Слепая любовь. История Арманда Малфоя

На утро, когда лошади были оседланы, мы тронулись в путь. Ролло прошептал, что мы держимся позади короля и его свиты.

Спустя пару часов езды Ролло, видимо, силясь разрядить напряжение, объявил:

— Наш милорд отныне именуется Вильгельм Завоеватель!

— Коли надеешься ты этими словами унять мою тревогу, боюсь, старания твои напрасны, — отозвался я, чувствуя, как ледяной страх сковывает сердце. — Смотри в оба… как бы нас не вели прямиком на плаху.

— Да брось, Лен, — усмехнулся Ролло. — Какой смысл тащить тебя невесть куда, дабы казнить? Всех прикончили во дворе, да в кучу свалили, а тебя, значит, решили лишить головы на вершине самого живописного холма? Нелепость.

— Но я ведь и золото брать отказался, — пробормотал я, размышляя вслух. — Что же тогда?

— Может, тебя в иной замок отправляют, полы драить, — хмыкнул Ролло. — В этом деле ты и слепой преуспеешь. Чем не королевская милость? Дар, можно сказать.

— Великолепно, выжил в такой сече, чтобы теперь при дворе прислуживать… — процедил я сквозь зубы.

— Ну кто ж виноват, что ты не помнишь, кто ты таков, милорд, — начал было Ролло и вдруг запнулся. — Ой…

— Что “ой”? — испуганно спросил я.

— Слишком громко я про твою королевскую задницу ляпнул, — прошептал Ролло. — Вильгельм вперил взгляд недобрый, чую, влетит…

В сей миг раздался глас короля, властный и гулкий:

— Мы почти прибыли!

Я напрягся, вслушиваясь в звуки окрест.

— Что там? Что ты видишь, Ролло?

— Поле, Лен, бескрайнее поле… да древо. И еще одно дерево… И снова дерево. Теперь мы взбираемся на холм… Ветер свеж, несет с собой запах прелой травы… и приближающейся грозы, — промолвил он, жадно втягивая воздух.

— Обоняние меня, слава Богу, не оставило, — вздохнул я с горькой иронией. — Ну точно, сбросят с обрыва, — мрачно предположил я.

— Разделим смерть, если тому суждено случиться, — пробурчал Ролло. — Уже почти вершина.

До меня доносился мерный цокот копыт.

— Я вижу… башни! — внезапно воскликнул Ролло.

— Башни? Значит, ты был прав, и мы едем в замок? — с надеждой спросил я, чувствуя, как в груди теплится робкий огонек облегчения.

— Вильгельм остановился. Надобно поторопить коней. Держись крепче, — скомандовал Ролло.

Он ухватил повод моей лошади, и мы двинулись рысью. Из-за слепоты мне приходилось прилагать немалые усилия, дабы удержаться в седле.

— Тише, Ролло, про-шу те-бя, не тря-си так…

Наконец, мы остановились.

— Опиши же, что предстает пред очами твоими, Ролло, — голос короля, прозвучавший справа, заставил меня вздрогнуть всем телом.

— Замок, зрю, милорд. Громада светлого камня, несокрушимая и величественная. Изысканная красота, достойная восхищения.

— Что скажешь, Лен? По нраву ли тебе описание Ролло? — вопросил Вильгельм.

— О, милорд… право, как может не восхищать столь дивное зрелище? — пробормотал я, тщетно пытаясь понять, что таится в его мыслях.

— Неужто собственного мнения не имеешь, кроме как вторить чужому? — отрезал Вильгельм. — Едва ли верится, что в тебе течет хоть капля благородной крови.

— Да как смею я равняться с вами, милорд? — чуть слышно произнес я, стараясь сдержать дрожь в голосе.

— Однако твой товарищ узрел в тебе нечто королевское… — в голосе Вильгельма прозвучала едва уловимая насмешка. — Не так ли, Ролло? Мне же не послышалось?

Ролло нервно кашлянул.

