Слепая любовь. История Арманда Малфоя

Пробуждение принесло очередную беспросветную тьму. Тяжкий вздох вырвался из моей груди. Благодарю судьбу, что сей безумец, Освальд, не прервал мою бренную нить жизни во сне. Где же он, к слову? Надо бы спуститься вниз…

С трудом воссев на кровати, я опустил ноги на холодный каменный пол. Каждый мускул вопил от перенесенных ушибов после падений.

Собравшись с духом, я облачился в свои одежды. Затем натянул на ноги сапоги.

Вытянув руки перед собой, я медленно поднялся и двинулся вперед.

Стена. Осторожно, на ощупь я побрел вдоль нее. Обогнул какой-то громоздкий предмет — должно быть, шкаф. Снова стена. Нашел дверь. Скрипучий стон петель возвестил о моем неловком выходе. Куда же теперь? Лестница… Она должна быть где-то здесь.

Я, опираясь на шершавую поверхность, продолжал свой изнурительный путь.

Внезапно земля под ногами исчезла, и я, потеряв опору, кубарем покатился вниз. О, жалкое повторение унижения! Удары о ступени отзывались болью в каждой клеточке тела.

Остановившись внизу, распростертый на полу, я простонал:

— О-о…сваль…д…

В ответ — тишина.

— О-о…свальд! — повторил я громче, с надеждой, что он где-то поблизости и услышит мой зов о помощи.

Неужели он ушел? Бросил меня здесь, в этом злосчастном замке, одного?

И тут раздался его грубый глас:

— Что стряслось? Опять распростерся ниц? Похоже, падать стало твоим излюбленным развлечением.

Я ощутил его приближение и, движимый отчаянием, вытянул к нему руку, моля о помощи.

— Помоги…

— А что потом? — проворчал Освальд, остановившись в нескольких шагах от меня. — Что дальше будет? — с язвительной усмешкой вопросил он. — Завтра я отправлюсь в Вальхаллу, пировать с Демиургом, а ты так и будешь блеять, как жалкий ягненок, зовя меня на помощь: “О-о…свальд…”?

— Помоги сначала! — отрезал я, превозмогая боль. — Потом обсудим, как быть, когда час твой пробьет.

Освальд хмыкнул.

— Нет уж! Давай сам, Лен. Я тебе вчера что говорил? Нет у тебя желания жить. А было бы, давно бы научился ориентироваться.

Я, задыхаясь от унижения и бессилия, возразил:

— Дом этот домом стал мне лишь минувшим днем. Как я могу знать каждый его угол, когда ничего не вижу? Требуется время, дабы приспособиться!

— Отговорки! Пустые слова! Ужель мир твой кончается стенами сего замка? Аль вознамерился ты до скончания веков прозябать под этим кровом? — изрек Освальд непреклонно, в голосе звенела сталь. — Хочешь идти — иди! Ты ведь маг, черт побери, а не жалкий смерд.

— Что? Вновь ты за свое колдовство? — пролепетал я, чувствуя, как разум мой, и без того затуманенный, медленно закипает от негодования. В голове гудело, а перед глазами плясали мушки.

— Не вновь, а паки, — отрезал Освальд. — Ты вчера, не сдержав поганого языка, нарек меня лжецом, и ныне я намерен доказать тебе, что ты, осел, одарен магией! Внемли же колдовству! Встань! Докажи, что достоин восседать на вершине мира, а не ползать в грязи внизу, подобно всем маглам!

Что-то в его словах, в этой грубости задело меня до глубины души. Самолюбие, что дремало где-то в темных закоулках сознания, пробудилось и заклокотало. Доказать, что я достоин… Собрав остатки воли в кулак, я, содрогаясь от боли, уперся руками в пол и, стиснув зубы, попытался подняться на ноги.

Не сразу, с неимоверным трудом, но мне это удалось. Ноги мои дрожали, и я едва мог удержать равновесие.

— А теперь — ступай! — скомандовал Нотт.

— Позволь сказать тебе, Освальд, — произнес я, стараясь придать голосу твердость, — что ты ведешь себя весьма непочтительно с тем, кто по своей доброте душевной позволил тебе обрести кров под сенью своего замка. Я не твой слуга и не обязан выслушивать сии грубые наставления.

Освальд усмехнулся.

