Слепое пятно

Я добавила фрагмент к предыдущей части, прочитайте, если еще не видели. К этой части, скорее всего, тоже будут добавляться разделы. Я не уверена, приходят ли о таком оповещения. *** Моя беспечность однозначно однажды меня убьет. Профессия требует, чтобы я проверяла все, что кажется подозрительным, и, со временем, это становится второй натурой. Чертой, которую невозможно побороть. Заметив темную фигуру на противоположной стороне улицы я бездумно рванула к ней. Что может случится в мирном районе средь бела дня? Однако, глядя на татуированную шею возникшего рядом мужчины, я ощутила крупные мурашки, расползавшиеся по телу. Резкий запах духов рывком перенес меня в прошлое. Это тот же человек, которого я видела возле полицейского управления семь месяцев назад. Я знала ответ еще до того, как задала вопрос, но он все-равно вырвался. — Кто ты такой? — Ты должна уже знать. — О… — стены переулка начинают давить. Мир затихает. — Мать назвала меня Один. Друзья зовут меня О, — холодный, насмешливый тон. Ленивый и опасный. — Один… Смешно. До того, как я начала служить в полиции, подобный типаж мне нравился. Кожа, татуировки, запах пожара. Ледяной, бритвенно-острый взгляд. У Одина и Мадса было что-то общее. Холодный ум. Сила. Умение организовывать людей и управлять ими. Только Мадс не был психопатом и терпеть не мог чужую боль. Перед внутренним взором промелькнули раздробленные пальцы Хойера. — Знаешь, почему я здесь? — чуть хриплый голос вернул меян в реальность. Вариантов немного. Ощущение льда под кожей становится почти невыносимым. — Кто-то что-то натворил, и это привело тебя ко мне? — пролепетала я. Старалась звучать непринужденно, но, судя по тонкой ухмылке на бледном лице, у меня не вышло. Один смотрел на меня как удав на зайца. Глупого, любопытного зайца. Откуда то сбоку раздался звон стекла, и напряженный взгляд мужчины на секунду метнулся к источнику шума. Шанс. Нужно что-то делать. Я рванула прочь так быстро, как только могла. Мышцы работали на износ, в боку кололо, но о том, чтобы замедлиться, не могло быть и речи. Паника стучала в висках отбойным молотком, стопы так размашисто били по асфальту, что по всему телу шла болезненная вибрация. В ушах шумела кровь и ветер. Уже у входа в метро, судорожно оглядываясь и ощущая, как ползет вверх по горлу мутный ком тошноты, я затормозила и достала из кармана телефон. “Мадс меня убьет”, — звенела в голове единственная мысль. Лауритцен приехал на служебной машине, челюсти сжаты так крепко, что, казалось, я слышала скрип зубов. Оглядев меня с головы до ног, Мадс коснулся моего подбородка и заглянул в глаза. — Порядок? — спросил он хрипло. Я кивнула. — Тогда в машину, живо. Мы ехали в сторону участка. Старший ПА вел машину четко и уверенно, но при этом не переставал бросать на меня нечитаемые взгляды. Я считала, сколько раз замечу, как по сильной челюсти прокатятся желваки. — Черт возьми, — выдохнул Мадс на полпути, делая резкий поворот в неположенном месте. Мы развернулись. Я все еще не задавала вопросов. Сердце продолжало колотиться где-то в горле, а силы, внезапно, совсем иссякли. Захотелось прилечь. Мы остановились у дома Лауритцена. Я вышла из машины и он распахнул для меня дверь подъезда. Едва войдя в квартиру вслед за мной, мужчина прижал меня к себе и стоял так несколько минут, вдыхая запах моих волос. Потом повел меня в гостиную не переставая касаться меня. — Расскажи мне все еще раз. В деталях.

