Слепое пятно

Когда я открыла глаза в третий раз, холодная белизна из окон затапливала остывающий дом. Вой метели прекратился. Было так тихо, что дыхание казалось оглушающим, а урчание в наших животах раскатистым как гром. Мадс уже не спал, но лежал с закрытыми глазами, притворяясь. Я взглянула на часы, до будильника, а значит, до встречи с реальным миром, оставалось 25 минут. В любой другой день, я легла бы на продавленную пахнущую пылью подушку и попыталась бы поспать еще немного, но сейчас мне нужно было распутать клубок самобичевания, лежащий рядом. Развеять неоправданный стыд. — Я знаю, что ты не спишь, Мадс, — мой голос хриплый ото сна казался немного обвиняющим. Так не задумывалось, но получилось как получилось. Бледно зеленые глаза уставились на меня, нависающую над старшим ПА на согнутом локте. Прямая густая бровь лениво приподнялась, вопрошая. — Ты хоть немного поспал? Ответом мне стал раздраженный вздох. Большой и грозный зверь под моим боком ненавидел, когда его уличали в человечности. В том, что он считает слабостью. Лауритцен привык, что его все вокруг считают стальным и неприступным, едва ли не роботом. Не знаю, как у него получилось заработать такую репутацию с его явно очень развитой эмпатией. Хотя, может, он ее так неосторожно демонстрировал только нам с Сафаа? — Поспать не вышло,— наконец сказал Мадс, не отводя от меня взгляда, который вдруг начал темнеть. Тонкая белая майка, которую я натянула чтоб не спать совсем уж голой сильно просвечивала, а прохлада ожидавшая нас за пределами шерстяного кокона заставила кожу покрыться мурашками, а соски встать. Их-то мужчина и гипнотизировал, тяжело сглатывая. Я не сдержала ухмылку, и провела по идеальной мужской челюсти ладонью. — И часто тебе снятся плохие сны? — конец моего вопроса немного сбился, потому, что сильная рука мягко но властно притянула меня ближе, заставляя почувствовать занятную утреннюю особенность мужского тела. Или это я так на него влияю? Мадс целовал мою шею и я уже потеряла нить разговора, слушая как кровь в ушах гремит сотней морских прибоев, когда он выдохнул мне в грудь: — Случается пару раз в месяц. Не волнуйся, я постараюсь не мешать тебе в следующий раз. — Мадс, ты мне не мешал вовсе, я… Договорить мне не дали, усадив на плоский подтянутый живот. Веский аргумент против разговоров уперся мне в ягодицу. Что ж, господин старший следователь, в эту игру могут играть двое. Я немного сместилась вниз, чтобы его ствол оказался под моими стремительно влажнеющими складками и провела бедрами туда-сюда. Легко, едва касаясь, но этого хватило, чтобы из всегда настороженного, острого взгляда пропала осмысленность. Вот так мы пробираемся под вашу броню, товарищ старший следователь. — Ты не мешаешь мне, Мадс,— провожу бедрами снова, увеличивая нажим. Беру его ладони и кладу себе на грудь, немного сжимая, — ты не какое-то там неудобство в моей постели. Ты коллега, которого я уважаю, человек, которого я хочу узнать, мужчина, которого я хочу…— в конце фразы подмахиваю бедрами чуть сильнее. Лауритцен стонет, сжимая мою талию, прижимая меня к себе сильнее. Я склоняюсь к нему и впиваюсь в твердые губы жадным поцелуем. Не слишком глубоким, ведь почистить зубы на ночь у нас не было возможности. Тело начинает нестерпимо гореть, требуя продолжения начатого. Но мне нужно убедиться, что меня поняли и услышали, что слова не прошли мимо возбужденного мужского сознания. — Лауритцен, ты меня услышал? — еще одно движение бедрами. Наше нижнее белье уже невыносимо, неприлично мокрое от моих выделений и его предеякулята. Этот факт заводит меня еще сильнее, вызывая в позвоночнике приятную, глубинную щекотку. — Да, — стонет он, сгребая в охапку мои волосы, притягивая меня для нового горячего поцелуя, — Да, Блом, я тебя услышал. Удовлетворенная, я прекращаю пытку и начинаю двигаться быстрее, прижимаясь к его бедрам