— О, какие речи, прямо тронная тирада! Да только мне плевать на ваше высокомерие, милорд, — съязвил он. — Шагай, кому сказано!

Я сделал шаг, другой… споткнулся о что-то и рухнул, сбив колени до крови. Я не выдержал. Слезы сами собой брызнули из глаз.

— О-о-о… — всхлипывал я.

— О-о-о… — передразнил меня Освальд.

Я почувствовал, как он подошел ко мне. Его сильные руки подхватили меня подмышки и рывком подняли на ноги.

— Идем! — скомандовал он и, не давая мне опомниться, повел за собой в неизвестность.

Некоторое время спустя Освальд с напускной грубостью усадил меня на стул, а затем обрушил на стол тарелку и кружку.

— Ешь, — прорычал он, а после, понизив тон, добавил: — Развивай свой дар колдовства. Видеть вновь не сможешь, а узреть очертания можешь.

— Да замолчишь ли ты?! — взорвался я, отбрасывая миску прочь. — Ежели ты предан безумию, это не значит, что я должен разделить твою участь! Я начинаю сожалеть, что позволил тебе остаться в моих владениях. Лучше уж одиночество, чем соседство с таким чудаком.

— Внемли же мне! — взревел Освальд.

— Нет, это ты внимай! — парировал я в ответ. — Уймись! Чего ты пристал ко мне с этими сказками? Не желаю я верить твоим бредням! Ты несешь чушь, достойную пьяного менестреля!

— Твои предки были славными воителями! А что я вижу ныне?! — его голос звенел от негодования.

— Если наш род столь велик, почему о нем никто не помнит? — с горечью спросил я. — В войске Вильгельма я ни разу не слышал о великих воинах прошлого, в том числе о том Белом, о котором ты говорил вчера. А ведь это могло бы помочь мне ухватиться за нить и наконец понять, кто я и откуда.

— Да с какой стати кому‑либо в войске Вильгельма поминать каких‑то ратников былых времен, пусть даже кто-то из них и отличился? — огрызнулся Освальд. — Живут они ныне, у них есть конунг — Вильгельм: за ним идут и его славят. Во‑вторых, ни за что бы ты не зацепился: о Белом ты сведал из моих уст, и до вчерашнего дня имя его было бы для тебя пустым звуком. И не утверждал я, что Белый был великим воином. Я лишь молвил, что предки твои — его потомки. Насколько я уразумел из слышанного за всю жизнь, он, скорее, был великим сказителем… — по тону голоса я понял, что Нотт намекнул на не здравый ум Белого. — А насчет слов моих про "славных воителей" — да, предки твои были славными воинами, как и многие иные. Не для того я сие сказал, чтоб подчеркнуть их исключительность, а дабы напомнить: были они крепки духом, а ты позоришь их своим нытьем!

— Я думал, вчера ты с особым величием говорил о Белом, но, оказывается, ты намекал, что мой род восходит к какому‑то безумцу… Не стану даже спрашивать, какие небылицы он рассказывал… — я вдруг вспомнил слова Освальда о том, что Блэки пару лет назад наведывались к нему. Кто они? По словам Нотта, они знают мою семью... Быть может, это та самая нить... — Ты вчера упоминал, что приходили к тебе Блэки… Где находится их обитель?

— Понятия не имею. Явились, поорали из-за моего отказа воевать, да и сгинули.

— Но ты ведь мог передумать позже! Неужели они не упомянули, куда прийти, если решишь согласиться?

— Может, и говорили… Да я не вник, не запомнил!

— Серьезно?!

— Ты что, всерьез полагаешь, что я стану хранить в памяти всякую мелочь?! — вскинулся Нотт. — Мне тридцать восемь зим от роду, и я в бою с тех пор, как ходить научился! Что ни день — то сеча! Добрался до ложа — возрадуйся, ибо сегодня победил смерть! Вот о чем голова моя болит — как выжить завтра. Передумал бы — нашел бы способ их отыскать, не сомневайся.

— Все ясно! Ты только подтверждаешь мои слова — ты безумец! На ходу выдумываешь всякие истории!.. Ты и есть тот самый Белый! — с раздражением ответил я. — И никаких Блэки ты не знаешь…

Я почувствовал его тяжелый взор на себе.

— Ты не отвяжешься от меня?