***

В тот вечер Мадс не отпустил меня домой. В участок мы тоже не вернулись. Заказали ужин и поработали из его гостиной, еще раз просматривая все имеющиеся материалы. Я рассказала все, что удалось выяснить о Джимми и Сильвестре, но данных было чудовищно мало. — Учитывая выводы дилера о том, что оба парня работали на Воронов… Думаю, нам нужно скорее их отыскать. Мадс хмуро кивнул и устало потер глаза. — Если они все еще живы. Нужно отдохнуть. Идем в душ и спать. От нас сегодня больше не будет толку. Я фыркнула, растягивая окаменевшие мышцы спины. — А в душ вместе пойдем? Чтобы воду сэкономить? — Чтобы я еще раз осмотрел тебя на предмет повреждений и убедился, что ты мне не снишься. Это должно было быть шуткой. Но серьезность тона и остатки страха, плескавшиеся на дне его глаз, не дали мне посмеяться и отмахнуться. Или даже ответить на эту фразу подколом. — Хорошо, — ответила я, тяжело сглотнув. Лауритцен любил раздевать меня. Настолько, что часто мягко не позволял мне разоблачаться самой. Мне это нравилось. Заведя меня в ванну, он включил и отрегулировал воду, а затем повернулся ко мне. У меня возникло желание включить музыку. Тишина и спокойный нефритовый взгляд делали момент слишком густым. Терпким. Напряженным. Но Мадс не из тех парней, которые врубают “музыку для секса”. В моменты нашей близости он отсекал все отвлекающие факторы. Этот мужчина боялся за меня. Безумно, до боли. И от этого становилось одновременно до одури приятно и… стыдно. Его все понимающие глаза внимательно смотрели мне в лицо. Комната наполнялась паром. Лауритцен подошел ко мне вплотную и провел пальцами по моим волосам, снимая резинку, массируя скальп. За шиворот посыпались острые мурашки. Положив ладони ему на талию, я едва не мурчала в его руках. Мадс медленно скользнул пальцами по шее и стал разминать мои напряженные плечи. Провел по пуговицам форменной блузки, легко их расстегивая. Снимая с меня синюю ткань, он с нажимом прошелся ладонями по моим рукам, а после огладил ребра и спину, расстегивая бюстгальтер. Когда он опустился передо мной на колени, стягивая с меня брюки, уже было трудно дышать. Но я не понимала, от влажного банного жара, наполнившего комнату, или от трепета. Одежда была аккуратно уложена на стиральную машинку в углу, меня мягко подтолкнули под упругие горячие струи. Мадс разделся быстро и стал за моей спиной, выдавливая на широкие ладони пахнущий можжевельником гель для душа. — Это классической мужское средство 10 в одном? — хихикнула я. Больше не могла выносить ритуальную торжественность момента, — И бороду помыть, и машину? — Ага, — легко согласился старший ПА, взбивая пену на мочалке, — Жаль, только, что даже это средство не смоет с одной бойкой полицейской ассистентки тягу к неприятностям. Я фыркнула, но больше ничего не сказала. Мягкие касания его рук лишили меня возможности связывать слова в предложения. Да и зачем что-то произносить, когда самое важное мне рассказывали его прикосновения? Покрытая пеной от подбородка до пят, я развернулась и отобрала у него губку. Намыливая широкие плечи, я встала на носочки и прижалась к Мадсу всем телом. Заглянула ему в глаза. Провела пальцем по впалой щеке. — Я люблю тебя, Мадс. Эти слова вырвались из меня. Словно что-то в глубине души созрело и треснуло, выпуская семена. Старший ПА замер на секунду, ловя мой взгляд, а потом погладил меня по лицу. На губах Мадса играла нежная улыбка, когда он склонился ко мне, прижимаясь своим лбом к моему. — Я люблю тебя, Гита, — низко, почти шепотом. Но его ответ прокатился по всему моему существу, как лавина. На нас лилась успокаивающе-горячая вода, Мадс мыл мне волосы специально купленным для меня шампунем, а я радовалась, что он не видит моих слез. Облегчение от моего внезапного признания отзывалось тянущей, гулкой болью в груди.

