Слепая любовь. История Арманда Малфоя

Ступив за порог, я ощутил прикосновение прохлады к лицу. Влажный воздух, настоянный на прелой листве, сырой земле и дыхании моря, окутал меня. Небо было затянуто серой пеленой, но сквозь нее пробивался рассеянный, мягкий свет, окрашивая все вокруг в приглушенные, золотистые тона.

Сегодня ровно пять дней моего пребывания здесь…

Я двинулся по узкой тропе, указанной старухой, к реке. Шелест опавших листьев под ногами, одинокий крик чайки и отдаленный плеск воды сопровождали меня, создавая меланхоличную симфонию.

Вскоре передо мной предстала река — неширокая, но стремительная, несущая свои воды, отражающие хмурое небо и темные силуэты прибрежных деревьев.

Я опустился на колени у самой кромки. Холод земли проникал сквозь ткань моих шосс. Наклонившись к воде, я увидел его — мое отражение. Волосы, аж белые, достигавшие плеч, обрамляли лицо, которое казалось мне чужим. Серые глаза, глубокие и спокойные, взирали на меня с отстраненной грустью. Я коснулся щеки, ощущая прохладу щетинистой кожи. Средних лет… около тридцати, возможно, тридцати пяти.

Тяжко вздохнув, с горечью осознавая, что отражение так и не пробудило во мне ни единого воспоминания, я взял стоявшее рядом ведро и зачерпнул воды.

Обратный путь по дорожке был долог, замедлен моей неспешностью и нежеланием возвращаться к опостылевшему выгребанию навоза, колке дров и… к необходимости посещения зловонной отхожей ямы.

Приближаясь к дому, я услышал отчетливое ржание лошадей. Странно, у старухи их не было.

Подойдя ближе, я увидел двух гнедых коней, привязанных к покосившемуся заборчику. Изнутри лачуги доносился громкий разговор. Знакомый диалект заставил меня насторожиться.

Подойдя к входной двери, я, осторожно приоткрыв ее, заглянул внутрь помещения. В комнате находились двое мужчин, чье облачение в железо не оставляло сомнений — воины. Один, с ногами, закинутыми на стол, неспешно отрезал кусочки яблока ножом, жуя их с видом полного превосходства. Его взгляд был прикован к старухе, что хлопотала, доставая последние припасы и накрывая на стол. Второй же стоял, держа в руке шлем, и отчитывал ее с явным пренебрежением.

Я прислушался.

— И где же твои припасы, бабка? Мясо где?! — прогремел голос воина, грубый и резкий. Его лицо тронули первые морщины, а через густую бровь тянулся шрам. Черные волосы, с проблеском седины, падали на плечи.

— Нема… нема боле ничего… усе кончилось… — пробормотала старуха.

— Что ты бормочешь, старая карга? — перебил ее второй воин, голос, хоть и ниже, звучал не менее угрожающе. Молодой, с волевым подбородком и жесткими чертами лица, обрамленными русыми волосами. Он смотрел на старуху с презрением. — Говори на языке короля, а не на своем варварском наречии! Мы не разумеем твоих слов!

Старуха, повторила, голос дрожал:

— Нема… нет больше ничего…

— Ах, нет у нее ничего! — усмехнулся старший воин, и в его глазах блеснула нехорошая искра.

Он приблизился к старухе вплотную, возвышаясь над ней. Та невольно отступила на шаг.

— Ты думаешь, мы станем терпеть такое обхождение? Мы, воины короля Вильгельма, пришли сюда подкрепиться после дня в седле, а ты кормишь нас пустыми словами?! — он грубо вцепился старухе в плечо, и та вскрикнула от боли. Затем он с силой отшвырнул шлем на пол, и тот с лязгом упал. Жестом мужчина приказал своему товарищу подать ему нож. Тот, криво усмехнувшись, протянул ему оружие. — Живо, режь козу!

Мужчина вложил ей в ладонь нож, развернул спиной к себе и грубо пнул ногой. Та упала, охнув, а воины разразились хохотом, эхо которого наполнило хижину. Молодой воин сложил пальцы в форме рогов и приложил их к вискам. После чего, ухмыляясь, махнул ладонью в сторону двери.

Старуха, кряхтя, поднялась на ноги.