— Нет! Не могу я допустить, чтобы маг… считал себя маглом! Воистину, сие позор! — рявкнул Нотт. — Будь добр, сосредоточься на цели, — его голос немного смягчился. — Твоя задача — научиться ориентироваться. Смотри, пытайся уловить мои очертания!

Я глубоко вздохнул, запрокинув голову кверху.

Освальд с такой силой ударил кулаком по столу, что посуда задребезжала, а я невольно вздрогнул.

— А ну прекрати вздыхать! — прорычал он. — Пробуди свою силу, а я попробую еще раз вернуть тебе память! Дай же руку!

Я нехотя протянул ладонь. Освальд схватил ее в свою и принялся бормотать что-то на непонятном мне языке. Я попытался сосредоточиться, увидеть его образ, но тщетно. Вокруг по-прежнему царила непроглядная тьма.

— Освальд…

— Чего тебе еще? — проворчал он.

— Какова истинная причина того, что ты остался в Англии?

Освальд лишь хмыкнул в ответ.

— Тебя изгнали? За твои… чудачества, верно?

Тишина повисла в воздухе. Слышно было, как потрескивают дрова в очаге.

— Нет, — наконец проронил Освальд, его голос звучал глухо. — Я ни с кем из тех, кого знал, не обсуждал колдовство. Говорить о магии — смерти подобно. Были времена, когда нас считали чуть ли не богами. Теперь же мы — отребье, нечисть, достойная презрения и казни.

— Так что же тогда? — не унимался я.

Освальд со стоном высвободил мою длань из своей хватки.

— Не удается мне пока пробиться сквозь эту стену, Лен… — пробормотал он. — Видать, потребны ритуалы крепче. Завтра займусь.

— Что за стена?

— У меня складывается такое впечатление, что в тебя угодила твоя же магия — как это вышло со зрением, — что и привело к потере памяти.

— Если это так, то почему воспоминания вернуть можно, а зрение — нет? — вопросил я.

— Все просто: есть раны, кои не врачуются. Как и у маглов — коли клинком в глаз угодишь, восстановишь ли после зрение? Нет. Это не то что руку переломить. А вот с памятью дело иное — шанс есть. Однако в твоем случае всё непросто, ибо, повторюсь, кажется, ты потерял память не как простой смертный, а как маг, под действием собственных чар. Объясняю, — продолжал он терпеливо, — по сути, всякое магическое воздействие на башку — будь то твое собственное колдовство либо вражеское — смертельно. Но парадокс в том, что погубить себя своим же заклинанием невозможно. Вот и возникла сия стена: она уберегла тебя от смерти, но заодно преградила путь ко всем воспоминаниям. И сокрушить её, как я уразумел мигом прежде, ой как непросто.

— Довольно! — перебил я его. — Да зачем я только спросил? Вновь несешь околесицу… Так что там с обоснованием в Англии?

— Я открыл тебе истину. Почему пошел на такой шаг? Видишь ли, увы, я — последний из рода Ноттов, — с горечью произнес Освальд. — А когда-то нас было много. Мои предки обосновались в северных землях и не покидали этих краев, ибо северяне чтили силу колдовства. В моем роду были и воины-берсерки, чья ярость в бою была безмерна, и сейды...

— Сейды? — переспросил я, нахмурив брови.

— Да, маги по-ихнему, — пояснил Освальд. — Врачевали да будущее предсказывали. Дед мой угас, сраженный старостью, бабка последовала за ним. Отец мой пал в сече, мать же не выдержала тяжкой утраты… Был у меня сын… Недосмотрели… В море уполз, утонул… И жену пучина забрала… — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки, словно не желая показывать свою боль. — После гибели супруги я топил горе в эле… Пел песни — конунга развлекал, — Освальд усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли радости. — Да знаешь ли ты, сколь песен хранит моя память? Всех и не счесть…

И тут он, без предупреждения, затянул какую-то грубую песню, отбивая ритм по столешнице так, что подпрыгивала посуда.

 

Саундтрек:

Valhalla Calling

feat. Peyton Parrish

 

Корабли по волнам несутся резво,

От бесплодных гор к зеленым равнинам.

Каждый горизонт — это новое начало,

Восстань и царствуй.

Вдали от фьордов и ледяных течений,

Над новыми рубежами парят вороны.

Песни и саги о судьбе, предначертанной,

Щиты и копья.

