Слепая любовь. История Арманда Малфоя

Сквозь щель двери, точно раскаты грома, доносился могучий храп Освальда — вестник его безмятежного сна. Я тихонько приотворил дверь, и эта оглушительная какофония обрушилась на мой слух с утроенной силой.

Покинув опочивальню, я ощупью пробирался вдоль стены, выискивая лестницу. Я осторожно скользил ногой по полу, стараясь не допустить нового падения. Наткнувшись на первую ступень, я начал спускаться, тщательно выверяя каждый шаг.

Наконец я достиг нижнего этажа. Теперь только прямо, на четвереньках — это единственный метод передвижения, что казался мне хоть сколько-нибудь безопасным. Я пополз.

Лоб мой ощутил сопротивление — стена! Потерев ушибленное место, я повернул направо, ощупывая стену в поисках выхода.

И вот пальцы коснулись деревянной поверхности. Я поднялся, дрожащей рукой нащупал ручку, и с тихим скрипом дверь поддалась. Ледяное дыхание осенней ночи коснулось моего лица, неся с собой ароматы влажной земли и опавших листьев.

Переступив порог, я аккуратно спустился по ступеням, крепко держась за перила.

Проклятье! Внезапно мне вспомнились слова Освальда о том, что я оставил коня без крова под открытым небом. Несомненно, сей глупец нашел коню место в сарае. Но где же теперь мне искать эту клячу?

— Конь! Конь! — воскликнул я.

Я попытался издать звуки, способные привлечь внимание животного, но в ответ — лишь глухая тишина. Неужели придется вернуться к этому невыносимому человеку и снова терпеть его выходки и унижения?

— Скотина! Где ты, черт тебя побери? — прорычал я.

Уже отчаявшись и готовый повернуть назад, я уловил стук копыт по мокрой земле. Неужто он пришел? Я замер, боясь спугнуть призрачный шанс.

Вскоре, совсем близко, до моего слуха донеслось тихое фырканье. Я простер руку, и мои пальцы ощутили нежную бархатистость лошадиного носа. Проведя ладонью по шее коня, я ухватился за густую гриву и неуклюже взобрался на его спину. Седла не было, но сейчас это не имело ни малейшего значения.

Жеребец встрепенулся подо мной, оглашая окрестности радостным ржанием, словно приветствуя долгожданного всадника.

— Стой, стой же, глупое животное! — с долей раздражения пробормотал я, пытаясь обрести равновесие. — Мне и без того нелегко удерживаться. Вперед… к морю! Пошел!

Но конь лишь фыркнул в ответ, не внемля моим словам. Я слегка пришпорил его — и он, наконец, тронулся с места, унося меня прочь от ненавистной обители.

— Безрассудство! Довериться этой твари... — прошептал я, чувствуя, как прохладный ветер бесцеремонно треплет мои волосы. — К морю он меня домчит… Едва ли! Скорее прямиком в лапы какого-нибудь разбойника. Впрочем, какая разница… Только бы подальше отсюда, от этого ненормального Освальда…

Конь, будто уловив мои крамольные мысли, презрительно фыркнул.

— Нечего брюзжать, — огрызнулся я. — Жизнь мне опостылела… Слепой, лишенный памяти, униженный сим отродьем Освальдом. Не желаю более влачить жалкое существование… Довольно!

Конь вновь издал фырканье, словно издеваясь над моей беспомощностью.

— Что ты привязался? — ядовито вопросил я. — Можешь вернуться к своему Нотту, если столь желаешь, но сперва доставь меня к морю, тупая скотина.

Мы погрузились в тягостное молчание, нарушаемое лишь мерным цокотом копыт.

И тут до моего слуха донесся знакомый, умиротворяющий рокот прибоя. Соленый, влажный воздух коснулся моего лица.

— Неужели? — изумился я. — Ты в самом деле довез меня до моря? Быть может, ты не столь бестолков, как я полагал?

Конь, издав победное ржание, вдруг пустился галопом.

— Да что ж ты творишь, окаянный зверь! — возопил я, судорожно вцепившись в его шею. Сердце бешено заколотилось о ребра. — Я сейчас же рухну!

Пытаясь удержаться, я чувствовал, как напрягается и изгибается подо мной его мощная спина. Ветер неистово свистел в ушах. Я понимал, что долго так не продержусь…

И предчувствия мои сбылись. В мгновение ока я был сброшен с корпуса лошади, а дальше — лишь кувырок за кувырком по жесткой поверхности. В лицо ударил резкий запах водорослей.

— Галька? — прошептал я, остановившись и ощущая крошечные камни под пальцами. — Побережье…

С трудом поднявшись, я покачнулся, голова кружилась.

— Ну вот и все, — пробормотал я. — Надлежит покончить с сим делом. И чем скорее, тем лучше.

Немедля более, я двинулся вперед, в черную, бездонную пасть моря.

Первое касание воды обмануло меня, одарив нежностью, подобной прикосновению прохладного шелка. Но следом, словно кинжал, вода пронзила кожу ступней, проникая сквозь промокшие сапоги. Холод был нестерпим, но я не смел остановиться, продолжая углубляться в эту ледяную пучину.

