Токийский джем

      Воздух в магазинчике Джисона всегда пах старыми книгами, дорогим кофе и лёгкой, необъяснимой магией. Сегодня, однако, он был наполнен ещё и настойчивым голосом молодого японца, который уже пятнадцать минут не отходил от кассы.       — ...и я просто обожаю вашу подборку по японскому сюрреализму, — говорил он, уверенно опираясь локтем о стойку и сверкая безупречной улыбкой. Он был одет с тщательной небрежностью, которая стоила больше, чем весь недельный заработок Джисона. — Вы должны быть невероятно начитанны. Мне бы хотелось как-нибудь обсудить это, допустим, за бокалом вина. Я знаю отличное место неподалёку.       Джисон, стоя за кассой, улыбался вежливой, немного отстранённой улыбкой хозяина, который пытается не спугнуть покупателя, но уже мысленно составляет план побега.              — Я рад, что вам нравится подборка, — ответил он, перекладывая стопку книг с места на место. — Его рекомендации всегда были гениальны.       — «Его»? — бровь мужчины поползла вверх.       — Мои, — поправился Джисон, но было поздно.       Покупатель ухмыльнулся, поняв это как игру.       — Тем более. Итак, что насчёт вина? Сегодня вечером? Я настаиваю.       В этот момент колокольчик над дверью прозвенел с особой, ледяной резкостью. В проёме возник Минхо. Он был в своём обычном all-black attire — на этот раз длинное пальто и идеально сидящие брюки, — но сегодня к нему добавились узкие очки с тёмными линзами, скрывающими взгляд. Он замер на пороге, снял очки, и его острый, оценивающий взгляд скользнул по покупателю, от макушки до брендовых кроссовок, словно фиксируя все его недостатки.       — Джисон, amore mio, — его голос прозвучал, как скольжение лезвия по шёлку — мягко, но с недвусмысленной угрозой. — Я прошёл через полгорода, спасаясь от нападения стаи особенно назойливых голубей, исполняющих синхронное плавание в луже. Я надеялся найти здесь убежище, но, вижу, ты уже занят... обсуждением винной карты.       Он шёл вглубь магазина, его движения были бесшумными и плавными. Он не смотрел на мужчину, он просто разместился в пространстве, как будто всегда здесь стоял, а покупатель был лишь временным и несколько раздражающим элементом декора.       Незнакомец, почувствовав лёгкое замешательство, но не желая сдаваться, повернулся к нему.       — О, мы как раз... — начал он.       — Мы как раз ничего, — мягко, но не допуская возражений, перебил его Минхо, наконец обращая на него свой взгляд. В его глазах не было злобы. Была лишь холодная, безразличная скука, которая ранила куда сильнее. — Вы, я полагаю, восхищаетесь подборкой по сюрреализму? Прекрасный выбор. Особенно учитывая, что треть книг там — позднейшие репринты с ужасающим качеством печати, а оригинальное издание Абэ здесь лишь для того, чтобы пылиться и создавать видимость глубины. — Он повернулся к Джисону с лёгкой укоризной. — Amore, я же просил тебя убрать этот кошмар с глаз долой. Джисон, едва сдерживая смех, развёл руками.       — Но он создаёт атмосферу!       — Он создаёт впечатление, что владелец не разбирается в книгах, — парировал Минхо, и его взгляд снова скользнул по покупателю. — Но вы, конечно, не заметили такой мелочи. Вы были слишком увлечены... предложением вина.       Мужчина покраснел. Атмосфера в магазине из лёгкой и флиртующей вдруг стала неловкой и неудобной.       — Я просто... ценитель, — пробормотал он.       — О, несомненно, — голос Минхо стал сладким, как яд. — Ценитель. Вина, дизайнерской обуви и, внезапно, японского сюрреализма. Удивительно разностороннее увлечение. Позвольте дать вам совет, как ценитель ценителю. — Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла молодого человека. — Вино из того места, что вы имели в виду, отдаёт пробкой. А их сомелье путает Бургундию с Бордо. Вы бы не хотели ударить в грязь лицом перед своим... собеседником.       Он произнёс последнее слово с такой лёгкой, язвительной интонацией, что у того затряслись руки.       — Я... мне пора, — выдохнул клиент, отступая к выходу. — Спасибо за... совет.       — Всегда рад помочь искреннему ценителю, — Минхо вежливо кивнул, и его взгляд был абсолютно непроницаемым.       Дверь захлопнулась. В магазине повисла тишина.       