— Милорд, я… Я лишь хотел сказать…

— Боже милосердный, довольно! — выдохнул Вильгельм. — Да вы и слово-то боитесь при мне вымолвить, что уж говорить о правдивых речах. Отныне это твой дом, Лен, — объявил король.

Меня точно ударили под дых. Мир померк, и я рухнул на землю. Ролло спешно соскочил с коня и грубо подхватил меня под руку, помогая подняться на ноги.

— Вставай! Чего разлегся пред самим королем?! — прошипел он сквозь зубы.

— Милорд… Как… Почему? Зачем? — пролепетал я, шатаясь и пытаясь осознать происходящее.

— Затем, что твой товарищ прав. Ты, как я выяснил, рожден благородным, — эти слова он произнес с особым нажимом, давая понять: если кто-то поинтересуется моим происхождением, то ответ должен быть четким — “да, я благородных кровей”. Так вот к чему клонился вчерашний разговор… Вот от чего Вильгельм не предал меня казни тотчас по беседе с Генрихом, дабы не терзаться сомнением: шпион ли я? Он возомнил что я могу быть потомком Бессмертного Короля? И этот дар — подношение, дабы и он правил столь же долго и славно? — И ты оказал мне неоценимую услугу в решающий миг битвы. Понял? — голос Вильгельма был тверд.

— Да… Да, милорд, — пролепетал я.

Ролло помог мне взобраться обратно в седло, и мы продолжили путь к замку.

— Не понимаю… Чего-то ты мне недоговариваешь. Чем ты мог помочь королю? — тихо поинтересовался Ролло.

— Язык вырву и уши отрежу, Ролло, если посмеешь докучать Лена расспросами, — отрезал Вильгельм.

Остаток пути мы ехали в тягостном молчании.

Подъехав, мы спешились.

Ролло бережно взял меня под руку и повел за собой. Я, вытянув вперед ладонь, ощупывал пустоту, страшась налететь на неведомую преграду.

Внутри замка нас встретила давящая тишина. Приглушенное эхо наших шагов нарушило ее. В воздухе витал запах сырости и пыли.

— Ну вот, располагайся, — произнес король.

— Как же я… Как я жить-то здесь буду, милорд? Один… Я же ничего не вижу… — пролепетал я.

— А как бы ты жил, служа мне? Мне не пристало водить за руку слуг, Лен, — холодно ответил Вильгельм.

Чья-то длань вложила в мою ладонь увесистый мешочек.

— Сие тебе на первое время, дальше сам, — изрек Вильгельм. — Коня оставляю. Пусть верно служит тебе, — спустя короткую паузу добавил: — Ах да, чуть было не запамятовал…

Меня крепко схватили за другую руку и вложили в нее прохладную бутыль.

— Дивный напиток. Он согреет тебя в промозглые ночи и придаст отваги в дни, когда сердце сдается.

Я стоял, словно громом пораженный, пытаясь осознать творящееся вокруг безумие.

— Ну, прощай, — заключил Вильгельм, в его словах не было ни грамма сочувствия, лишь королевская непреклонность.

— Но я умру здесь от голода и холода! — дерзость прорвалась сквозь страх перед королем.

— Не испытывай мое терпение, Лен. Тебе бы следовало возблагодарить меня и пасть ниц за столь щедрый дар. Я преподнес тебе землю, коня, золото — сего довольно, дабы начать новую жизнь. Ты умеешь сражаться, ты способен выжить.

— А ежели я не справлюсь, милорд? — съязвил я.

— Тогда ты умрешь, — отрезал Вильгельм без тени колебания. — Но умрешь как воин, а не как жалкий попрошайка. Прощай.

Я слышал удаляющиеся шаги.

— Ролло… — прошептал я, голос дрогнул.

— Я здесь! — воскликнул он слева от меня, заставив вздрогнуть.

— Пресвятая Дева! Не пугай так! — вырвалось у меня. — Скажи, неужели я... почил?

— Нет, Лен, ты жив. Но радость это или горе — вот в чем вопрос… С одной стороны, Боже правый, видел бы ты, что вижу я! Кому еще перепадает такой дар от короля? Вильгельм прав: это начало новой жизни… Прекрасной жизни! Но с другой… Действительно, как бы ты тут не помер в одиночестве. Лучше уж смерть в бою, чем медленно, мучительно угасать в роскоши — лишенным воли и действия.