— Да вы че... коза, моя Бесси, кормилица…

Мужчина с темными волосами обнажил свой меч, и лезвие его блеснуло в свете очага. Инстинкт самосохранения взял верх, и старуха, шаркая ногами, бросилась к двери.

Едва ветхая дверь приоткрылась, как я, невольно содрогнувшись, отпрянул. Взгляды воинов разом обратились ко мне.

— И что это за незваный гость почтил нас своим визитом? — пророкотал старший.

Старуха вжалась в дверной косяк, и мы хранили молчание.

— Что за обет безмолвия? Кто ты такой? — повторил он, в голосе зазвенела сталь.

Я не проронил ни слова.

Молодой воин поднялся.

— Вижу, по-хорошему не понимаешь, — прошипел он. — Я сейчас спрошу по-другому.

Старуха, прижав руку к боку, заголосила:

— Да он жа немой, немой… мычит токо, аки теленок несмысленый… Убогий он…

Воин с темными волосами оборвал ее, не сводя с меня цепкого взора.

— Немой, говоришь? Язык отрезали что ли? — он приблизился ко мне и в лицо ударил смрадный запах перегара. — Рот открой!

Я отрицательно мотнул головой, ощущая, как по спине пробегает холодок.

— О, смотри-ка, наш язык разумеет, — усмехнулся он, скривив рот в подобии улыбки. — А чего тогда молчишь? Кто таков, спрашиваю?

Я пожал плечами, чувствуя, как нарастает напряжение.

— И что это значит?! — голос стал резче. — Отвечай, когда спрашивают!

Я снова покачал головой.

— Неужто действительно язык отняли? Открой рот, кому сказано! — он бросился ко мне, и я инстинктивно попытался отступить, но он с силой стиснул мои челюсти пальцами. — Разжал, я сказал! — и грубо открыл мой рот. — Язык на месте. Придуряться вздумал, щенок? Сейчас я тебе живо глотку раскрою, тогда посмотрим, как песни петь будешь!

Я вновь отрицательно мотнул головой, чувствуя, как немеет челюсть от его хватки.

— Да ты, видать, совсем страх потерял! — мужчина отдернул руку. — Кто ты такой, чтоб передо мной хорохориться?! — лицо исказилось гримасой злобы.

Младший воин, до этого наблюдавший за сценой с любопытством, вмешался.

— Надо к нашему сеньору вести, — сказал он, не отрывая взора от моего лица. — А вдруг он лазутчик Гарольда, посланный вызнать наши планы?

— Пожалуй, ты прав, Ролло, — согласился старший воин, почесывая подбородок, обрамленный небольшой бородой. — Нельзя недооценивать коварство этого выродка.

Старший обвел взором жилище, и взгляд его выхватил тунику, развешанную на поленнице.

— Твое ли облачение? — вопросил он.

Ролло схватил рубаху, ощупывая ее полотно пальцами.

— Ткань добротна, — пробормотал он задумчиво.

— Разорви ее, — отрезал старший.

Ролло одним движением разорвал тунику на длинный, неровный лоскут. Подойдя, протянул его товарищу, и произнес:

— Вот, Эрве.

Тот принял ткань и ловко обмотал мои запястья, затягивая узел с беспощадной силой. Затем, толкнув меня в плечо, он резко развернул меня и погнал к лошадям. Ролло, подобрав шлем, что бросил его товарищ, и взяв свой со стола, последовал за нами. Я услышал, как он бросил старухе:

— Мы еще вернемся. Козу-то мы так и не отведали, — в голосе сквозила насмешка.

Я, обернувшись на мгновение, увидел, как старуха отшатнулась от мужчины, ахнув. А после, когда Ролло, переступив порог, отошел, дрожащей рукой осенила меня крестным знамением.

— Ой, Господи, спаси и сохрани, — прошептала она.

Меня грубо перекинули через лошадиную спину. В нос ударил резкий запах животного. Ролло приблизился и протянул Эрве его шлем. Они оба надели их на головы и не теряя более ни секунды, вскочили в седла.

— Пошла! — скомандовал Эрве, и мы тронулись в путь.

Земля под копытами хлюпала от осенней сырости.

Неизвестность сдавила мое сердце.