Джисон облокотился на прилавок, его плечи тряслись от беззвучного смеха.       — «Стая голубей, исполняющих синхронное плавание»? — выдохнул он. — Это новый уровень даже для тебя.       Минхо снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку.       — Они и правда были очень назойливы. И синхронность их движений наводила на мысль о вмешательстве высшего разума. Или очень амбициозного дрессировщика. — Он подошёл к прилавку и, наконец, посмотрел на Джисона. В его глазах не осталось и следа от прежнего холода. — Ты мог бы и сам его отшить.       — А зачем? — Джисон улыбнулся, пододвигая ему чашку с уже налитым кофе. — Мне же нужно было дождаться своего личного секьюрити-вампира. It's much more entertaining. К тому же, я люблю смотреть, как ты работаешь. Это как наблюдать за тем, как мастерски и элегантно кто-то давит букашек.       Минхо принял чашку, его пальцы ненадолго коснулись пальцев Джисона.       — Я не давил букашек. Я просто... внёс ясность в культурный контекст. — Он сделал глоток и поморщился. — И напомнил тебе, что этот кофе — отвратителен.       — Но ты же его пьёшь, — заметил Джисон.       — Потому что ты его принёс, — парировал Минхо, отставляя чашку. — Это единственная причина. Запомни это.       В его голосе не было ни капли иронии. Только констатация факта. И в тишине книжного магазина это прозвучало куда громче любой клятвы, данной под звёздами средневекового Неаполя. Он не ревновал. Он просто заявлял права. Своим собственным, ядовитым и бесконечно преданным образом.       Воздух в «Infernal Pages» постепенно вернулся в норму, снова наполнившись уютным запахом старой бумаги и пыли. Назойливый поклонник был забыт, как дурной сон. Джисон, всё ещё с лёгкой улыбкой на губах, принялся расставлять по местам книги, перевёрнутые не то из-за его врождённой неуклюжести, не то во время его поспешного бегства от покупателя. Минхо, сделав своё дело, устроился в глубоком кресле в углу, уставившись в окно на суетливую улицу, как будто и не было только что произнесённой декларации о собственности.       Именно тогда дверь снова открылась. На этот раз вошла пожилая женщина с тележкой, доверху забитой книгами. Она выглядела растерянной и немного грустной.       — Простите, — тихо сказала она, обращаясь к Джисону. — Мой сын... он уезжает учиться за границу. Попросил разобрать его библиотеку. Сказал, что всё это... мусор. Может, вы найдёте что-то стоящее?       Джисон, всегда мягкий к таким вещам, кивнул и помог ей выгрузить стопки на прилавок. Это была типичная подборка молодого интеллектуала: модная нон-фикшн литература, пара романов-бестселлеров и, на самом дне, несколько ярких, глянцевых сборников — «Красивые цитаты для постинга», «Поэзия для сторис».       Джисон машинально перебирал их, вежливо кивая, пока женщина благодарила его и уходила. Он уже собирался отнести всю стопку в раздел «букинистика по 100 иен», как его пальцы коснулись одного из сборников.       И он замер.       Книга была совсем новой, ещё пахла свежей типографской краской. Яркая обложка, на которой были изображены стилизованные под акварель крылья и цитата каллиграфическим начертанием: «Ты — весь мой свет». Совершенно безвкусно. Совершенно обыденно.       Но от неё исходила волна.       Не энергия в привычном смысле. Не магия и не проклятие. Это было что-то иное — навязчивое, сладковатое, липкое. Оно не било в лицо, а обволакивало, пытаясь просочиться под кожу, в сознание. Оно напоминало самый дешёвый, приторный парфюм, которым пытаются заглушить запах тления.       Демоническая сущность Джисона, обычно спящая глубоко внутри, встрепенулась и взвыла тихим, внутренним воем тревоги. Это было отвратительно. Это было... неправильно.       В тот же миг Минхо резко поднял голову. Он сидел в десяти метрах, но его вампирское чутьё, обострённое до предела, уловило нарушение.       — Что это? — его голос прозвучал резко, без обычной ленивой протяжности. Он уже стоял и медленно приближался к прилавку, его нос сморщился, будто от запаха гари. — Джисон? Что ты принёс?       — Я... ничего, — Джисон с отвращением отодвинул книгу, как отодвигают дохлого насекомого. — Какая-то... дрянь. Сборник цитат. Но от неё…       — ...