Слепое пятно

В моей жизни точно были дни хуже, чем этот. День, когда исчезла мама. День смерти бабушки. Но тогда было иначе. Исчезновение оставляло надежду на жизнь и возвращение. Уход бабушки был тихим и естественным; закономерным завершением долгой и насыщенной жизни. Сейчас все по-другому. Я сидела одна в гостиной перед телевизором. Не смотрела его, просто не могла вынести давления тишины в пустой квартире. Лауритцену пришлось задержаться в участке, потом он, скорее всего, поедет к себе домой, чтобы хоть немного отдохнуть. В моем сознании проносились события сегодняшнего дня: некоторые возникали в памяти плавно и цельно, другие мелькали как слайды. Золотое, теплое утро. Мадс часто вставал раньше и шел готовить завтрак в надежде выманить меня из сумрачной спальни. В этот раз было так же. Открыв глаза, я слышала успокаивающую возню на кухне и чувствовала аромат кофе, который Лауритцен готовил в гейзерной кофеварке. Сняв с кровати постельное белье, пострадавшее в ходе наших вчерашних экспериментов, я отправилась в ванную чтобы заложить стирку и принять душ. Впереди был прекрасный, солнечный выходной. Я вошла на кухню благоухая сандаловым гелем для душа и мятной зубной пастой. — Привет, smukke! — Я наклонилась к задумчивому Лауритцену, чтобы поцеловать. Еще секунду назад он сосредоточенно хмурился на газету, а теперь лучился радостью, глядя мне в глаза. “Как прирученный, довольный волк”, — пронеслось в моих мыслях. — Доброе утро, дорогая, — до сих пор было непривычно это слышать от него, —Кофе на плите. — Как твои соски? — отчасти, я и правда беспокоилась, что могла переборщить с электростимуляцией вчера, но, по правде, мне просто хотелось вогнать его в краску. И у меня получилось. — Ничего, я выдержу, — ровно ответил старший ПА, угрожающе глядя на меня поверх газеты. Сколько обещания было в этом взоре! Низ моего живота тут же предвкушающе заныл. Я уже была готова отменить все наши планы на день, остаться с Мадсом дома, вернуться в спальню… Мерзкая трель его телефона разрушила эти мечты. После короткого приветствия звонившему, аура вокруг Лауритцена изменилась. Он весь напрягся, словно зверь перед прыжком, переходя в рабочий режим. Мне показалось, что он старался не поднимать на меня глаз. — Конечно, — спокойный, стерильный тон, который я ненавидела от него слышать, — Я сообщу ей. Переминаясь с ноги на ногу, дождалась, когда старший ПА закончит разговор. Иногда у меня складывалось такое ощущение, что работает во всем подразделении только мой мужчина. Неужели нельзя найти для задания, чем бы это не было, кого-то другого? Того же Йоргенсена попросить… Нажав кнопку отбоя Лауритцен еще немного помолчал, рассматривая исцарапанную столешницу. —О чем ты должен мне сообщить? Они не могут попросить кого-то еще, у нас ведь, выходной… — Милая…— голос Мадса совсем непривычно дрогнул, и я застыла с чашкой в руке, — Сядь, пожалуйста. Мужчина стремительно поднялся и отодвинул для меня стул. Опустившись на место, которое секунду назад занимал Мадс, я подняла на него взволнованный взгляд. Случилось что-то страшное. Старший ПА присел передо мной на корточки и очень осторожно взял мои ладони в свои. Я, почему-то, почувствовала себя маленькой девочкой. Мадс смотрел на меня снизу вверх с такой сильной болью в глазах, с таким сожалением, что я показалась себе до ужаса хрупкой. На один страшный, бесконечный миг мне подумалось, что что-то с папой. Спазм сжал горло так сильно, что мне почудилось, я слышу хруст трахеи. Лауритцен, наконец, нашел силы заговорить низким, сочувствующим тоном: — Дорогая, это Хойер. К нему в дом забрались… все очень плохо. После этого память