…

— …вот получу жалование, когда войско нашего благословенного короля достигнет цели, и вернусь в родные земли… — вещал Ролло, мечтательно закатывая глаза. Ветер трепал его светлые волосы.

— И что же ты там позабыл? — насмешливо поинтересовался Эрве, сплевывая под ноги лошади, брызги едва не коснулись моего лица.

— Как что? Дом заново срублю, я копил, хозяйство подниму… да женюсь, наконец! Меня там дева одна ждет, вся извелась, бедняжка.

Эрве разразился хохотом, грубым и раскатистым.

— Да брось ты, Ролло! Какая там дама? Я тебя с пеленок знаю, ты больше по бочкам с вином вздыхаешь. Единственная, кто тебя ждет, это твоя мамка, да и та, думаю, забыла, что ты есть.

Ролло насупился.

— Не клевещи на меня, Эрве! Я лишь пригубливаю для радости сердца, а вот ты готов опорожнить целую бочку за единый присест! — воскликнул он. — И знаешь ли, я не просто рубака! Сердце у меня тоже есть! И оно требует… внимания прекрасной особы. Она у меня… глаз не отвести! Волосы золотые, как спелая пшеница, губы — как алый мак, а стан…

— В последней сече крепко тебя приложили, видать, — Эрве ухмыльнулся.

— Да ты просто завидуешь, что у тебя никого нет, кроме старой кобылы! — огрызнулся Ролло, распаляясь.

— А мне и кобылы хватает, — отрезал Эрве, похлопывая свою верную спутницу по лоснящейся шее. — Гуннхильда мне жизнь спасала, она мне дороже любой бабы. Я лучше буду служить, воевать, пока кровь кипит в жилах, чем как ты витать в облаках.

— Видишь ли, иногда хочется чего-то большего, чем просто воевать и грабить, — мечтательно протянул Ролло, глядя вдаль, туда, где небо сливалось с горизонтом. — Хочется тепла домашнего очага, звонкого смеха детей, бегающих по двору, чтобы жена ждала у порога, с тревогой и любовью глядя, как ты возвращаешься с поля боя…

— Ты слишком молод, Ролло, жизнь тебя еще не покалечила, — вздохнул Эрве, и в голосе его прозвучала горечь. — Была у меня жена, и дети были. Да что толку-то? Дома меня не бывало, я даже их лиц почти не помню. И тебя ждет такое же, ежели обзаведешься семьей. Зарежут их, изнасилуют, иль хворь свалит, — прошептал Эрве, и в голосе мелькнул отблеск пережитого ужаса. — Нечего грезить о том, что нам не дано. Береги коня… Пеший воин долго не живет.

Ветер усилился, швыряя в лицо мелкие капли дождя. Я внимал словам Ролло и Эрве и почувствовал, как нестерпимо затосковал по дому, по теплу и уюту, по той, которую жаждал увидеть всем сердцем. Но была ли она? Была ли у меня семья? Ждет ли меня кто-то? Этот вопрос, словно острый кинжал, вонзился в мое сердце.

…

Оглушительный гул хаоса обрушился на меня, как только мы въехали во двор замка. Кобыла подо мной, чуя всеобщее возбуждение, нервно перебирала копытами, готовая сорваться в галоп.

— Че за спешка, вашу мать? — прорычал Эрве, с раздражением. — Небось драка какая? Чего пропустили-то?

Он спешился и, не церемонясь, поставил меня на ноги. Мои ослабевшие конечности дрогнули, и я едва удержался от падения. Ролло последовал примеру товарища, а затем резко схватил за рукав одного из воинов, пробегавших мимо.

— Эй, ты! Куда несешься, словно в задницу ужалили? Доложи, что происходит! — проревел он.

Тяжело дыша, молодой мужчина выплюнул слова:

— Вильгельм всех созывает! В Гастингс идем биться! Генрих требует немедленно провести сборы!

Эрве нахмурился.

— Где наш сеньор? Где его искать?

Воин отмахнулся, буркнув:

— Да в замке где-то, должно быть… Некогда мне! — и, вырвавшись из хватки, скрылся в толпе.

Эрве, грубо схватив меня за ткань моего одеяния, потащил за собой через этот людской муравейник, точно скотину, и принялся расспрашивать каждого встречного.

— Где Генрих?

— Не ведаю, — отвечали большинство.

