Слепое пятно

Я многое в Мадсе находила привлекательным: его глубокий, обволакивающий голос, привычку зарывать пальцы в густые русые волосы, когда он волнуется, его идеальное, почти джентльменское воспитание. Список можно было продолжать еще минут двадцать, без паузы для вдоха. Но были также вещи, которые я в нем терпеть не могла. Наверное, я повторяюсь с этим анализом Лауритценовской дихотомии, но, за последние несколько дней, что мы приводили в порядок документацию по делу Беллридж Фриго, мне стало казаться, что я сижу в комнате с молчаливой ледяной глыбой. Он был бесконечно вежлив, приносил мне кофе и пару раз, поздно вечером, когда думал, что я не вижу, прожигал меня задумчивым, почти философским взглядом. И ни слова не говорил не по работе. Едва мы возвращались в отель, вяло переговариваясь втроем с Сафаа, Мадс пользовался преимуществом своих длинных ног и буркнув что-то похожее на “Godnat” растворялся на сумрачной лестнице. На третий день с момента задержания подозреваемых по делу о контрабанде оружия мы, в кои-то веки, возвращались в номера раньше десяти вечера. Лауритцен с Фруде поехали кое-что быстро проверить в судовой документации в порту, а Сафаа хотела лечь пораньше. — Доктор Йозефа предлагала мне выписать еще обезболивающего, но я отказалась. Теперь думаю, что зря, — офицер Мухаммад рассеяно потерла грудь, на которой теперь красовался огромный, похожий на темную кляксу, кровоподтек. Я видела сегодня, когда зашла за Сафаа утром и застала ее за нанесением мази от ушибов. Глядя на неестественную черноту синяка, пятнавшего ее темную нежную кожу, я чувствовала мерзкий холод на загривке. Не дай боги урод решил бы выстрелить выше. — Почему отказалась? — спросила я, нажимая на кнопку вызова лифта. — Честно, не думала, что он будет так болеть. Трещин в ребрах нет, ушиб не такой уж сильный, но фингал болючий и размером с чайное блюдце. Мы неспеша ступали по толстому ковру. Подруга нахмурилась, сетуя на свою недальновидность. Когда ее что-то огорчало, она забавно морщила нос. — У меня есть ибупрофен, я сейчас принесу. — О, ты меня очень выручишь! Лень возвращаться на ресепшн. Я кивнула, а Сафаа, благодарно улыбнувшись, исчезла за дверью в свою комнату. После того, как занесла подруге таблетки, я направилась вниз чтобы спросить о зимнем спа, которое так расхваливали. Идея посидеть под яркими зимними звездами в горячей воде казалась мне едва ли не спасительной. Может, пар наконец расслабит мои окаменевшие мышцы и прогонит ненужные мысли и холод кое-чьей отстраненности. После десяти вечера людей в коридорах почти не было. Я прошмыгнула в раздевалку спа зоны в банном халате, под которым не было ничего, кроме завязанного на груди полотенца. Меня заверили, что сегодня никто больше не запрашивал сюда доступ. Чем ближе я подходила к купальням на открытой площадке, тем сильнее становился изумительный хвойный аромат. Так пах разогретый летним солнцем еловый лес. Как-то, в юности, отец взял меня с собой в Финляндию на неформальный медицинский съезд в Инари. Мы остановились в летнем домике его старого приятеля, на берегу озера. Пока отец пропадал на местной турбазе, обсуждая с финскими и эстонскими коллегами экстренную и полевую хирургию, я с удовольствием с утра до ночи читала книги по криминалистике на лодочном причале у дома, и гуляла по резному, почти прозрачному, сосновому бору. Мы решили продлить нашу поездку и остались на выходные. Отец учил меня ловить рыбу и ориентироваться по компасу в лесу. И хоть я и была почти счастлива, нет-нет да думала о том, что маме бы здесь очень понравилось. И такой папа, веселый, свежий, с мальчишеской улыбкой обрывающий кусты морошки, ей бы тоже безумно понравился. Она ведь видела его таким беззаботным, когда они встречались, верно? Поглощенная воспоминаниями, отозвавшимися в сердце тягучей болью, я не сразу поняла, что вижу, когда распахнула дверь на залитую мягким светом площадку. На меня удивленно смотрели хвойно-зеленые глаза. Мадс сидел в одном из деревянных кресел, недалеко от керосинового обогревателя. Широкие плечи уютно обнимал клетчатый бежевый плед, в руках мужчины красовалась книга. “Квантовая перемотка”, гордо сообщала обложка. — Мадс? — от неожиданности я произнесла его имя с непривычным придыханием, — Что ты тут делаешь? — Дверь была открыта, вот я и решил подышать свежим воздухом, — пожал он плечами, — Говорят, сегодня особенно сильный солнечный ветер. Я подошла к краю широкого навеса и взглянула в звездную бездну над головой. — Я могу уйти, если мешаю…— начал, было, старший ПА. — Нет! — упс, Гита, слишком поспешно и горячечно, разбавляй, — То есть, ты мне не мешаешь. Лауритцен косился на меня с сомнением. Я не хотела, чтобы он уходил. Не хотела, чтобы продолжал бегать от меня, как черт от ладана.   — Думаешь, повезет и увидим Аврору? — уточнила я, чтобы перевести тему. — Надежда есть. “Надежда есть”, повторила я про себя. “А что, если нет ничего, кроме надежды?” Мотнула головой и вернулась к купальне, придерживая полотенце на груди. Внезапно, почувствовала себя уязвимой и неуместной. Лауритцен сидел полностью одетый, в темных джинсах и черном, с золотистыми вкраплениями, шерстяном свитере. Только сейчас, немного отойдя от шока, я заметила на его носу очки в темной черепаховой оправе. Он выглядел как профессор в аудитории. А я как сумасшедшая с голым задом. Спустя долю секунды после того, как эта мысль промелькнула в моей голове, я разозлилась. Это он тут неуместный со своим идиотским самообладанием, с дистанцией, которую он религиозно соблюдает, и с этими раздражающе сексуальными старомодными очками. Я собиралась снять полотенце прежде, чем залезть в бадью. На мгновение, мне это показалось чрезмерным в компании старшего ПА, но он уже и так видел меня обнаженной. Видел, трогал, целовал. — Я воспользуюсь водой, если ты не против, — несмотря на то, что к щекам прилил жар, а сердце собиралось выскочить из груди, голос мой прозвучал ровно, почти скучающе. — Конечно, — Мадс не сводил с меня глаз, тяжело сглотнув. Его отточенная многолетней практикой интуиция явно подсказывала, что я что-то задумала. — Прекрасно, — выдохнула я, поворачиваясь к мужчине спиной и подходя к лесенке в купальню. Взгромоздившись на нее как на сцену, я опустила обе ступни в горячую, душистую воду и театрально раскинула полотенце. За моей спиной старший ПА громко втянул в себя воздух. Оставив белый кусок материи висеть на бортике деревянной бадьи, по самый подбородок погрузилась в воду и придвинулась к дальнему краю купальни, чтобы лучше видеть небо. Краем глаза продолжала наблюдать за ошарашенным мужчиной в кресле. К моему невероятному удивлению, спустя минуту, совершив над собой усилие, Мадс снова уткнулся в книгу. Я вспомнила наш разговор в хижине. Я ведь так ничего и не ответила на его предложение. И честно, так и не знала, что ответить. Но мне хотелось знать, что твориться в его голове и меня злило, что он не пытается поговорить со мной сейчас. Мы впервые за три дня снова остались одни. — Я хочу поговорить о том, что случилось в Нууке. И в хижине, — “Дважды”, добавила я мысленно. — Хорошо, — спокойно согласился Лауритцен, — Давай поговорим. — Почему ты снова от меня отгораживаешься? Не устал еще в тяни-толкай играть? — Я просто не уверен, что ты понимаешь, во что хочешь ввязаться, — его голос звучал ровно, но в глазах читалось предостережение, — А я слишком сильно уважаю тебя, чтобы врать и хорохориться. — Мне кажется, я понимаю, с кем имею дело, — мне захотелось по-детски надуться и скрестить руки на груди. С трудом удержалась. Лауритцен встал и не спеша подошел к купели вплотную. — Правда? —он иронично изогнул бровь, — потому так обиделась, когда я решил перестраховаться и отстранить тебя от расследования? Ауч. Это был удар ниже пояса. — Я думала, что заслуживаю твоего доверия, — выпалила я, и забыв о собственной наготе тоже вскочила. Метнулась к нему, и, спустя секунду, мы почти уперлись друг в друга носами. Это было странно. Я слишком привыкла, что Мадс смотрит на меня сверху вниз, но, благодаря высоте купели, я немного над ним возвышалась. — Ты заслуживаешь моего доверия, — прохрипел он внезапно севшим голосом. Его взгляд скользил по моему лицу, целомудренно не опускаясь ниже сжатых губ, — Но ты слишком хорошо думаешь о некоторых людях и я не мог рисковать операцией. Не мог позволить, чтобы, расслабившись, ты выдала Хойеру что-то важное. Я продолжала прожигать его яростным взглядом, тяжело дыша. — Вот об этом я и говорю, — устало выдохнул Мадс, потерев переносицу, — Я такой. Есть дело, а есть личное, и хоть они могут пересекаться, смешиваться не должны. — Я это понимаю, — упрямо вставила я. Лауритцен насмешливо вскинул подбородок, но через мгновение снова помрачнел. Он смотрел на меня с… нежностью? И затаенной болью. — Сначала тебе так и будет казаться. Сложности характера ты будешь до поры, до времени прощать. Новизна ощущений будет затмевать все неудобства, но это проходит. Однажды ты проснешься и не сможешь вздохнуть от груза неоправдавшихся ожиданий, — старший ПА отвел взгляд, — Я уже достаточно раз видел, как это происходит. Как гаснет искра. — А что если не строить ожиданий? — спросила я. Он хотел что-то сказать, но я подняла руку, останавливая его, — Откуда мы узнаем, получится у нас, или нет, если не попробуем? — Слишком высока цена ошибки, — холодно ответил Мадс, глядя мимо меня. Я неотрывно смотрела ему в лицо. Бесстрастное, только в глазах тоска. Он аккуратно развернул взятое с бортика полотенце и, обернув меня им, как ребенка в бассейне, сказал: — Посмотри на небо, Гита. Я сжала ткань непослушными пальцами и, опустившись на бортик купели, прижалась спиной к груди старшего ПА. Над одетыми в белые ризы холмами, над устланными снегом долинами и над дрожащими огоньками поселения, в бездонном небе плясали полосы чистого света. Насыщенно зеленые, аквамариново-синие, фиолетовые и закатно-розовые. Между ними скользили редкие призрачно-белые ленты. Все вокруг застыло в восхищении и мне казалось, что я могу слышать тонкий перезвон сияющего в небе волшебства. В груди стало тесно, по щекам потекли слезы. Это была красота, которая просто не помещалась в душу. По крайней мере, ощущая на плече почти робкое, сдержанное прикосновение Мадса, я сказала себе, что плачу именно поэтому.