновешивалось сложным характером. Без этого было бы, пожалуй, слишком приторно. Да и странно, если бы человек с его прошлым и таким опытом был бы мил и открыт. Подобное, пожалуй, говорило бы об отсутствии инстинкта самосохранения. Или о глупости. Переведя взгляд на потолок, где меж потемневшими от времени балками плясали рубиновые блики, я перебирала в голове все, что знала о Мадсе. Гордость не давала мне уподобляться всем остальным влюблённым в него офицерам и лезть в личное дело. Во-первых, изложенная там информация не дала бы мне то, что я хотела знать. Во-вторых, мне не хотелось спалиться на своём запросе. Я всегда была наблюдательной, когда речь шла о чьем-то характере. Брошенная матерью, недолюбленная отцом, в юности я, будто бездомная кошка, заискивала, выпрашивала ласку. А чтобы тебя приласкали, а не пнули сапогом, нужно было хорошо разбираться в людях. Конечно, этот навык был запятнан моим странным оптимизмом и верой в чужую честь и порядочность, но работа в полиции потихоньку срывала с моих глаз розовую пелену. Первое, что я заметила о Лауритцене - он ненавидит неопределённость. Получая новое дело, он сразу же выясняет все до малейших деталей. От коллег требует конкретики в отчетах и не любит когда кто-то озвучивает неправдоподобные теории или додумывает. Он пару раз делал мне замечания за то, что я слишком глубоко погружаюсь в анализ ситуации, предлагая теоретические сценарии без крепкой фактической базы. Второе, он не приемлет хаос. Со стороны может показаться, что он не слишком организованный. Несерьезно относится к отчетам и неизбежной для нашей службы бюрократической мишуре. Но, несмотря на частую прокрастинацию в области бумажной работы, у него все всегда готово идеально и в срок. Мадс прагматичен, аккуратен, верит своему чутью и придерживается внутреннего кодекса чести. Чтит законы (иное было бы странно с его должностью). Уважителен к чужим границам, вежлив. Взять, хотя бы, его первую встречу с Сафаа, когда он приложил руку к груди, приветствуя ее, вместо того, чтобы пожать ладонь. Позаботился о том, чтобы уважить ее религиозные взгляды. Стойкий, хорошо воспитанный, с холодным острым умом, Лауритцен, казалось, всегда знал, что делать в любой ситуации. Ну, а его классическая скандинавская внешность и факт прохождения стажировки в ЦРУ делали его и вовсе романтическим героем полицейской драмы. Не зря половина полиции Копенгагена пускали на него слюни. Из разрозненных сплетен, блуждающих по управлению, я также узнала, что у Лауритцена очень теплые отношения с семьей. Вот это меня удивило, как бы неудобно мне было это признавать. Я почти ожидала стандартной схемы “холодная мать” или “отец-тиран”, но это был совершенно не тот случай. Хорошие, заботливые родители, которые гордились сыном. Никакой очевидной драмы. Значит, то, что его сломало, произошло в поздней юности, или в начале его полицейской карьеры. Я вспомнила наш разговор в участке ночью, когда он обьяснил, что его повысили после работы под прикрытием. Это была не та тема, о которой он мог говорить открыто, но у меня внутри крепло подозрение, что его нелюбовь к лифтам как-то связана именно с работой в подполье. Я бы, наверное, даже и не заметила этой особенности, если бы он не поднимался в номер по лестнице каждый раз, когда мы возвращались в отель. А еще, по возможности, в людных местах, он всегда садился так, чтобы его нельзя было застать врасплох со спины. Ему почти болезненно нужно было видеть все входы и выходы и контролировать свое окружение. Но, конкретно это меня не удивляло. Такое поведение было весьма распространено среди полицейских и оперативников, я и себя на подобном ловила. Мысли скакали с одной темы на другую так резво, что разболелась голова. Было странно лежать в одной постели с коллегой и при этом пытаться разобрать его на атомы в своём сознании. “Что бы там не случилось с ним в прошлом,” — подумала я, — “я сделаю все, чтобы прикрыть его спину в будущем”. С этой глупой и самонадеянной мыслью я, наконец-то, снова задремала. *** Забытье не продлилось долго. Сначала я даже не поняла, в чем дело. Показалось, что я уснула в гостиной своей квартиры, забыв поставить телевизор на таймер. Тревожный мужской голос что-то то ли выкрикивал, то ли сердито выговаривал. После того, как