— Ролло! — прогремел голос Вильгельма снаружи. — Ты забыл, кому служишь?!

— Иду, милорд! — ответил Ролло. — Что ж, Лен… Прощай. Дай Бог свидимся вновь.

— Прощай, Ролло… Не забуду тебя вовек.

— Я уж надеюсь, — он улыбнулся, я почувствовал это по звучанию его голоса.

И вот я уже слышу, как удаляются его шаги, перекликающиеся с тихим шелестом доспехов.

Мгновение я стоял неподвижно. В голове гудело, словно после знатной попойки, а перед глазами плясали мушки.

Я осторожно опустил на пол мешочек. Затем с трепетом поставил и бутыль, страшась разбить хрупкое стекло.

— Итак, приступим к исследованию сего злополучного места… — пробормотал я, медленно поднимаясь.

Я побрел вперед. Шаг, другой, третий, четвертый…

Бах! — и грудь моя ощутила прикосновение каменной стены.

— Дьявол побери эту темницу! — воскликнул я, проклиная свою участь.

Я осторожно потянулся вдоль стены, ощупывая каждый дюйм. Шаг, еще шаг…

Бум! — Лоб мой обожгло неистовой болью. Что это? Полка? Да что ж это за напасть!

— Ох, — простонал я, отступая назад. Земля предательски ускользнула из-под ног, и я рухнул на пол.

Собрав остатки мужества, я поднялся на четвереньки и продолжил свое унизительное путешествие.

Бах! — На пути вновь возникло нечто твердое. Мои пальцы нащупали грубую текстуру дерева… массивную ножку. Стол?

— Да будь ты проклят! — прошептал я, растирая ушибленный лоб. — Выяснил он, что я из рода благородного, — рек я, вспоминая речи Вильгельма. — Почто же тогда не проводил меня до родового жилища?

После долгих мучений, под аккомпанемент глухих ударов и проклятий, я приполз к входной двери. Она была распахнута настежь — я понял это по тому, как в лицо ударил поток влажного воздуха.

Внезапно снаружи раздался шорох, будто кто-то крался.

— Эй, кто здесь?! — крикнул я, силясь придать голосу хоть немного уверенности, дабы отпугнуть незваного гостя.

В ответ — тишина, прерываемая шелестом ветра в ветвях.

Я пополз вперед. Но едва я двинулся за порог, как руки мои соскользнули с мокрых ступеней. С воплем я кубарем покатился вниз, ощущая, как каждая кость во мне содрогается от удара.

Я оказался у подножия лестницы, распластался на спине, тяжело дыша, и издал стон боли. Первые капли дождя упали на лицо, смешиваясь со слезами отчаяния.

И тут я почувствовал, как что-то мягкое и теплое коснулось моего лица. Знакомый запах конского пота и влажной шерсти наполнил ноздри. Конь! Это всего лишь был конь!

Лошадь фыркнула, оросив меня слюной.

— Мерзость! Прочь, прочь от меня! — вскричал я и взмахнул руками, пытаясь отогнать назойливую тварь.

Конь отступил, фыркая в ответ.

— Нет… Нет же! Вернись! Слышишь, вернись! Помоги мне подняться! — взмолился я, осознавая, что он — единственная моя возможность сейчас востать.

Но он, будто глумясь над моим бессилием, оставался в стороне. Небеса разверзлись, обрушив на землю ливень. Послышался мощный удар грома.

— Всемилостивый Господь… — прошептал я, чувствуя себя окончательно поверженным. — За какие грехи столь жестокое возмездие? Когда же закончится этот кошмар? Когда я проснусь от этого морока?

Собрав последние крупицы воли в кулак, я с трудом принял сидячее положение, затем, медленно, напрягая каждый мускул, встал на ноги. Меня повело, и я уж думал, что не удержусь — вот-вот свалюсь в какую-нибудь лужу, но спиной почувствовал теплое прикосновение конского бока.