разит безысходностью, — закончил за него Минхо, остановившись по другую сторону прилавка. Он не смотрел на книгу. Он смотрел на пространство вокруг неё, его взгляд стал острым, аналитическим. — Почему вокруг неё всё вибрирует?       — Не знаю, но чувствую, что кто-то… будто попытался заключить всю пошлость и пустоту современного мира в картонную обложку. И у него почти получилось.       Минхо, наконец, посмотрел на сам объект. Его губы изогнулись в гримасе брезгливости.       — «Ты — весь мой свет», — прочёл он вслух название с убийственной интонацией, от которой даже у Джисона по коже пробежали мурашки. — Как трогательно. И абсолютно бессмысленно. Это и есть источник этого... этого вибрационного смога?       Джисон молча кивнул. Он чувствовал, как древняя, могущественная часть его сущности требует уничтожить эту вещь, стереть её в пыль, чтобы очистить пространство. Не прикасаясь к книге, он наклонился ближе, провёл ладонью над обложкой, словно ощупывая невидимые границы энергии.       — Это не случайность, — прошептал он, и в его голосе зазвучали ноты, которых Минхо не слышал с тех пор, как они столкнулись с культом, пытавшимся призвать древнего бога в викторианском Лондоне. — Это сделано. Намеренно. Это... семя. Семя идеального, выхолощенного, абсолютно послушного порядка. And it’s planted here.       Он выпрямился, и его глаза встретились с взглядом Минхо. В них не было ни сарказма, ни привычной усталости. Была холодная, собранная ярость учёного, нашедшего опасный вирус.       — Те самые «ритуалы и правила», о котором мы говорили недавно с Ямадзаки-сан… Кажется, у них появился голос. И они очень хотят, чтобы их услышали.       Минхо отступил на шаг, взглянув в последний раз на книгу.       — Не сжигай её. Не уничтожай. Это ключ. Отвратительный, пошлый, но ключ. Спрячь её. Подальше. Запри. — Он повернулся и пошёл к выходу, его силуэт был напряжённым. — Нам нужно выяснить, откуда это взялось. И кто решил, что нашему миру не хватает... перфекционизма.       Джисон посмотрел на безобидную с виду книжку, от которой теперь веяло абсолютом бездушной правильности. Его демоническая натура содрогалась от отвращения. Минхо был прав. Это было начало. И оно было гораздо страшнее, чем любое нашествие демонов или яростное проклятие. Это была тихая, методичная стерилизация души.       Он взял книгу с помощью ткани, словно она была заражена чумой, и унёс её в подсобку, чтобы запереть в самый дальний ящик.       Всё стало ясно: Токио не сходил с ума. Просто враг оказался куда более странным и неуловимым, чем они могли представить.

***

      Жизнь снова свела их с Ямадзаки-сан, на этот раз на залитой солнцем террасе кофейни. Стало теплее, и Минхо сменил свой тёплый бархат на экстравагантный летний наряд в японских мотивах — тёмно-бордовое кимоно с вышитым серебряной нитью драконом, надетое поверх тонких льняных брюк. Яркие цвета в гардеробе Джисона, напротив, приглушились до бело-серых оттенков — в его настроении назревала серьёзная перемена. Стиль Джисона всегда менялся вместе с настроением. Особенно, если оно портилось. И это – не просто хмурое лицо. Это трансформация: от цветов до ауры. Даже его обычно тёплые, улыбающиеся глаза становились пустыми, тяжёлыми, а взгляд – пронзительным, видящим насквозь. Но если Джисона что-то или кто-то доводил до ярости, то даже воздух вокруг него становился густым, тяжёлым для дыхания. Тогда и тени ложатся по-другому, кажется, что они его слушаются. Его осанка становится ещё более статной, властной, а привычная неуклюжесть исчезает вовсе — его движения становятся беззвучными, точными и смертоносными, как у хищника.       Сегодня настроение Джисона было задумчиво-меланхоличным – ни грустным, ни радостным. Приятное ничто.       — … А ещё в клубе йоги говорили, что в городе творится что-то странное, — чашка с эспрессо звонко коснулась блюдца. Ямадзаки игриво коснулась кончиками пальцев подлокотников кресла. Алый цвет её ногтей привлекательно переливался в свете солнечных лучей. — У Сато-сан её кот, обычно спокойный, как буддистский монах, весь вечер гонялся за собственным хвостом, выписывая идеальные окружности. А кофе в той новой кофейне, которая «кофейня четвертой волны», — стал на вкус как… как тёплая вода из-под крана. Совсем.       