сыпалась, как старая штукатурка. Лауритцен дал мне воды и попросил собираться. Вся его фигура была полна раздражения и вины. Он очень не хотел тащить меня в дом Хойера, но я была там нужна. Июльский день перестал казаться жарким и солнечным. Свет померк и мою квартиру словно наполнил холод подвала. Выудив из шкафа первую попавшуюся черную вещь (ею оказалось шифоновое платье, покупку которого я не помнила), я влезла в нее и лишь потом сообразила, что под эту одежду нужен бюстгальтер. Переодевание и сборы были невероятно раздражающим мероприятием. Все казалось неуместным и неправильным, но явится в дом наставника непричесанной казалось неуважительным. Мадс понимал, что нам придется поехать на место на разных такси, но не хотел оставлять меня сейчас одну надолго, поэтому, одетый и взъерошенный, мерил шагами мою прихожую, ожидая, когда я буду готова. Приехала на место минут на 10 позже, чем старший ПА. Он уже беседовал с экспертами, раздавал указания и, даже, рыкнул на кого-то нерасторопного. Я остановилась в полном людей холле как контуженная сельдь. Моя голова настолько не варила, что я надела под классическое платье ниже колена массивные кроссовки для бега, да еще и без носков. Было стыдно смотреть в лицо Сюзанне. Казалось, я находилась в их доме незаслуженно, лишняя, непрошенная гостья. Четкими эпизодами в моей памяти всплывали только распростертое на полу искалеченное тело и голубые, как две незабудки, полные слез глаза миссис Хойер. Все это сопровождал удушливый, медный запах засыхающей крови. Когда тело моего друга и наставника выносили из дома и погружали в служебную машину коронеров, весь мир стих. Я замерзла. Ужасно замерзла. Нам в глаза светило раскаленное летнее солнце, но его тепло не доходило ни до меня, ни до Могенса, чей, на удивление спокойный, залитый кровью лик я так и видела перед своим внутренним взором. Мадс не решился подойти ко мне при всех в такой момент, но я чувствовала, как его взгляд прожигает мне лопатки. Простит ли он меня, узнав, что в этот момент, я хотела не к нему? Я хотела остановить хмурых, молчаливых мужчин с носилками, сорвать с уже начавшего коченеть тела простынь и встряхнуть могучие плечи, разбудить Хойера от мертвенного сна. Он не мог умереть. Ни с его силой. Ни с его бьющей через край энергией. Такие люди не умирают! Он не мог умереть, бросив Сюзанну с ее сомнениями и страхами, оставив меня с моей виной… Тело, в котором больше не было Могенса Хойера погрузили в машину. Дверцы захлопнулись с оглущающе громким звуком, словно ставя точку. Я до крови прикусила губу, лишь бы не проронить ни слезинки. Остаток мучительного дня прошел как в тумане. Я говорила, двигалась, отчитывалась перед новой рабочей группой, в которую меня включил Мадс. Но у меня было стойкое ощущение, что на аутопсию увезли меня. Я не могла смотреть на Мадса или Сафаа. Они были моими оплотами спокойствия: любимый и подруга. И именно поэтому мне нельзя было расслабляться рядом с ними. Тогда поток слез будет не остановить, тогда эта страшная пустота внутри поглотит меня. Нужно работать. Я опасалась, что Лауритцен пожалеет меня и отстранит от расследования. Досадуя на себя, я вытирала слезы перед зеркалом в туалете участка. Успокоиться никак не получалось, руки и ноги так и оставались ледяными, а изнутри волнами бились рыдания. Словно издеваясь над бесполезными попытками прекратить соленый поток, раздался стук в дверь. — Гита, открой, — тихий, печальный голос Мадса. — Это женский туалет, Лауритцен, — буркнула я. Меньше всего мне хотелось, чтобы он видел меня такой. — Пожалуйста, открой дверь, пока никто не видит. Он не отступит. С его упрямством я прекрасно