— Вот ты где, скотина, — пробормотал я, разворачиваясь и ощупывая ладонями его круп.

Под пальцами я ощутил седло и… некий продолговатый предмет. Прикоснувшись внимательнее, я понял — ножны! А в них… Меч! Ролло, благодарю тебя! Меч Эрве!

Я отстегнул ножны и направился к дому.

Медленно, осторожно переступил первую ступень. Вторую, третью… Вошел в дом, прислонился к шершавой стене и сполз по ней на пол, обессиленный. Что мне теперь делать?

Усталость сковала меня, и я провалился в беспамятство.

…

Сквозь пелену сна прорвался раскат песни.

— О, Дракон-Отец, чьи крылья затмевают небеса! — гремел грубый голос, сотрясая остатки моей дремы. — Мы, твои воины, взываем к твоей защите! Да будет мудрость твоя нам щитом, а мощь — клинком!

Тяжелый удар о пол заставил меня вздрогнуть и пробудиться. Сердце бешено заколотилось. Инстинкт заставил меня схватить меч и вскочить на ноги.

— Кто здесь?! — воскликнул я.

По звуку я понял, что незнакомец тоже обнажил оружие.

— А! — рявкнул он.

— А-а! — ответил я, пытаясь сориентироваться в кромешной тьме.

— Что-о?! — в голосе прозвучало неподдельное удивление.

— Прочь из моего дома! — прорычал я, наугад размахивая мечом.

— Во-во, полегче, полегче! — донеслось до меня.

Незнакомец явно без труда уклонялся от моих неуклюжих выпадов — клинок рассекал воздух, не находя цели.

— Мужик, я уж добрую минуту стою поодаль! Слепой что ли? — сквозь хохот издевался он.

Я замер, тяжело дыша, закрыл глаза, пот заливал лицо, точно как во время битвы при Гастингсе. Внезапно я ощутил легкий щелчок по кончику носа.

— Здрасьте, — прозвучал ехидный голос.

Я распахнул вежды и взревел от ярости. Попытка атаковать закончилась плачевно — споткнувшись о некий крупный предмет, я рухнул на пол, с силой ударившись головой о камень. Непроглядная тьма сомкнулась вокруг меня, поглотив сознание.

…

Грубые, хлесткие шлепки по щекам вырвали меня из объятий небытия.

— Эй! Жив ли ты, мужик? — голос звучал приглушенно, словно доносился из-за плотной завесы тумана.

— Где я?.. — пробормотал я, чувствуя, как пульсирующая боль пронзает мой лоб. Прикоснувшись к нему, я нащупал огромную шишку, точно там вырос рог. Шикнул. — Кто я?..

— Где ты находишься? Судя по несвязной речи, что изрыгал ты пять минут назад — дома.

— А где мой дом, позвольте узнать? — спросил я, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд.

— В Англии.

— Вот черт… — пробубнил я разочарованно. — Все еще Англия. Значит, это был не дурной сон…

— А где ты, смею поинтересоваться, желал бы очнуться? — в голосе незнакомца отчетливо сквозила насмешка.

— Где угодно, только не здесь, и, разумеется, с полным восстановлением памяти и зрения… — ответил я с горечью.

— Погоди, погоди… Так вот почему ты махал железякой, словно баба! — воскликнул он. — Ты действительно слеп?!

— Отправляйся в преисподнюю! — вскричал я, силясь приподнять голову, дабы узреть этого наглеца. Но глава оказалась непомерно тяжела, и я с глухим стуком уронил ее обратно на жесткую скамью. — Кто ты такой?!

— Я … Я Освальд.

— Освальд? И что ты здесь позабыл? — вопросил я.

— Живу, — ответил он.

— Тебя что, тоже сюда по негодности Вильгельм сослал? — саркастически поинтересовался я.

— Вильгельм? Нынешний король Англии? — вопросил Освальд.

— Именно, — отозвался я. — Зрение свое я потерял в кровавой сече при Гастингсе, и теперь влачу жалкое существование в этом замке… один.