Минхо и Джисон переглянулись.       — Голуби, — вдруг сказал Джисон, вспомнив. — По дороге сюда. Они летели клином, помнишь? Идеально ровным. Как по линейке.       Воцарилась короткая пауза. Даже Минхо выглядел заинтересованным.       — Любопытно, — произнёс он. — Смотри, твои книги больше не нужны, — добавил он, обращаясь к Джисону. — Человечество достигло пика: оно стало самовоспроизводящимся контентом. Даже животные и напитки подстраиваются под эстетику пинтереста.       — Подождите… «Кофейня четвертой волны»? Это как? — внезапно спросил Джисон у Ямадзаки.       — Дайте угадаю, — спросил Минхо с притворным любопытством, в котором тут же появились острые нотки сарказма, — они деконструируют само понятие кофе до уровня квантовой неопределённости? Подают его в пробирках с сопроводительным эссе о тщетности бытия?       — Хуже, — фыркнула Ямадзаки. — Они вообще не подают кофе. Только «осознанный опыт погружения в кофейный напиток» в стенах, например, библиотеки. Они вообще в культурные локации вцепились в этот раз. За двадцать тысяч иен тебе приносят пустую чашку с остатками кофе на стенках и предлагают медитировать над её содержимым, которое «существует в потенциале».       — О, великие небеса! — Минхо драматично воздел руки. — Наконец-то человечество достигло просветления — платить за воздух и воображаемый вкус! Это же гениально! Завтра они начнут продавать аудиозаписи тишины как «антистрессовый контент для уставшей души». Конец света всё ближе…       — Это не конец света, — пожал плечами Джисон, но в его голосе пропала привычная лёгкость. — Это просто очень, очень скучный апокалипсис.       Ямадзаки-сан посмотрела на них обоих поверх очков, её взгляд был неожиданно серьёзным.       — Апокалипсис он и есть апокалипсис, мальчики. Даже если он скучный. Будьте осторожны.       Она ушла, оставив после себя лёгкое чувство беспокойства.       Минхо посмотрел на мельтешащий, безумный, прекрасный Токио. Его лицо было задумчивым.       — Идеальные окружности, — пробормотал он. — Идеальный вкус. Идеальная геометрия. Идеальные книги. Какой-то перфекционист-неудачник решил, что ему не нравится наш хаос… Хотел бы я взглянуть не него.       Джисон посмотрел на профиль Минхо.       — Мешает?       Минхо повернулся к нему, и в его глазах снова вспыхнул тот самый, знакомый огонёк — не сарказма, а интереса. Охотничьего интереса.       — Безумно. Это мой хаос. Я в нём живу. Я его курирую. И я никому не позволю его менять.       И всё же в этом всём было что-то... освежающее.       — Что ж, — сказал Минхо, и его губы тронула та самая, эпатажная ухмылка. — Похоже, скучным этот апокалипсис будет не для всех.

***

      Через несколько дней после встречи с Ямадзаки-сан, мир начал сходить с ума с пугающей, почти математической точностью. Сначала это были разрозненные курьезы: в Осаке все светофоры сутки показывали только улыбающиеся смайлы, а в Киото все городские голуби и воробьи кружили по идеальной квадратной траектории. Джисон отмахивался: массовый мем, совпадение, всплеск синхронизации. Пока это не добралось до них и не поломало привычный ритм: у Минхо сорвалась доставка крови, у Джисона магазин стали заваливать толпы людей, требующих «книгу, которую они видели во сне».       Странности нарастали, обретая зловещую логику. Кофейни Токио стали предлагать «Пакет “Предсказание”» — алгоритм на основе анализа соцсетей определял, какой напиток вам будет нужен завтра. Люди платили за это, восхищаясь гениальным маркетингом, а не безумием. Эпицентр этого упорядоченного хаоса пульсировал именно здесь, в Японии, сдавливая виски невидимым давлением.       Джисон, сохраняя натянутое спокойствие, расставлял новые поступления, когда в магазин, позвякивая колокольчиком, влетел Такеши.       