***

Чем ближе был день похорон, тем сильнее росло напряжение. Тени под моими глазами могли соперничать с синевой космоса, Мадс выглядел осунувшимся и раздраженным, а Рита и остальные члены команды с каждой новой зацепкой становились все мрачнее. Никто не обсуждал это при мне, но чем больше команда узнавала о Хойере, тем меньше теплых чувств к нему испытывала. Я не могла осуждать их: в каждом нахмуренном лбу, в каждой удивленно вскинутой брови я узнавала собственную растерянность, собственное нежелание признать правду. Накануне погребения Мадс ночевал дома, а я не могла сомкнуть глаз. В голове крутились сотни мыслей, тысячи воспоминаний. Все улыбки Могенса, его шутки, непоколебимая наставническая поддержка. Он никогда не упрекал меня ни за что, никогда не пенял прошлыми ошибками, не злился и не смеялся надо мной. Не обесценивал мои чувства и мысли. Но, но… Неужели я настолько хотела найти небезразличного отца, что просто не замечала ни одного красного флага? Это заставляло меня ненавидеть себя. Когда я уже перестану вести себя как брошенная и забытая маленькая девочка, и стану, наконец, взрослой женщиной? Утро раздавило меня ярким лимонным светом. Бледная и осунувшаяся, я выглядела на десять лет старше, чем была. Кусок не лез в горло, и после трех чашек кофе желудок горел, словно я проглотила батарейку. Несколько сочувствующих взглядов таксиста, брошенных в зеркало заднего вида опустили настроение еще ниже. Я приехала впритык к началу церемонии, чтобы ни с кем не говорить, и стала в самом конце процессии. Несмотря на небольшую соломенную шляпу, одолженную у Саги, и на темные очки в пол лица, зеленые искры Лауритценовских глаз нашли меня безошибочно. Голова была словно ватой набита, желудок скрутился в узел и я не могла перестать лить жгучие, злые слезы, но под взглядом Мадса все на секунду отступило, словно меня омыла чистая, теплая волна. Мой мужчина был среди несущих гроб. Самый младший по званию, среди удостоенных чести. Когда церемония закончилась я хотела найти Мадса и как можно скорее уйти. В насмешку над моими попытками оставаться незамеченной, люди поворачивались в мою сторону как стрелки компаса, указующие на север. По толпе то и дело проходили шепотки: “Это же протеже комиссара”. “Смотри, как похудела, бедная девочка!” “Они были очень близки, Сюзанна говорила…” — Гита! — я вздрогнула при звуке грудного голоса миссис Хойер, — Дорогая, я боялась, что ты не пришла! Почему не села рядом? Теперь на меня смотрели все. Через толпу ко мне настойчиво продирался Мадс. — Это ведь место для семьи и друзей. Я не хотела мешать, — фраза прозвучала тихо и хрипло, но разнеслась над головами всех присутствующих. Как и ответ Сюзанны. — Ты и есть семья, милая девочка, ты ведь была Могенсу как дочь! Я машинально сжала руку миссис Хойер. Со стороны казалось, это был жест поддержки для вдовы, но на самом деле, мне на мгновение показалось, что я тону. По лицу Сюзанны потекли слезы, и ее тут же обступили сочувствующие, подхватывая под тонкие руки и уводя к машинам. Как королева с верной свитой, она плыла по волнам своего горя с почти кинематографичным изяществом. Это был уже второй раз, когда я отметила странную театральность ее скорби. “Все переживают горе по-разному. Если Сюзанна не пухнет от слез как ты, это не значит, что ей менее больно”, — одернула я себя. Когда мне на плечо опустилась горячая ладонь, я крупно вздрогнула от неожиданности. Мадс уже пару минут наблюдал за мной, но только сейчас решил прервать мою задумчивость. — Хочешь пойти на поминки? Или лучше домой? Я задумалась, уставившись невидящим взором на его черный галстук. Легкий летний ветерок трепал полупрозрачные широкие рукава моей блузки, погода была издевательски прекрасной. — Давай пойдем? Ради Сюзанны? — Мадс склонил голову, чтобы заглянуть мне в глаза. Посмотри кто на нас сейчас, сразу бы догадались, что мы спим вместе. — Прости, я не думаю, что выдержу, — провела по лицу рукой, словно силясь стереть густую усталость, что навалилась на меня в один миг, — Мне нужно пройтись, проветриться, подумать в одиночестве. Лауритцен нахмурил брови, но кивнул. Незаметно взял мою ладонь и нежно провел по ней пальцами. — Пиши, если что. Я вернусь в участок, немного поработаю, но приду, если буду нужен. “Ты всегда мне нужен”, — пронеслось в моей голлове. Но фраза показалась слишком пафосной, чтобы сказать ее вслух. Вместо этого, я сжала его пальцы и слабо улыбнулась, — Увидимся позже, Мадс. Я брела по улицам стараясь не думать ни о чем, но спутанная пряжа мыслей цеплялась за волосы, грозила меня задушить. Пару раз мне приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Я почти бежала в тщетной попытке уйти от самой себя. Завернув за угол у “Синего Чарли” скользнула взглядом по взволнованной толпе. Годы полицейской работы не позволили просто пройти мимо, и я направилась к сердцу возмущения. Неподалеку лежал смутно-знакомый велосипед. На выдвинутом в центр тротуара плетеном кресле сидела Альба, прижимая к груди культю. Протез руки лежал на ее дрожащих коленях. Сидящий перед ней на корточках мужчина протягивал ей стакан воды и мягко убеждал охваченную паникой девушку, что все будет хорошо. — Альба? — удивленно выдохнула я, — Что случилось? Ты в порядке? — Гита! — Ее голос дрожал, глаза наполнились слезами, — Гита, он мертв! Я знаю, он умер! Ее слова эхом разносились по моему вмиг опустевшему сознанию. В виске застучал один-единственный вопрос: “Кто еще?”.