— И память, надо полагать, там же оставил? — с любопытством уточнил Освальд.

— Нет, память покинула меня гораздо раньше, — медленно произнес я. — Когда очнулся на берегу этой Богом забытой Англии. Ни единого воспоминания о прошлом… будто и не было его вовсе, — пробормотал я. — Так что, ты воин Вильгельма?

— Нет, с Вильгельмом мне не довелось быть бок о бок в сражениях, — отрезал Освальд.

— И как же ты тогда здесь оказался?

— Наше войско совсем недавно билось с Гарольдом за английский трон, и наш конунг Харальд Суровый потерпел сокрушительное поражение.

— Неужели и этому трон обещали?! — недоумевал я. — Только даже не вздумай рассказывать! Не желаю вдаваться в подробности всех сих распрей… И что же, ты — единственный выживший? — искренне удивился я.

— Нет, конечно, — отмахнулся он. — Просто… Решил отойти от сражений… Осесть здесь и не возвращаться домой.

— И жить в полном одиночестве? Крайне опрометчиво, — отозвался я.

— Опрометчиво? Я зрячий и помню, откуда я. В случае чего могу и найти путь в родной край, — парировал Освальд. — А вот ты, как я погляжу, лишен даже памяти о том, как тебя звать, чтобы хоть как-то зацепиться за свое прошлое. Так кто тут поистине рискует помереть в полном одиночестве?

— Лен… — произнес я с горечью. — Меня зовут Лен. Вернее, так меня прозвали. Ибо истинного имени своего я, увы, действительно не помню, — признался я.

Освальд хмыкнул.

— А Леном тебя нарекли из-за льняного цвета волос? — спросил он.

— Именно так, — подтвердил я.

— Что-то знакома мне твоя рожа… до боли знакома.

— Неужели? — робкая надежда затеплилась в моей груди. — Неужели ты можешь пролить свет на мое прошлое, открыть завесу тайны над тем, кто я есть на самом деле?

— Хм, возможно… Возможно, тебе повезло, и ты не сгинешь в одиночестве, — уклончиво пробормотал Освальд, и я услышал, как скрипнула лавка под его весом, когда он поднялся. — Но пока воздержусь от поспешных слов.

— Освальд… Освальд, погоди! — взмолился я, протягивая руку в пустоту, пытаясь нащупать его. — Скажи, молю, кого я тебе напоминаю... Быть может, я что-то вспомню!

— Сперва надобно насытить чрево, а уж потом вести беседы, — отрезал он, пресекая мои мольбы.

Тепло мягко окутало меня, запах дыма защекотал ноздри — было ясно: Освальд разжег очаг.

Я услышал удаляющиеся шаги, а затем Освальд вернулся, и нечто тяжелое с глухим стуком упало на пол.

— Что это? — спросил я настороженно.

— Олень, — прозвучал его ответ.

Мой желудок отозвался на эти слова утробным воем. Освальд усмехнулся.

— Я тут бутыль на полу нашел, — продолжил он, — сейчас откупорю, выпьем, пока ждем мяса.

— Не смей! — воскликнул я. — Сие — дар Вильгельма… Я желаю открыть его, когда разрешится эта скверна… Когда я вновь обрету самого себя.

— Ну что ж… Тогда утолим жажду водой.

Послышался всплеск, и я понял, что Освальд зачерпывает воду.

— Держи.

Я принял сидячее положение, простер длань и ощутил прохладу деревянной чаши. Жадно припал к ней, глотая ледяную воду большими глотками.

Освальд усмехнулся, и я почувствовал тяжесть его пристального взгляда.

— Ты чего? — вопросил я, нахмурив брови.

— Доверчив ты, как дитя неразумное… А что, если бы я возымел желание отравить тебя? Дом сей, земли твои, стали бы моими.

Я поперхнулся, выплеснув часть воды обратно в кружку.

— Да шучу я, чего ты так всполошился, — послышались шаги, и вскоре до меня донесся размеренный стук ножа, рассекающего плоть оленя. — Не желаю я тебе погибели, покуда ты мне не враг. Но с доверием, Лен, будь бдителен, ибо мир жесток и полон предательства.