С каждым шагом вода становилась все беспощаднее. Она взбиралась выше, обнимая ноги стужей, сковывая движения. Туника намокла и отяжелела. Озноб тряс меня, но я продолжал свой путь.

Вода уже плескалась у пояса.

— Море исторгло меня на берег. Так пусть же заберет обратно в свои объятия, — прошептал я, чувствуя, как отчаяние смывает последние проблески разума.

Нужно было решиться. Сейчас или никогда.

Я испустил тяжелый вздох. А после сделал глубокий вдох, впуская в легкие ледяной воздух, точно последний глоток жизни. Очи мои сомкнулись, и я нырнул.

Я низвергался в бездну, где давление стискивало мою грудь. Все глубже, глубже и глубже…

Инстинкт самосохранения, презренный страх перед ликом смерти, попытался взять верх, и я судорожно устремился к поверхности. Но было поздно. Я погрузился слишком глубоко. Вода ворвалась в мои легкие, опаляя нутро. Тело терзали мучительные конвульсии. Раскаяние? Нет. Его не было. Я сам этого хотел. Сам избрал сию стезю. Да станет это концом моего ничтожного существования.

В последнее мгновение я ощутил легкое, едва уловимое касание к моей руке.

А затем — пустота.

 

Саундтрек:

My Jolly Sailor Bold

Rachel Hardy

 

Его волосы вьются локонами,

Его глаза черны, как уголь.

Пусть счастье сопутствует ему,

Куда бы он ни шел.

От Тауэрского холма до Блэкволла

Я буду бродить, плакать и стенать,

Все из-за моего отважного моряка,

Пока он не вернется домой.

 

Я пробудился под чарующие переливы мелодии, что вилась вокруг сознания. Голос девушки, что исполняла песню, был нежен, словно шепот морского бриза, ласкающего песчаные дюны, а руки, что касались моих волос, — прохладны и легки, будто прикосновение лунного света к морской глади. Аромат йода пронизывал ноздри. Я лежал на спине, избегая открывать глаза, пытаясь постичь, жив ли я? Хотя, если бы смерть удостоила меня своей милостью, ко мне вернулся бы хоть малейший отголосок прошлого. Но в разуме моем по-прежнему была бездонная пустота.

— Проснулся, морячок? — прозвучал мягкий, мелодичный голос.

— Я не моряк, — отозвался я, с трудом разлепляя веки. Горло саднило, а голос звучал хрипло.

— Но как же тогда ты оказался во власти морской пучины?

— Я стремился покинуть сей мир, — признался я, не видя смысла скрывать правду.

Я с усилием приподнялся и сел подле девушки.

— Зачем же столь отчаянный шаг? — вопросила она с неподдельным участием.

— Жизнь не мила мне. Я слеп и… памяти лишен, — ответил я с горечью.

Девушка ахнула.

— Бес… Беспамятен?

— Увы, леди, это так.

— И ты… ты совершенно ничего не помнишь? Ни имени своего, ни деяний? — в голосе звучало изумление, смешанное с жалостью.

— Ни единого осколка прошлого, — отрезал я, почувствовав раздражение от ее настойчивости. Мне явно надоело об этом говорить каждому встречному. — Довольно обо мне. Позволь спросить, что привело тебя на этот пустынный берег в столь поздний час? Не уж то ты так же, как и я, бежишь от чего-то?

— Я… — она запнулась, будто подбирала слова, и в этот миг, словно удар молнии, в голове вспыхнул ускользающий образ — Эрве… Мы оба видели… дев с рыбьими хвостами…

— Нет… — прошептал я, ошеломленный внезапным прозрением. Голова закружилась, а сердце бешено заколотилось в груди. — Неужели это было не видение?

Я резко поднялся на ноги, отшатнулся, едва не потеряв равновесие.

— Что не видение? — вопросила девушка, в голосе звучало любопытство.

— Ты… ты сирена, не так ли? — неуверенно спросил я. — Неужели сказания — это не вымысел, а явь? — я замер, пытаясь осмыслить сказанное мной же. — О, Господи… Непостижимо. Как же я желал бы сейчас увидеть это воочию…

— Да, это так, — прозвучал ее тихий голос. — Я — та, кого люди называют русалкой.

Внутри меня разразился настоящий шторм противоречивых чувств.

— Сколько же смятений в моей голове! Это… это невероятно! — воскликнул я, схватившись за виски, пытаясь удержать сменяющиеся обрывки мыслей. — С одной стороны… зачем ты спасла меня? Ведь я стремился к забвению! С другой… благодарю. Если бы не твое милосердие, я бы ушел в мир иной, так и не узнав, что сказки — живая правда!

Следующая фраза сорвалась с моих губ прежде, чем я успел ее обдумать:

— Но… у тебя и впрямь есть хвост? Прости мою нелепую дерзость, но мысль эта непристойно будоражит разум.

Ее смех отозвался в самой глубине моего естества.

— Да, — прощебетала она, — у меня есть хвост.

И в подтверждение ее слов донесся тихий, дразнящий плеск.