— Где Генрих, я вас спрашиваю? — не унимался Ролло, шагавший рядом.

— Не мешай! — огрызались воины, занятые своими делами.

Пробившись сквозь эту суматоху и переступив порог замка, мы тут же увидели его. Генрих возник в полумраке коридора и направлялся к нам. Высокий, широкоплечий. Густые черные волосы, коротко подстриженные. Пронзительный взгляд карих глаз. Он был облачен в то же железо, что и Ролло с Эрве, однако на нем она выглядела иначе — более искусно сделана, словно подчеркивая его высокое положение. На поясе висел меч.

— Чего это вы здесь забыли? — прогремел его голос. — Почему остальные вкалывают, а вы тут прохлаждаетесь?! — Генрих остановился перед Эрве и Ролло.

Ролло пробормотал:

— Да вот, сеньор… У бабки обнаружили… Немого какого-то. Как бы не лазутчик Гарольда.

Генрих вскинул бровь.

— Язык отрезали, что ли?

— Нет, сеньор, — поспешил ответить Эрве. — Проверял лично. Целый.

— А чего тогда молчит? — прорычал Генрих, прожигая меня взглядом насквозь. — От рождения безгласный?

— Едва ли, милорд. Давно бы уж изловчился, дав знать о себе. Прикидывается, не иначе, — встрял Ролло. — Видать, прослышали, что Вильгельм собирает войско, вот и шлют шпионов, чтобы оценить нашу мощь.

Генрих, не сводя с меня взора, двинулся на меня.

— Ну что ж… — прорычал он, растягивая слова. Он встал прямо передо мной — так близко, что я чувствовал жар его дыхания. — И что мы имеем? Говори, кто ты?

— Видели его одежду, милорд… — поспешно встрял Ролло. — Не крестьянин, то уж точно.

— Служишь Вильгельму? — вопросил Генрих.

Я лишь беспомощно мотнул головой, не в силах произнести ни слова.

— Значит, Гарольду? — Генрих продолжал допрос, голос становился все жестче и угрожающе.

Я снова замотал головой.

— А кому тогда, черт тебя побери?! — взревел Генрих, его терпение, казалось, подходило к концу. Лицо побагровело от гнева.

Я пожал плечами, демонстрируя свое полное неведение.

Эрве, наблюдавший за этой сценой, с злорадством процедил:

— Он так постоянно. Все понимает, но ни слова не вымолвит. Уперся, как осел.

Генрих нахмурился, лицо перекосила гримаса отвращения.

— Сейчас заговорит, как миленький… — прорычал он. Слова прозвучали как смертный приговор. В глазах мелькнула такая злоба, что все внутри меня сжалось от ужаса. Я понял — грядет нечто страшное.

И действительно, его кулак внезапно обрушился на мою переносицу. Я отшатнулся, едва не потеряв сознание от резкой боли, хватаясь связанными руками за нос. Горячая струйка крови хлынула из ноздри, капая на одежду. Из глаз брызнули слезы.

Стоящий рядом Ролло, ухмыляясь, грубо толкнул меня в спину, подталкивая к их сеньору. От неожиданности и слабости я рухнул на колени.

— Ну?! — прорычал Генрих, нависая надо мной. — Кто ты?! Кому служишь, пес?! Говори, пока я тебе голову не свернул!

Я умоляюще поднял на него взор, снова отчаянно замотал головой и пожал плечами.

— Процедуру повторить, что ли? — прошипел Генрих, наслаждаясь моей беспомощностью.

Я вновь замотал головой.

— Да чтоб тебя… — прорычал Генрих, его рука потянулась вверх, готовясь обрушить на меня новый удар.

Я зажмурил глаза в ожидании неминуемой боли. Сердце бешено колотилось.

В этот самый миг снаружи раздался оглушительный хлопок. За ним донеслось тревожное ржание лошадей, стоявших во дворе. Я вздрогнул, испугавшись. И тут произошло невероятное. Что-то внутри меня надломилось, и я принялся, гундося, лепетать:

— Пожалуйста… Прошу вас… Я ничего не знаю… Честно… Я ничего не помню…

Генрих, застывший в движении, отступил на шаг, удивленно вскинув брови.

— О как… Заговорил, значит… А утверждали — немой… — сказал он, в голосе звучала смесь иронии и удовлетворения.