Такеши был своим человеком здесь. Он начал приходить в этот магазин лет в восемь, завороженный старыми картами и гравюрами, и с тех пор стал постоянным гостем. Теперь ему было семнадцать. Его юность сопровождали взъерошенные волосы цвета воронова крыла и умные, слишком взрослые для его возраста глаза, которые постоянно прятались за очками в тонкой оправе. Он вырос среди этих стеллажей, и Джисон, всегда ценивший пытливый ум, относился к нему с отеческой снисходительностью. Такеши коллекционировал городские странности, как другие — марки или мангу. Джисону нравилось слушать о новых находках и историях, Такеши был интересным собеседником.       — Джисон-сан! Вы не поверите! — его глаза горели не страхом, а азартом исследователя, напавшего на след. — Со мной вчера случился... баг.       — В смысле? — Джисон не отрывался от стопки книг. — Сломался телефон?       — Хуже! Меня интернет отчитал и исправил! — Такеши тяжело дышал, словно пробежал марафон. — Я вчера в чате с друзьями раскритиковал новый альбом нашей любимой группы. Ну, знаете, обычный холивар. А сегодня утром открываю ленту — а там десятки постов, статей, видеообзоров, которые доказывают мою вчерашнюю точку зрения! Причем все — одинаковыми фразами, как под копирку! Те, кто меня вчера хейтил, сегодня цитируют эти статьи как непреложную истину и смотрят на меня пустыми глазами, когда я напоминаю про наш вчерашний спор. Как будто... — он замолчал, ища сравнения, — Как будто... как будто интернет меня услышал, счёл мое мнение ошибкой данных и... обновил общую прошивку. И все теперь так думают. Даже те, кто кричал противоположное. Они просто забыли. Это же…       — Жутко, — закончил за него Джисон, медленно ставя книгу на полку. Мороз по коже. Это был не хаос. Это был порядок. Чудовищный, нечеловеческий порядок.       — Не то слово! — воскликнул Такеши. — Это как жить внутри огромного, идеально работающего механизма, который вдруг решил, что твое мнение — это сбой, и исправил его во всем мире. Просто чтобы не портил статистику.       «Или чья-то тотальная, бесчеловечная оптимизация реальности», — подумал Джисон.       Механизм. Сбой. Исправление. Слова Такеши, точно ключи, повернулись в замке. Все странности — голуби, светофоры, кофе, билборды, книга — были не безумием. Они были оптимизацией. Чьей-то попыткой навести идеальный, бесшумный, но эффективный порядок.       — Как вирус... — Джисон не заметил, как принялся рассуждать вслух. — Но не биологический.       – Именно! — воскликнул Такеши. — Информационный. Меметический. Как искусственный интеллект, вышедший за пределы интернета. Или... нейромашина, — он выдохнул слово, которое подсказало ему чутье.       — Да, он ведет себя как сверхразумный ИИ, цель которого — тотальная эффективность и устранение когнитивного диссонанса… — Джисон отложил книги и уже во все глаза смотрел на Такеши. — Любая критика, любое отклонение от нормы воспринимается как баг и исправляется… Он не разрушает мир. Он его... апгрейдит. Переписывает. Убирает лишнее. Шум. Непредсказуемость. Нас, — с зарождающимся ужасом в голосе закончил Джисон.       — Да, точно! — обрадовался Такеши, ведь его мысль разделял тот, кто ему был небезразличен. Но затем осознание ужаса, накрывшее немногим ранее Джисона, пришло и к нему: — Какой кошмар…       Вечером того же дня, в лофте, Минхо собирал в браузере своего ноутбука необычные новостные заголовки, складывая их в причудливый узор цветастых вкладок.       — Смотри-ка, — без эмоций произнёс он. — В парке Вадакура фонтаны начали пускать пузыри идеальной сферической формы. Всем нравится. Называют это искусством.       — Это не искусство, — тихо сказал Джисон, он беспокойно ходил туда-сюда вдоль окон. — Это диагноз. Миру прописали седативные. И он начинает действовать.       Минхо повернулся, и его взгляд был острым, как лезвие.       — Твои демонические чувства опять шевелятся? Или это аллергия на новости?       — Это аллергия на то, что кто-то пытается заменить душу мира на кристально чистый, стерильный интерфейс. Без багов. Без сюрпризов.       Минхо фыркнул, проводя пальцами по экрану, и все вкладки разом свернулись.       — О, какой пафос. Наш демон-букинист внезапно воспылал любовью к человеческому несовершенству. Напомни, сколько душ ты сам поглотил за последнее тысячелетие ради хорошего самочувствия?       — Я поглощаю хаос, чтобы выжить! А этот... этот алгоритм хочет уничтожить сам источник хаоса! Он не оставит от нас ничего. Ни тебе твоей мрачной музыки, ни мне — странных книг. Только тихий, вежливый, предсказуемый шум.       