сильнее. Четкий, выверенный ритм, его твердая плоть идеально задевающая мой клитор, как гитарную струну, его судорожные вздохи и искры в глазах. Широкие, мозолистые ладони, скользящие по моим ребрам. Я вожу пальцами по его скулам, чувствуя, как надо мной нависает желанная волна освобождения. Воздуха не хватает, бедра начинают подрагивать от напряжения и я чувствую, как мышцы пресса Мадса начинают сокращаться. Прежде, чем он кончает с низким, вибрирующим стоном, расколовшим мое сердце, тянется к моей руке и умоляюще кладет ее себе на шею. На его лице такая искренность, такая беззащитность. Глаза прикрыты, брови сведены. Распухшие от моих поцелуев губы приоткрыты, чтобы выпускать судорожные вздохи и стоны. Лучшая в мире музыка. Мои пальцы аккуратно сжимают его шею. Я стараюсь не давить на трахею, когда он сипит: — Пожалуйста… пожалуйста, еще. Я сильнее сжимаю пальцы, сильнее прижимаюсь к его паху, и он кончает, крупно содрогаясь, простонав мое имя. — Гита, о, черт… Провожу своей промежностью по его бедрам еще пару раз и следую за ним. Яркий зимний день меркнет перед моими глазами. Оргазм накатывает на меня девятым валом, поднимаясь откуда-то из глубины моего существа, заполняя каждую клеточку тела. Я становлюсь глухая и слепая на долгое мгновение, а когда прихожу в себя, нахожу, что зажата в кольце любимых рук, прижата к быстро вздымающейся груди, как самая большая в мире драгоценность. Мадс уткнулся мне в висок и глубоко вдыхает запах моих волос. Я стараюсь нормализовать дыхание, но оно сбито до предела. Еще немного, и я начну гипервентилировать. Этот мужчина сводит меня с ума. Между подушками истерично орет будильник на его телефоне. Немного отдышавшись, Лауритцен отключает его и отбрасывает в сторону. — Нужно вставать, — ровно говорю я, спустя несколько долгих минут. — Нужно, — подтверждает старший ПА. Я тяжело вздыхаю, и начинаю, было, соскребать себя с прекрасного мужского торса, когда меня тянут назад. Сдаюсь, опускаюсь ухом на его грудную клетку, слушая барабанный бой сильного сердца, ощущая, как волоски на его груди щекочут мне кожу. Мы молчим еще какое-то время, позволяя эху нашего взаимного удовольствия отгреметь и затихнуть в глубине. Мадс гладит мою спину и бедра, я, как разомлевшая кошка, сжимаю его руками и ногами, как ствол поваленного дерева. — Раньше я принимал антидепрессанты, чтобы лучше спать, — наконец говорит он тихо. — Почему перестал? — осторожно уточняю я, поглаживая его влажную кожу. — Мне не нравилось, каким отстраненным я от них становился. И на либидо влияли. Я поцеловала его плечо. — Раньше, для меня это не особо имело значение. Не смотря на мою репутацию в отделе, я спокойно обходился без интрижек. Но потом я встретил тебя и мне не хотелось объяснять в наш первый раз, что член не встает дольше обычного из-за таблеток. — Я бы совершенно определенно это пережила, — мой голос звучал глухо. Я давала ему пространство, продолжая лежать на нем, не глядя ему в лицо. — Знаю, — он быстро целует мою макушку, — но мне хотелось, чтобы все было правильно, легко. Так, словно я не сломанный. Понимаешь? — Понимаю, но ты не сломанный. Ты человек, а не чашка. Тело Лауритцена напрягается от раздражения. Он не терпит жалости, а я хожу по тонкому льду со своими утешениями. — Ты мне не безразличен, Мадс, — поясняю я,—  и я хочу, чтобы ты делал то, что полезно и хорошо для тебя. Чтобы ты о себе заботился. Хорошо? Теперь я приподняла тяжелую от неги голову и заглянула в колючие зеленые очи. Мадс провел ладонью по моей щеке и я накрыла его руку своей, чтобы задержать эту нежность, запомнить ее. — Кроме того, — добавляю я шепотом, касаясь губами его запястья, — нет ничего красивее кинцуги. Лауритцен издает глухой смешок и накрывает мои губы поцелуем. Его тело снова расслабляется подо мной. Из-за необходимости заехать в отель чтобы принять душ, на работу мы опоздали почти на час.