Дрожа всем телом от боли и нарастающего ужаса, я продолжил, пытаясь убедить его в своей невиновности:

— Это правда… Господин… Клянусь, я ничего не помню! Очнулся на берегу, среди обломков корабля… Не знаю ни кто я, ни откуда… Меня нашла старуха и приютила в своей лачуге. Я даже не понимал ее наречия…

Генрих прищурился, его взгляд стал еще более подозрительным. Я убрал руки от лица, ощущая, как кровь постепенно останавливается.

— А нашему наречию, стало быть, внемлешь? Не местный? И, судя по рассказу этих двух о твоей одежде, из богатых будешь? Хотя… Может, это трофеи с недавнего грабежа или вовсе краденое?

— Я не знаю, господин, честное слово… Клянусь, я ничего не помню о своем прошлом… — пролепетал я.

— Странно… — произнес Генрих, задумчиво почесывая подбородок. — Ни один корабль в последнее время не причаливал к нашим берегам, ни одного послания не поступало…

Он на мгновение замолчал, словно взвешивая что-то в уме, затем отрезал:

— Ладно… Нет у меня сейчас времени разбираться с тобой… Война не ждет… Если ты никому не служишь, как утверждаешь, если ты — никто, — он посмотрел на Ролло и Эрве, — бросьте его на мясо… Так от него хоть какая-то польза будет…

— На мясо? — в ужасе переспросил я, не понимая смысла этих слов. — Что это значит, сеньор?

Генрих направился прочь по коридору.

— О, ты узнаешь… — донеслось до меня его равнодушное, брошенное через плечо. — Вскоре узнаешь… Слишком скоро…

Эрве и Ролло грубо схватили меня под руки и поволокли прочь из помещения, не обращая внимания на мои жалкие протесты.

Весь остаток этого сумбурного дня я провел, сидя на голой, промерзшей земле у подножия замковой стены, наблюдая за суетой людей. В воздухе висело густое предчувствие грядущей битвы, и все, казалось, были одержимы лишь одной мыслью — выжить. Иногда, повинуясь какому-то внутреннему порыву, я поднимался и помогал им собирать вещи в повозки, переносить тяжелые мешки с провиантом, чинить сломанные колеса.

“На мясо…” Что это значит? Сердце мое сжалось от предчувствия чего-то ужасного.

…

В полумраке помещения, ставшего пристанищем воинов, где густо переплетался смрад пота и сырой соломы, я держался поодаль от общего пиршества.

Мужики, точно дикие звери, рвали на части жареную птицу. Только от одного вида их невоздержанности во мне поднималось отвращение.

— Гляньте-ка, — проворчал Ролло, отрываясь от своего занятия и посмотрев на меня исподлобья. — Да он и не притронулся к еде. Сдохнет ведь, коли не поест.

Эрве отмахнулся, продолжая обгладывать кость.

— То его воля. Не нанимался я ему в мамки, чтобы с ложечки кормить.

— Бесчувственный ты, — буркнул Ролло, бросая на Эрве косой взор.

— А чего ты ждал? — усмехнулся Эрве. — Иди пеленки ему еще смени. Ты ж мечтал о ребенке. Вот, получай — здоровенный детина, свалился как снег на голову, да еще и без всякой хвори.

По помещению прокатился грубый смех. Ролло нахмурился, его лицо омрачилось.

— Ай, ну вас, — пробормотал он, поднимаясь и переступая через скамью.

Схватив со стола кусок мяса и переложив его на свою деревянную тарелку, Ролло поднял ее, захватил две кружки эля и двинулся в мою сторону. Я невольно напрягся, ожидая чего угодно.

— Держи, — сказал он, протягивая мне еду. — Нечего тут голодом себя морить.

Я недоверчиво взглянул на него, затем на кусок птицы. Аромат жареного мяса был дразнящим, почти нестерпимым, терзая мой желудок, но ледяной страх и жгучее недоверие сковывали меня.

— Я… я не голоден, — прошептал я, отводя взгляд. Слова Генриха, эхом отдавались в голове, отравляя все вокруг ядом подозрительности. Даже простая еда казалась теперь частью зловещего плана.

Лицо Ролло, выхваченное дрожащим светом пламени факела, примостившегося в нише стены, выражало странную смесь раздражения и чего-то похожего на… жалость?