Джисон подошёл ближе и его тень легла на Минхо.       — О чём ты говоришь? Я не понимаю. Какой ещё алгоритм?       Джисон пересказал свой разговор с Такеши. Минхо принялся с мрачной сосредоточенностью составлять уже на экране айпада карту аномалий, ища в них закономерность, чтобы определить место следующей атаки.       — Это не взлом, не технические сбои, — сказал Джисон, его голос звучал приглушенно, но твёрдо. — Это как... апдейт. Мы имеем дело с системным администратором реальности. Он не хочет нас уничтожить. Он хочет, чтобы человечество жило и работало корректно. Без ошибок. Идеально, как в отлаженной системе. Но кому это нужно?       Минхо отвернулся от экрана. Его лицо было серьезным.       — Ты говоришь так, будто у мира появился iOS, и он обновился до кривой версии. Милые метафоры не делают угрозу менее опасной, Джисон. Исправленный мир — это мертвый мир. Мертвый для нас.       — Я не предлагаю восхищаться! Я предлагаю понять механизм! — Джисон сделал шаг вперед. — Если ты будешь бить по проявлениям, как по симптомам болезни, ты ничего не добьешься! Нужно найти исходный код!       — Пока ты ищешь свой код, кто-то уже перепишет законы физики! — голос Минхо зазвучал резко и холодно. — Нет времени на хакерские игры. Нужно найти эпицентр, того, кто это задумал и запустил, и нанести точечный удар. Вырвать заразу с корнем.       — Точечный удар? — Джисон усмехнулся без тени веселья. — Ты вообще понимаешь, с чем мы имеем дело? В кого или во что ты собираешься бить? В серверную стойку? В облачное хранилище? Это не призрак, которого можно изгнать серебром! Это идея, вирус, распространяющийся через саму ткань реальности!       — Я убивал богов и демонов, — голос Минхо стал тише и опаснее. — Убивал идеи, воплощенные в пророках и тиранах. Найду, во что воплотилась эта. И разнесу её в пыль.       — Она воплотилась в сам воздух, Минхо! В информацию! — голос Джисона сорвался на отчаянную ноту. — Она — новый вид проклятия, и твои старые методы бесполезны! Она не просто выжигает души — она выжигает тела. Мою душу!       Признание повисло в воздухе. Минхо замер, его надменная маска дрогнула, обнажив на мгновение что-то древнее и испуганное.       — С каких это пор древние как грязь демоны стали разбираться в языке Python и искать баги в прошивке мироздания? — язвительно произнес он, но уже без прежней уверенности. — Может, тебе еще пул-реквест на GitHub сделать?       — А с каких это пор тот, кто пережил падение Византийской империи, мыслит как тупой громила с кувалдой? — парировал Джисон, не сбавляя накала. — Этот метод не сработает! Она не боится силы! Она её вычисляет! Предсказывает! Оптимизирует под максимальный ущерб для нас! Твоя «точечность» будет равноценна ядерному взрыву!       — Иногда это единственный способ быть уверенным, — холодно парировал Минхо, но в его глазах мелькнула тень сомнения.       — Нет! Единственное, в чем ты будешь уверен, — что превратишь Токио в груду щебня и ничего не добьешься! Она просто переместится на другой носитель!       Он тяжело дышал, глядя на Минхо. Тот молчал, глядя на карту. Глаза его сузились. Он ненавидел, когда Джисон был прав. Особенно когда он был прав в таких масштабах.       — Ладно, — Минхо с раздражением щелкнул пальцами и заблокировал айпад. — И что ты предлагаешь? Устроить ей DDoS-атаку потоком сознания Достоевского? Залить её сервера слезами от просмотра старого аниме?       — Что-то в этом роде, — Джисон выдохнул, напряжение немного спало. — Но для начала — найти её ядро. А для этого нужно мыслить как нейромашина.       — Отлично. Пока ты будешь мыслить, я приготовлю кувалду. На всякий случай, — Минхо повернулся и направился к своей студии, но уже без прежней нетерпимости. — Назову новый трек «Ода идиоту, который пытается договориться с калькулятором».       — Обязательно включи туда семпл с моим голосом, — крикнул ему вдогонку Джисон. — «Пожалуйста, введите капчу, чтобы доказать, что вы не робот».       Дверь в студию притворилась с тихим щелчком. Они разошлись по разным углам лофта, объединенные пониманием угрозы, но разделенные пропастью в методах. Война была объявлена. Но поле битвы находилось не на улицах города, а в самой его операционной системе.       Иронично, но что-то похожее Джисон уже видел в эпоху книгопечатания в XV веке…