знакома, потому, психуя, открываю замок на двери так резко, что какая-то мелкая деталь со звоном отлетает на затертый кафель. Стараюсь не смотреть на старшего ПА, с кошачьей грацией просачивающегося в приоткрытую дверь. Его горячие ладони тут же накрывают мои мокрые щеки, поглаживая. Я не хочу на него смотреть, но он сам наклоняется, ловя мой взгляд. Как бы я ни старалась, сдержать всхлип не выходит. Лауритцен прячет меня на своей груди, закрывает ото всех в объятиях. Это вообще нормально, что мне с ним так хорошо? Даже сейчас. Я минут десять поливала слезами его рубашку, пока, наконец, не смогла вдохнуть. — Прости, — прошептала я, — это так глупо! Еще подумаешь, что у меня нервный срыв и отстранишь меня. Проговорила это как можно более легкомысленно, но он видел меня насквозь. — Боюсь, я не собираюсь отстранять тебя, — Мадс завел выбившуюся прядь за мое ухо, — Ты нужна мне. Я кивнула и отстранилась. Лауритцен тут же отпустил. Повернувшись к зеркалу, я постаралась привести себя в порядок. Мадс прислушался, нет ли кого в коридоре, прежде чем выйти. — Эй, — позвал он, уже взявшись за дверную ручку. — Да? — Ты имеешь право на скорбь. Вы были близки, он был важен для тебя, и ты имеешь право любить его не смотря ни на что. Это не делает тебя слабой или непрофессиональной. Сказав это Мадс выходит. А я продолжаю смотреть в зеркало, на место на добрых 20 сантиметров выше моей головы, где секунду назад отражалось его лицо. *** Стук в дверь вырвал меня из воспоминаний. Я врала себе, что никого не жду, но сердце пропустило удар от внезапного укола надежды. Как бы мне хотелось, чтобы это был Лауритцен. Идя по коридору я успела подумать о том, что Мадс разозлится, поняв, что я так ничего и не ела с обеда. Он пытался засунуть в меня смёрреброд так, чтобы не привлечь внимание коллег, но я упорно пила только кофе. Дверь открылась с привычным скрипом. Я запоздало подумала, что нужно было посмотреть в глазок, но сожалеть о беспечности было поздно. — П-папа? Лауст Блом стоял на широкой лестничной клетке в как всегда аккуратно выглаженной рубашке. От него пахло антисептиком и пчелиным воском, и этот запах всегда переносил меня в детство. — Гита, я видел новости…Ты была в репортаже об убитом комиссаре. Я крепко зажмурилась. Мне было все равно, что меня, разбитую и бледную, транслировали по национальному телевидению, но мне, почему-то вдруг стало неприятно, что такой меня видел отец. Все же, его нежелание поговорить о маме заставляло меня отгораживаться и не желать показывать ему свою уязвимость. — Я знаю, как много он для тебя значил. Мне очень жаль, доченька. Такого я не ожидала. Отец не одобрял мою работу в полиции и отвергал все, что было с ней связано. Я так и не рассказала ему про Мадса потому, что если он и его окатит презрением, это ударит по мне больнее всего прочего. Тот факт, что он, внезапно, признал мое право на эмоции после долгих лет ворчания о моей “ранимости”, да еще в таком контексте, шокировал меня. — Хочешь… поговорить? — один из лучших хирургов Копенгагена неловко провел пальцами по седым, сильно отросшим волосам. От моего ответа зависело, начнем ли мы сближаться, или так и останемся, по-сути, незнакомцами. Он сделал первый шаг. И я шагнула на встречу. Буквально. Прижатая к отцовской груди я не могла сдерживать слезы и редкие всхлипы. Я не хотела плакать, но боль должна была выйти. — Девочка моя… Папа гладил мои плечи, подталкивая в глубь квартиры. Усадив меня за кухонный стол, он налил стакан воды и стал расспрашивать о жизни комиссара и грядущих похоронах. Он не спрашивал о том, как нашли Хойера, или кто с ним это сделал, и я была благодарна за