— Как знаешь, — буркнул он, плюхнувшись рядом со мной на пол, усыпанный грязной соломой. Снова протянул тарелку. — Только потом не ной, когда живот скрутит.

Эрве, заметив, что Ролло уселся подле меня, презрительно фыркнул.

— Ролло, ты ему еще и колыбельную спой. Авось тогда он вспомнит, кто он такой, этот благородный птенец.

По помещению вновь пронесся взрыв хохота.

Я осторожно потянул руку к мясу. Пальцы мои дрожали, выдавая мое внутреннее смятение. Схватив, я поднес его ко рту и откусил небольшой кусочек. Вкус был прост, но в своей простоте — вожделенен. Постепенно я приобретал подобие сытости. Каждый глоток эля обжигал горло, оставляя привкус трав и вместе с тем принося успокоение. Ролло молча сидел, поглядывая на меня искоса.

Когда я закончил с трапезой, он отложил свою кружку на пол и вздохнул.

— Послушай, — начал он, голос был на удивление мягким, — я понимаю, тебе сейчас нелегко. Очнулся… и ничего не помнишь. Но скажи честно, совсем ничего? Даже имени своего не ведаешь?

Я потупил взор, ощущая, как ком отчаяния снова подкатывается к горлу.

— Нет… ничего. Пустота.

— А как же ты тогда говорить умеешь? Язык-то наш знаешь.

— Не знаю, — прошептал я, посмотрев на него. — Это просто… есть во мне. Как дышать, как биение сердца. Нечто врожденное, неподвластное моей памяти.

Ролло задумался, почесывая подбородок, поросший щетиной.

— Да врет он все! — воскликнул Эрве. — Прикидывается дурачком, чтобы мы его не убили!

Ролло бросил на товарища сердитый взгляд.

— Заткни свою глотку, Эрве! — прорычал он. Затем вновь повернулся ко мне. — Не слушай его. Он просто… такой. Грубый, но сердце… у него доброе, — тихо заключил Ролло.

Он замолчал, видимо, размышляя.

— Ладно, — наконец сказал он, — раз имени у тебя нет, надо какое-нибудь придумать. Не будешь же ты безымянным слоняться. Как в бою тебя кликать-то?

— Что? Имя? — удивленно вопросил я.

— Ну да, — Ролло нахмурился, глядя в потолок. — Хмм… Ты у нас какой? Крепкий вроде, молчаливый… и взгляд затравленный, как у зайца в силках…

— Заяц? — пролепетал я, комкая в руках ткань туники.

— Ну или… — он щелкнул пальцами, внимательно разглядывая мои волосы. — Льняной! Точно! Волос у тебя цветом… редкость.

Эрве, услышав это, вновь разразился утробным хохотом.

— Лен! Ха! Ну ты и выдал, Ролло! Как кличка для пса!

— А что? Звучит! И парню подходит. Ну что, Лен? Нравится тебе твое новое имя?

Я молча кивнул, а затем прошептал:

— Да. Благодарю.

Ролло расплылся в довольной улыбке.

— Вот и ладно. Теперь ты свой. Только запомни, здесь все по-честному. Работай, как мы все, и беды не узнаешь.

Эрве, не унимаясь, добавил сквозь смех:

— Ну вот, Ролло. И имя дал, и напутствие выдал. Теперь точно твой бастард!

Помещение наполнилось грубым хохотом, но на этот раз в нем уже не было той злобы, что я ощущал в начале. Ролло, прихватив свою кружку, направился к столу.

— Да заткнись ты уже, Эрве! — буркнул он, присаживаясь на скамейку и отхлебывая эль. — Неужто тебе самому не хочется, чтобы тебя по имени звали, а не как собаку подзывали, свистом да приказом: “к ноге”?

Эрве махнул рукой, продолжая смеяться.

— Да ладно тебе, Ролло! Просто смешно! Льняной! Ха! Ну что ж, Лен, добро пожаловать в нашу скромную компанию!

В этот миг они подняли свои кружки, и глухой стук дерева о дерево разнесся по помещению.

Быть может, в этом мрачном месте, среди этих суровых воинов, я смогу найти свое пристанище. Может быть, “Льняной” — это не просто прозвище, а начало новой жизни.