— Ох… — выдохнул я с придыханием. — Осмелюсь ли… — я запнулся, не находя пристойных слов для столь дерзкой просьбы. — Осмелюсь ли просить… прикоснуться?

— Коли страх тебе неведом, подойди же, — прозвучал ее ответ, пронизанный игривой насмешкой.

И тут совершилось нечто… невообразимое. Желание узреть ее, ощутить ее присутствие стало настолько всепоглощающим, что разорвало пелену моей слепоты. Я сомкнул веки, представив ее образ в своем воображении: стан, хвост, ласкаемый морской пеной… Я воссоздал в мыслях сей берег, где мы пребывали. Я знал, куда держать путь…

С неуверенностью протянув вперед руки, я сделал первый шаг. Потом — второй. Я боялся оступиться, наткнуться на нее. Но ноги мои, движимые некой силой, уверенно несли меня вперед.

И вот я стою вблизи нее. Опустившись на колено, я протянул ладонь, дрожащую от нетерпения, и коснулся…

Холодная, гладкая чешуя, влажная от морской воды. Хвост русалки. Не сон, не наваждение — сама явь.

— Невероятно… — прошептал я, опасаясь разрушить это чудо своим голосом. — Кто поверит мне, если расскажу?

Рука моя, ведомая неосознанным страстным порывом, скользнула вверх вдоль ее обнаженного тела, ощущая каждый изгиб. И вдруг…

Сирена игриво шлепнула меня по ладони. Я отдернул руку.

— Договор был на хвост, милорд, — прозвучал ее лукавый голосок, полный веселья и неги.

— Прости, — пробормотал я, чувствуя, как румянец смущения заливает щеки. — Не удержался… Об этом слагают баллады, это воспевают менестрели, но узреть… осязать…

Моя длань вновь затрепетала, робко стремясь к ее дивному хвосту. Кончики пальцев коснулись хладной глади.

Я обратил взор к ней, силясь уловить взгляд ее очей. Мне мнилось, будто лунный свет заплетает серебряные нити в ее волосах, озаряя лик неземной красоты.

— Скажи, — робко произнес я, — что чувствуешь ты, когда я… осмеливаюсь касаться тебя?

Звонкий смех русалки рассыпался над берегом.

— Легкую щекотку. И, если честно, толику смущения.

Я усмехнулся.

Она как-то грустно и тяжело вздохнула. Я нахмурился.

— Отчего печалишься? — вопросил я.

— Печалюсь, ибо чувствую тяжкий груз, что давит на твою душу. Ты потерял все, даже имя свое, и не нашел иного исхода, кроме как прервать нить жизни…

— Лен, — промолвил я. — Иного имени не ведаю. Здесь меня зовут Леном.

— Лен… — в ее голосе прозвучала щемящая нота скорби.

— Но ты все же спасла меня, — улыбнулся я, коснувшись ее руки. — Как же зовут тебя, спасительница моя?

— Маргаретта, — ответила она.

— Маргаретта… — повторил я, смакуя каждый слог. — Прекрасное имя.

Молчание, воцарившееся между нами, не тяготило. Я внимал плеску волн и ощущал тепло ее присутствия рядом. Впервые за долгое время я познал умиротворение. Так вот что чувствовал Эрве, повстречав столь дивное создание в море… Это неземное блаженство, которое не хочется оставлять.

— Занимается заря, — промолвила Маргаретта, в голосе слышалась тоска. — Мне должно вернуться в мои подводные чертоги.

Сердце мое оборвалось. Мысль о прощании, о возвращении в сумрак привычного бытия казалась невыносимой пыткой.

— Нет… — прохрипел я, судорожно сжимая ее ладонь. — Постой еще единое мгновение. Дозволь испить до дна сей миг.

Я ощутил трепетное касание ее пальцев на моей щеке.

— Не могу я долее оставаться на тверди земной, Лен, — отвечала она с грустью. — Возвращайся в свой дом, — прошептала она, — и не ищи более забвения в пучине.

Я почувствовал, как ее рука ускользает из моей, как вместе с ней меркнет и тот слабый свет, что озарил мою печальную жизнь. Снова тьма. Вновь непроглядная завеса слепоты. Я более не различал очертаний.

Тихий всплеск воды возвестил о ее уходе.

— Домой… — пробормотал я в пустоту. — Как мне теперь отыскать туда дорогу?

Я лег на спину. Лишь теперь, когда Маргаретта исчезла, я ощутил, как сырая одежда неприятно прилипла к телу, а пронизывающий осенний ветер пробирал до костей. Конь… Быть может, он здесь?

— Скотина? Ты тут?

В ответ я услышал приближающийся мерный цокот копыт. Теплый нос коснулся моего лица.

— Опять ты за свое? — проворчал я, невольно растягивая губы в слабой улыбке. — А ну убери свою морду, глупое животное.

С трудом поднявшись, я ощупью нашел теплую холку лошади, вскарабкался на спину и, крепко вцепившись в гриву, произнес:

— Ступай… Домой…

Конь послушно тронулся с места. Отъезжая от берега, я прошептал, обращаясь к морской пучине:

— Маргаретта…