***

      Прошло ещё несколько дней. Вечер в лофте был таким же, как сотни предыдущих. Джисон, вернувшийся из магазина, что-то жарил на кухне, издавая довольные похрюкивания. Минхо сидел за пианино, но не работал, а просто смотрел в окно на закат, его пальцы лениво водили по клавишам, извлекая случайные, печальные ноты.       Тишину разорвал звук треснувшей керамики. Короткий, сухой, как щелчок. Затем вздох Джисона.       Минхо не обернулся. Его спина стала чуть более прямой.       — Опять? — его голос прозвучал плоским, безжизненным тоном.       — Соскользнула, — отозвался Джисон из кухни. — Ничего страшного, склеим.       — «Ничего страшного», — повторил Минхо с лёгкой, ядовитой насмешкой. — Это была чашка из сервиза эпохи Мэйдзи. Ей было полтораста лет. Она пережила бомбёжки, землетрясения и смену императоров. Но не пережила твоего знаменитого «соскользнула».       Джисон вышел из-за барной стойки, держа в руках два больших осколка. Его лицо было немного напряжённым.       — Я же сказал, склеим. Не делай из этого трагедию.       — О, я не делаю, — Минхо медленно повернулся на банкетке. Его лицо было маской холодной вежливости. — Я просто констатирую факт. Вещи в этом доме имеют неприятную привычку разбиваться, ломаться и приходить в негодность с тех пор, как ты здесь поселился. Это уже не неловкость, Джисон. Это какая-то демоническая программа уничтожения материального мира.       Джисон замер. Эти слова прозвучали уже не как шутка, а как обвинение. Старое, затаённое, высказанное вслух.       — Вот как? — его голос потерял всю свою обычную лёгкость. — Программа уничтожения? Не про жизнь? Или тебе милее, чтобы всё стояло под стеклом, как в твоём проклятом музее, и пылилось?       — В музее вещи, по крайней мере, целы, — парировал Минхо, его глаза сверкнули. — Они не становятся жертвами чьей-то вечной, утомительной войны с гравитацией.       — О, прости, что я живой! — вспылил наконец Джисон, швыряя осколки в раковину. Они звякнули, разлетаясь на более мелкие части. — Прости, что я двигаюсь, дышу и иногда могу что-то уронить! Может, тебе нужен не я, а ещё один прекрасный, безмолвный экспонат для твоей коллекции? Чтобы стоял в углу и не портил идеальный порядок твоего идеального склепа?       Минхо встал. Его движения были плавными, но в них чувствовалась спрятанная пружина.       — Не прикидывайся глупцом. Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Речь не о чашке. Речь о внимании. О той малости, которую ты мог бы проявлять к тому, что тебя окружает.       — Внимания? — Джисон горько рассмеялся. — Ты? Ты, кто на полу серьёзе предлагал нам общаться записками, потому что «вербальная коммуникация утомительна и неэффективна»? Ты говоришь мне о внимании?       — Я предлагал это в шутку! — голос Минхо впервые сорвался, в нём зазвенели стальные нотки.       — Всю нашу совместную жизнь ты шутишь, Минхо! — крикнул в ответ Джисон. — И я уже давно перестал понимать, где кончается шутка и начинается правда! Может, эта чашка тебе на самом деле дороже, чем я? Скажи прямо!       Они замерли, тяжело дыша, посреди гостиной. Воздух трещал от невысказанного.       Минхо посмотрел на него — на своего демона, с его растрёпанными волосами, сжатыми кулаками и глазами, полными боли и гнева. И вместо того чтобы ответить, он сделал то, что делал всегда. Он натянул на себя маску равнодушного превосходства.       — Не будь драматичным, — он выдохнул, развернулся и пошёл прочь. — Выброси мусор и не забудь пропылесосить. Я не хочу наступать на осколки твоего фиаско.       Минхо удалился в свою студию, хлопнув дверью с такой театральной выразительностью, будто это была последняя сцена в шекспировской драме.       Джисон остался один в гостиной. Воздух ещё вибрировал от только что отзвучавших колкостей. Очередная бессмысленная ссора, которая затянулась в саркастичный баттл на тему «Кто больше внесёт вклад в бытовой ад».       