 

— Все! Довольно горланить! — взмолился я, зажимая уши ладонями. Голова и без того раскалывалась.

— Так вот, — продолжил Освальд. — Когда мы ступили на берег Англии, один из псов Гарольда осмелился схватить меня. Я, не мешкая, огрел его верной лютней так, что зубы его разлетелись во все стороны, и он рухнул замертво! И в тот миг на меня снизошло озарение! Род Ноттов едва теплится… И что же я делаю средь этих людей, кои отринули своих богов, кои предали древние верования, кои ныне почитают колдовство за дьявольское наваждение?! Не желаю я более проливать кровь за тех, кто отверг наследие предков! Вот и остался я здесь, в землях сих...

— Ты, право слово, не в себе, — произнес я с презрением. — Предпочел жизнь в отшельничестве из-за своей ереси…

Внезапно я почувствовал сокрушительный удар по голове слева, острая боль пронзила висок.

— Что ты творишь?! — вскричал я, хватаясь за ушибленное место.

— Пытаюсь вправить тебе мозги! Ну, что-нибудь увидел?! — осведомился Освальд.

— Ничего, кроме звезд перед глазами! — воскликнул я.

— Это что ж получается, когда дело коснулось смертельной схватки, ты уверовал в магию! И та помогла тебе и с топором, и с мечом управляться! Как, собственно, и во время тренировок! Но как только нужно научиться ходить, дабы не позорить род, так ты начинаешь плести нелепые отговорки?!

— Откуда тебе известно про меч и топор? — насторожился я.

В тот же миг меня оглушил второй удар по голове, с другой стороны.

— Теперь понял, откуда?!

— Неужели сам Вильгельм послал тебя мне в услужение? — произнес я, в голосе моем слышалось недоумение.

— Нет! — взревел Освальд в ответ, затем пробормотал что-то невнятное о Творце Всемогущем.

Скрип отодвигаемого стула пронзил тишину. В следующее мгновение хватка Нотта сомкнулась на моей руке, и он рывком поднял меня на ноги.

— Идем! — прорычал он, после чего потащил за собой. — Шевели костями, увалень!

Я упирался, точно старый вол, чуя недоброе. Куда он меня ведет?

— Прекрати это безобразие! — взмолился я.

В ответ последовал грубый толчок — Освальд швырнул меня в затхлое помещение, где, судя по тому, как я, спотыкаясь, врезался сначала в стул, а затем в бочку, было навалено немало всякой рухляди.

— Сосредоточься! Перестань крушить все вокруг! — рявкнул Освальд.

— Довольно! С меня хватит! — взревел я. — Оставь меня в покое, варвар!

Освальд презрительно фыркнул.

— Слабак!

Охваченный яростью, я бросился на звук его голоса, вытянув руки вперед. Мои пальцы дотронулись до грубой ткани его туники, и я вцепился в нее мертвой хваткой, намереваясь высказать все, что накопилось в душе.

— Да как ты смеешь! — прорычал я. — Ты вообще понимаешь, с кем имеешь дело?! Не думаю, что Вильгельм Завоеватель одаривает замками кого попало! Осознаешь ли ты это?!

Освальд даже не попытался вырваться. Он просто стоял недвижно, позволяя мне извергать на него свой гнев.

— Понимаю, — глухо ответил он. — Понимаю, что ты — жалкое подобие того, кем был. Знай же, теперь ты никто! Ничтожнейший червь! Будут тебя маглы пинать и смеяться над тобой, даже если в прошлом ты был конунгом!

Его слова пронзили меня, сломив окончательно. Я рухнул на четвереньки. Неужели я действительно обречен влачить свое ничтожное существование, подобно той несчастной старухе?

— Прекрати… — прошептал я, чувствуя, как жгучие слезы стекают по щекам, оставляя соленый привкус на губах.

Его презрительный смех стал последней каплей.

Не поднимая головы, я пополз вдоль шершавой стены к лестнице, ведущей на второй этаж.

— И чтоб я больше не видел коня на улице под дождем! Слышишь меня? — донесся до меня его громовой голос. — Коня беречь надо! Он твои ноги и глаза в этом мире, олух!

Я вскарабкался наверх и, добравшись до своей комнаты, взобрался на постель. Зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания, сотрясавшие мое тело. Кто я? Что со мной случилось? Где мой дом?