это. Тактичные вопросы были частью папиной профессиональной жизни, и сейчас он применял ко мне те же приемы, что и к безутешным родственникам своих пациентов. Я не была против. Мы проговорили около часа, но уже было довольно поздно. Поцеловав меня в лоб на прощание, папа попросил звонить, если что, и исчез в ночной прохладе. Я вернулась в гостиную, глядя на темное звездное небо за окном. В голове было гулко и пусто, а в груди странно саднило, как после долгого кашля. От мысли, что нужно лечь спать внутри поднялась паника. Лежать в тишине, не двигаться, остаться наедине со своими мыслями… Чтобы оттянуть этот момент, я включила аудиокнигу, которую мы с Мадсом слушали в Сулуулике и пошла в душ. Методичные, знакомые действия напоминали ритуал и заставляли концентрироваться на задаче и не думать обо всем и сразу. Особенно, когда дело дошло до нанесения кремов, которые советовала мне Янни. Тут была важна последовательность. Нанося сыворотку для кожи вокруг глаз я тяжело вздохнула. Подруга выдала мне ее чтобы уменьшить синяки под глазами… все равно не поможет, мне бы начать спать нормально. В квартире было душно и я открыла окна в спальне. Глядя, как надуваются и опадают от сквозняка белые газовые занавески, я слушала приятный голос нарратора, но думала вовсе не о сюжете книги, а о том, как было спокойно в сильных руках Мадса. Как его запах прогонял из головы все дурные мысли, а вечное, ледяное спокойствие заставляло монстров залезть обратно в шкаф. И даже несмотря на то, что любой шкаф с монстрами придется распахнуть, хорошо иметь отсрочку, один-единственный спокойный вечер среди хаоса. Стоя на кухне, заваривая мятный чай я особенно остро ощутила враждебность навалившейся тишины. Первая книга в цикле была дослушана, и нужно было переключить на следующую часть, чтобы не сойти с ума. Звук пришедшего сообщения наполнил мой рот желчью. Час ночи, никто не присылает хорошие новости в такое время. Заставить себя вернуться в спальню и взять телефон стоило титанических усилий. Я все никак не могла осознать и обработать все, что случилось за последние сутки, у меня не было моральных сил на следующую катастрофу. “Спишь?” — сообщение пришло от Мадса. “Нет” “Открой дверь” Я даже не сразу поняла, что вообще читаю. Но когда усталый мозг расшифровал слова, рванула к дверям поскальзываясь на паркете. Неужели я так сильно хотела его утешающего присутствия, что материализовала Лауритцена под своей дверью? Когда я, наконец, открыла все замки, сонный Лауритцен переступил порог заключая меня в объятия. Он был в застиранной футболке, в которой обычно, спал. Волосы все еще влажные после душа, а запах дезодоранта настолько сильный, что я несколько раз чихнула. Это все было настолько родным и знакомым! От радости, вспыхнувшей в душе, стало почти неловко. Накрыло странное чувство, словно мы не несколько часов назад расстались, а вечность, а то и две. — Я думала, ты захочешь отдохнуть дома, — прошептала я Мадсу в шею. — Мне было не уснуть, зная, что ты здесь одна после такого адского дня, — Лауритцен привалился к закрытой двери, утягивая меня за собой, — Невыносимо знать, что тебе больно. Закрыв замок в попытке отрезать внешний мир, я последовала за Лауритценом в спальню. Этот мужчина мог спать даже стоя, как лошадь, и сейчас он двигался на чистом автопилоте. Он упал на подушки и притянул меня под теплый твердый бок. Мадс, кажется, уснул мгновенно, но я даже не успела испугаться, что мы со зловещей тишиной остались один на один. Присутствие моего ручного волка, его дыхание, разогнало злые тени по углам. Засыпая, я все еще чувствовала, как пальцы мужчины нежно гладят мои волосы во сне.