Тишина, наступившая после, была гулкой и некомфортной. Джисон машинально поднял осколки злополучной чашки, чтобы выкинуть, и вдруг замер. Он смотрел на белый фарфор, но видел совсем другое.       Вспышка.       Неаполь, 1610-ые годы. Они на вилле с видом на залив. Первые недели после той самой клятвы, данной под вспыхнувшей на небе кометой. Минхо, кажется, светится изнутри. Он не просто ухаживает — он боготворит. Он приносит Джисону не просто цветы, а целые цветущие деревья в кадках, выписанные из самых экзотических уголков мира. Он читает ему стихи на мёртвых языках, и голос его дрожит не от сарказма, а от эмоций. Они проводят дни в постели, в разговорах, в смехе. Любое желание Джисона — даже самое безумное, вроде «хочу услышать, как поёт кит» — Минхо исполняет с радостным, одержимым блеском в глазах. «Для тебя — всё», — шепчет он, и это звучит не как гипербола, а как простая констатация факта.       Джисон оставил чашку в раковине. Рука дрогнула.       Или…       Франция, эпоха Просвещения. Они вместе больше ста лет. Они ещё нежны, но страсть уже переплавилась в глубокую, уверенную близость. Минхо по-прежнему заботится, но теперь это забота не в красивых жестах, а в мелочах. Он помнит, как Джисон любит кофе. Греет его руки своими ледяными пальцами, если тому холодно. Смотрит на него через залу театра, и во взгляде — море спокойного обожания. Они говорят обо всём на свете, и ни одно слово не несёт в себе двойного дна или отравленного острия.       «Когда же всё пошло не так?» — мысль прозвучала в голове Джисона громко и чётко.       Он отвернулся от раковины и опустился на диван, чувствуя внезапную тяжесть в тысячу лет.       Ещё одна вспышка.       Лондон, викторианская эпоха. Первая по-настоящему горькая ссора. Не вспомнить уже из-за чего. Но Джисон помнит как. Помнит ледяную интонацию Минхо, его взгляд, внезапно ставший чужим и оценивающим. Помнит первую язвительную фразу, которая попала точно в больное место. И свою собственную ответную колкость, брошенную с целью ранить. Тогда это казалось дурной шуткой, исключением. Они помирились, конечно. Страстно, бурно. Но трещина осталась.       Нью-Йорк, 20-е годы XX века. Ссоры учащаются. Язвительность становится привычным языком общения. Комплиты сдобрены ядом, забота подаётся с насмешкой. «Ты надел это? Выглядишь как циркач-неудачник». «Спасибо, что приготовил ужин. Паста, я так понимаю, должна была иметь вкус обувного крема?». Они уже не бьются посудой в страсти. Они фехтуют словами, отточенными до бритвенной остроты, и каждый укол метит точно в цель.       Джисон провёл рукой по лицу. Он чувствовал себя так, будто перелистывал старый, пыльный альбом с фотографиями, где с каждой страницей улыбки на снимках становятся всё натянутее, а глаза — пустее.       Вопросы, как иглы, вонзались в сознание: Что стало причиной? Скука? Страх, что страсть неизбежно выгорит, и они останутся ни с чем? И потому они сами её убили, заменив на что-то более устойчивое — на привычку и сарказм? Они так боялись показаться слабыми друг перед другом, что напялили эти маски циников и теперь не могут их снять? Или они просто… привыкли? Перестали стараться?       Джисон посмотрел на закрытую дверь студии. За ней сидел тот же самый мужчина, что когда-то готов был сорвать для него звезду с неба. А теперь они не могли поделить старую чашку.       Они не были парой уже лет сто. Они были сожителями. Союзниками по привычке. Друзьями, от которых остались одни колкости. Динамика сменилась, а они даже не заметили, как пересекли эту невидимую черту.       И самое ужасное было в том, что никто не знал, как теперь вернуться назад. Как сказать тому, кто только что язвительно назвал его «программой уничтожения материального мира», что он по-прежнему хочет слышать те стихи на мёртвых языках. Или что он всё ещё помнит, как пахнет воздух на той вилле в Неаполе.       Грусть, острая и щемящая, накатила на него. Это была не просто грусть. Это была тоска по тому, что они сами же и убили — по той сладкой, невыносимо прекрасной любви, которая когда-то казалась им вечной.       И теперь вечность растянулась перед ними — бесконечная, серая и предсказуемая, как их утренние перепалки. От этой мысли стало холодно и одиноко, несмотря на то, что он был не один в квартире.