рядом со мной кто-то крупно вздрогнул, я, наконец, проснулась. Мадс лежал на спине, выпустив меня из своих объятий. Голова запрокинута, мышцы шеи и плеч сильно напряжены. — Нет, не трожь ее, — просипел он, когда я легонько коснулась его руки. В голосе было столько ярости, что мое сердце пропустило удар. Я никогда не слышала от него подобного тона. — Мадс, проснись, тебе это снится. Никакой реакции. Когтистые лапы кошмара никак не отпускали Лауритцена. Его пальцы начали загребать покрывало, на котором мы спали, будто он подсознательно желал разорвать ткань сна, ухватиться за явь. Имея некоторый опыт с людьми с ПТСР разной степени тяжести, я помнила, что нельзя дергать человека или кричать, чтобы пробудить от кошмара. Потому, подавив изначальный порыв встряхнуть его за плечи, продолжила гладить широкую мужскую ладонь и негромко звать Мадса по имени. — Оставь, оставь ее, не трожь! НЕТ! Его мышцы сокращались, словно он бежал или боролся с кем-то. В моей груди разливалось сочувствие и злость на собственную беспомощность и невозможность прекратить его страдание. — Лауритцен! — позвала я чуть громче, — проснись, это сон. Проснись! Мне было непривычно видеть его таким. Вздрагивающим, беспомощным перед лицом своего страха. Я не знала, что он видел, но до ноющей боли в груди хотела это прекратить. В отчаянной попытке хоть как-то помочь, я провела ладонью по его покрытому испариной лбу, будто сгоняя кошмар как надоедливую птицу. — Мадс, ну же! Мужчина замер, дернулся и открыл глаза. Непонимающий взгляд скользил по потолку, в нем застыл ужас. — Мадс, все хорошо, это… был сон. Я едва ли не сказала “всего лишь сон”, но язык не повернулся. Страх этого большого мужчины был реальным и всепоглощающим. Он разлился по маленькой хижине как чернильная клякса, и даже меня заставил передернуть плечами. Поглаживая Лауритцена по голове, накрыла нас сброшенным ранее одеялом. Теперь мужчина казался ледяным, его грудь быстро вздымалась, руки мелко подрагивали. — Эй…— Я хотела, чтобы он посмотрел на меня. Хотела убедить его, что все прошло, все в порядке. — Прости, — выдавил из себя Мадс. — Прекрати, ты ни в чем не виноват… — Ты не должна была этого видеть, — снова это сухой тон, будто я помарку в отчете нашла, или не вовремя явилась на допрос. — Нет, стоп. Мой голос был сердитым и резким. Это заставило его, наконец, перевести взгляд на меня. — Мы не откатываем ничего назад, я не позволю тебе закрыться от меня подобным образом. Мадс молчит, хмурится, но сцены пережитого ужаса до сих пор слишком свежи. По челюсти ходят желваки, сердце колотится, словно желая вырваться наружу. Меня саму начинает потряхивать. От волнения за него, от страха, что наша близость развалится, как карточный домик. — Если не хочешь об этом говорить, — продолжаю я примирительным тоном, гладя его напряженные плечи, — я не стану ни о чем спрашивать. Но не извиняйся и не отталкивай меня. Пожалуйста. Он боится что-либо сказать, я вижу это по тому, как блестят его глаза. Боится потерять контроль над собой. Зрачок почти полностью заполонил зеленую радужку. Не говоря больше ни слова, я почти ложусь на Мадса, чтобы дотянуться до бутылки воды, стоящей слева возле софы. Откручиваю крышку и заставляю старшего ПА сесть и сделать пару глотков. Его настороженный взгляд впивается мне в лицо. Что он хочет там увидеть? Жалость? Отвращение? Этого не будет. Если жизнь меня чему и научила, так это с уважением относиться к чужим битвам и оставленным в ходе борьбы шрамам. После того, как мы снова улеглись, целую Лауритцена в щеку, обвиваю его торс руками и закидываю ему на талию согнутую ногу. Исполняю роль противострессового утяжеленного одеяла. — Все будет хорошо, — шепчу я, — это был сон, все нормально. Продолжаю увещевать спрятав лицо на его груди. Слушаю, как лихорадочное дыхание замедляется, пульс приходит в норму. Я продолжаю шептать бессвязные фразы утешения, хотя сама уже почти погрузилась в дрему. Все глажу его напряженные руки, когда, наконец, он обнимает меня в ответ и прижимает к себе так, что трещат ребра. — Спасибо, — хрипло шепчет Лауритцен. — Ты не один, ладно? — невпопад отвечаю я сквозь сон. Прежде чем окончательно провалиться в темноту, я слышу горький смешок и ощущаю поцелуй в волосах. А потом наступает утро.