— Что же мне остается, коли очи мои ослепли, а память моя похищена? — промолвил я. — У меня нет иного выбора, кроме как доверять.

Освальд хмыкнул в ответ.

— Пока сердце твое бьется, Лен, у тебя есть выбор. Даже слепец может ходить без посторонней помощи, если хватит воли идти вперед. Главное — желать, а ты не желаешь, вот и страдаешь, думая, что ты теперь безвольный.

— Я желаю! — воскликнул я, вкладывая всю свою боль в этот крик.

— Желаешь, говоришь? — усмехнулся Освальд. — Тогда отчего не проверил воду на присутствие яда?

— Да как я это сделаю?! — вспыхнул я. — Я, по-твоему, псина?!

Освальд вздохнул так, словно я упорно не понимал очевидного.

— Хорошо... Но почему ты до сих пор не доверился своим чувствам? Память, может быть, и бренна, а чувства — вечны… Подумай, сосредоточься: чего ты хочешь более всего? Не просто воскресить память или вернуть зрение. Что движет твоим сердцем? К чему стремится твоя душа?

Я погрузился в глубокие раздумья. Чего же я действительно желаю? Славы? Богатства? Или, быть может, любви?

— Я не знаю… — прошептал я.

— Тогда начни с малого, — произнес Освальд с очередным вздохом. — Желай утолить голод. Согреться у огня. Дожить до завтрашнего дня. И тогда все наладится.

Вскоре помещение окутал аромат жареного мяса. Мой рот наполнился слюной, а желудок снова издал голодное урчание.

Освальд помог мне встать, и уже через мгновение я, сидя за столом, жадно рвал зубами сочное мясо, ощущая, как сок стекает по подбородку.

— Боже… Как восхитительно… — тихо произнес я, наслаждаясь каждым кусочком.

— Ты давай прекращай со своим “Боже”, — проворчал Освальд. — Наслушался всякой маг… — он запнулся.

— Всякой что? — настороженно переспросил я, не отрываясь от трапезы.

— Ерунды! — отрезал Освальд.

— Выходит, ты не чтишь Господа? Все, кого я встречал, считали это важным и осеняли себя крестом… — я попытался повторить сей жест, но вышло лишь подобие.

— А ну не смей! — взревел Освальд, и его кулак с грохотом обрушился на стол, заставив меня подпрыгнуть. В голосе его клокотала такая ярость, что по спине пробежал холодок.

— Что с тобой, Освальд? Что случилось? Не веруешь, значит? Ну и да будет так, к чему сей гнев? Я и сам нахожу это весьма занятным… Они верят в некоего незримого, безликого… А мне видется, что Бог… — я запнулся. — Однажды я обмолвился, что вижу Его ящером, но нет — как по мне, Он…

— Дракон, — закончил он за меня, словно знал ответ заранее.

— Да!.. — изумленно выдохнул я, отложив кусок мяса. — Неужели и ты так зришь? — я внезапно ощутил некую необъяснимую связь между нами.

— Значит, мне не померещилось… — пробормотал Освальд.

— О чем ты толкуешь? — не понял я.

— Я знаю, кто ты, — произнес Освальд. — Лик твой… Я запомнил эти черты: ты похож на отца своего. Не во всем, но в некоторых чертах — безошибочно он. Увы, не упомню, как его звали, и что сталось с ним тоже… Много лет минуло с нашей последней встречи — тогда я был еще отроком. Я ведаю, что предки твои были потомками… — он щелкал пальцами, силясь выудить имя из глубин памяти. — Как же его звали?.. Хоть убей, не припомню, — Освальд усмехнулся. — Но прозывали его Белым.

— Были? Что же сталось с моим родом? Или тоже не помнишь?

— Одни пали в бою, другие нашли пристанище в иных землях. Одно точно: среди северных людей твоих родичей более нет. Пока нимерии в Норвегии. Помнится, года два назад меня искали Блэки — вещали о магической брани с морскими чудищами… И упоминали, что Белые поддержали их. Значит, кто‑то из твоего рода все еще жив… Ну, два года назад так уж точно был жив.

— Что за… брань? Какая? — перебил я, нахмурив брови в недоумении.

— Магическая, — вновь произнес Освальд.

— В каком смысле? — удивился я.

— Ну, магия. Колдовство.

— Что? — вырвалось у меня.

— Да что, что. Черт возьми, тебе и показать невозможно, слеп ты… Коли кратко, волшебник ты, ясно?

— Я? — ошарашенно переспросил я.

— И я тоже, — изрек Освальд.

Наступил миг тишины, нарушаемый лишь потрескиванием дров в пламени. А затем я разразился хохотом, столь же внезапным, сколь и неудержимым.

— Волшебник? Неужели как в тех сказках, что менестрели распевают в тавернах под звон кубков и переливы лютни? — сквозь пелену смеха вопрошал я.

— Нет, сие отнюдь не игра воображения, — ровным тоном ответствовал Освальд. — Помнишь, как луч, вырвавшийся из твоей ладони, поразил Гарольда?

— Откуда тебе ведомо? — изумился я.

— О, Лен, поверь, я зрю гораздо больше это. Ведь мы, Нотты, — стражи древней магии, дарованной самим Творцом, — вещал Освальд.

— Нотты? — переспросил я.

— Да, так нас нарекли. Простой люд узрел в нас некогда олицетворение темной магии, — ответил Освальд.

— Что за бредни? Похоже, я выболтал все, покуда валялся без сознания. Ну или ты безумец!

— Ничего ты не выболтал, — отрезал Освальд. — И я не безумец!

— Неужели? Коль ты столь могущественен, возврати зрение очам моим! — с вызовом потребовал я.

— Не могу, — ответил Освальд.

— Ха! Вот и доказательство лжи твоей, — изрек я.

— Не в силах я по причине… — он тяжело вздохнул. — Нотты не всесильны, знаешь ли. Точнее сказать, излечить тебя я могу, но цена сему будет велика. Если могли бы мы исцелять все хвори, уподобились бы Творцу, — парировал Освальд.

— Оправдывайся, оправдывайся, ненормальный, — пробормотал я, чувствуя, как усталость расползается по телу.

— Да чтоб тебя! Истину глаголю! Ну не знаю, хочешь… память тебе верну? Это мне подвластно.

— Серьезно? — отозвался я, приподняв бровь.

— Да, — подтвердил Освальд.

— Что ж, дерзай. Я внимаю.

Освальд взял мою руку в свою грубую ладонь, и шепот сорвался с его уст. В воздухе повеяло чем-то странным, но знакомым.

Ничего не произошло. Непроглядный мрак продолжал давить на мои веки.

— Что за ерунда… — подал голос Освальд спустя время, в нем звучало недоумение.

— Лжец ты!

— Не лгу я! — возразил Освальд. — Преграда… Чувствую барьер в твоем разуме… — пробормотал он.

— Оставь, хватит этой ереси, — отдернул я руку. — День был тяжким. Устал я. Сон одолевает. Не соблаговолишь ли сопроводить меня до ложа моего? — спросил я. — Наверняка здесь есть покои.

— А дозволишь ли ты мне остаться? — вопросил Освальд.

— Будто внемлешь ты воле моей… Да и с тобою хоть что-то могу я, один же окажусь бессилен, — ответил я.

Освальд усмехнулся.

— И то правда, — согласился он.

Он поднялся, и по звуку его шагов я понял, что он направляется ко мне. Вскоре он взял меня под руку и повел на второй этаж.

— Колыбельную спеть? — насмешливо спросил Освальд, усаживая меня на кровать.

— Уйди. Нечего зубоскалить, — огрызнулся я, чувствуя, как его присутствие одновременно раздражает и успокаивает.

— До завтра, Лен, — бросил он, удаляясь.

Я услышал, как тихо скрипнула дверь, закрываясь за ним.

Оставшись один, я сбросил с себя одежды и скользнул в объятия кровати. Впервые за долгое время я ощутил приятное прикосновение одеяла к телу.

Я погрузился в сон.