Everything is Exploding and That’s Fine™

— Ну и чего ты смотришь? — мурлычет химера, топчащаяся округ себя самой в ожидании, – Я дальше не пойду. Ты просила помощи в поисках, а не в разговорах. Я закатываю глаза и лезу в карман. Так-то правда: мне только такого помощника в сложной дипломатической миссии и не хватает. Взгляд усевшегося наземь зверя следует за моими движениями. Очень удобно, что этих большеголовых кошек так несложно подбить на всякие авантюры — если задача не слишком сложная, то шерстяные лентяи готовы оторваться от наминания травы ради почёсанного уха или вкусной еды. — Не надо разворачивать. — круглые глаза химеры похожи на две плошки с чаем. Мои пальцы замирают, так и держа конфету. Обёртка поблёскивает на искусственном свету Охемы. — Так вживишь, прямо с пластиком? — Я и не собираюсь это есть. — животное ловит подброшенное угощение и вежливо укладывает возле своих передних лап, — Мне нравится, как оно пахнет. Опускает лобастую морду и смотрит на трофей. Толстый хвост прокатывается по зелёным стеблям. — И как блестит. Я на секунду думаю: всё, завис. Происходит загрузка, пожалуйста, подождите, химера вернётся завтра с очередным наблюдением. Но нет: взъерошенный ком отмирает и склоняется заключить добычу в зубах. Бросает на меня прощальный взгляд и ретируется с негромким звуком, только топочут короткие лапы и хвост мотыляется из стороны в сторону. Тоже бы так дельтанула на Экспресс, будь возможность. Наверное. Никадорово испытание мне лично вышло как шлепок поперёк задницы. Не столько больно («больно» досталось другим), сколько стыдно — насколько я вообще пригодна испытывать стыд. Потому что самоуверенность должна чем-то подкрепляться. А я только убеждена была, что что-то там о златиусах понимаю — и случившееся неплохо поставило меня на место. ⌈Помню: стою за спиной у Мидеймоса и даже не хочу любопытно выглядывать — мне достаточно просто слышать обвиняющие слова морока, чтобы вообще хотелось находиться где угодно, но не тут. Наверное, меня бы проняло. Но кремнийский принц даже не перебивал, не пытался остановить поток обличений. Просто говорил: нет, я не такой. Нет, это всё не так. В его словах не было ни капли отчаяния или, к примеру, обиды. Спокойное отрицание. Все свои раны и шрамы, вдруг осенило меня, он оставляет на одной только коже, а какие бы обиды не касались когда-либо его души, давно уже зарубцевались. Осталось только монолитное понимание что мира вокруг, что себя в нём. Или вот: звон сталкивающегося оружия. Скрип каменного крошева под подошвой моей обуви. Нас разделяет шагов десять, когда я только и успеваю, что заметить метнувшуюся к Мидеймосу тень. Он сам успевает чуть больше — я понимаю это, когда помимо звука прорывающего живую плоть клинка слышу хруст алых кристаллов. Летят красные осколки. — Нашёл. Он сказал это — и улыбнулся. С мечом лучшего друга в собственном боку, крепко держась за этого самого клинка крестовину. По солнечному узору бегут ручейки густой золотой крови. «Нашёл». Какого размера нужно сердце, чтобы такие чувства вместить?⌋ Уже после испытания я обнаружила себя скребущейся ногтями о косяк двери, точно желающая аудиенции химера. Гиацина, покидающая комнату, ободряюще мне улыбнулась, точно это я была ранена на том поле боя. — Ты не туда пришла. Вот так он меня встретил. Не туда, сказал, пришла. Почему ты здесь, Первопроходец? — Интересное дело. Ты ли мне не боевой товарищ, Мидей? Он фыркнул — таким выдохом меня только из комнаты и сдувать. — Не пойми меня превратно, Первопроходец. Он всегда такой. Титулы, полные имена. Даже с маленькой Трибби — того гляди на колено опустится, чтобы маленькой жрице сильно голову не запрокидывать. Думала, это дистанция. И снова ошибалась. Просто у всякой монеты есть обратная сторона, и за личиной жестокого воина можно нечаянно обнаружить душу, умеющую беречь всё, до чего ни дотронется. — Твоё внимание и беспокойство я ценю. Но здесь, — когтистая рука хлопнула по туго забинтованному торсу, — Нечего лечить и нечему сочувствовать. Глаза у принца львиные, насыщенного янтарного цвета. Стеклянные — когда не моргает, страшно кому угодно. — Я просто хотела знать, что ты в порядке. Принесла апельсин. Мидей в ответ показал мне раскрытую ладонь. Позволив себе улыбнуться, я подбросила фрукт. Что плод будет пойман — не сомневалась. — Спасибо. — он в ответ, конечно, не улыбнулся, но голос его накинул пару градусов тепла, — Но твоей доброте есть применение получше. Комментарий меня застал врасплох. Показалось даже, будто поперхнулись качающиеся на поясе часы. — Ты, впрочем, это и сама знаешь. Шипение, с которым отходила шкурка от трофейного цитруса под рукой Мидеймоса, в повисшей тишине казалось слишком громким. Всем поделится, ничего для дурака не пожалеет. Ни чужого внимания, ни живота своего (буквально). Всем бы таких друзей. Я не очень пытаюсь скрываться, когда спрыгиваю с камня. А смысл? То, что Фаенон меня загодя услышит, это к гадалке не ходи. И точно: я даже к ближней гряде деревьев не успеваю подобраться, когда стоявший у каменной скамьи Спаситель оборачивается через плечо. Говорю же: многовато откровений на квадратный дюйм этого приключения. Выходца из Элизии Эйдес привыкаешь видеть устрашающим только на поле боя и только с врагами. Как он звонко смеётся в остальное время, как благородно спускает окружающим дружеские шпильки! Чужая потеха с него обычно что с гуся вода — встречает с доброй улыбкой и тёплой иронией. Привыкаешь видеть смешливым, а потом наталкиваешься на вот такой взгляд. Но мне-то, опять же, ещё повезло. Мидей вот натолкнулся на клинок. Словом, интенсивная злость в голубущих глазах Фаенона эффективно останавливает меня на месте. Торчу неловким поленом среди настоящих деревьев мгновение или два, потом поднимаю ладони в примирительном жесте. — Зачем пришла? Да что ж вы оба такие, как в первый раз кто-то вдруг вашим благополучием обеспокоен. — Аглая отправила тебя? — я никогда такой усмешки на этом лице не видела ещё, и новый опыт мне не по душе, — Скажи ей: пусть не изволит волноваться. Я от своих клятв не отступаю, всё, что будет в моей власти, на благо Преследования Пламени сделаю. Смешок, лишённый всякого веселья – Фаенон качает головой. — Пусть, очевидно, не так уж и много я могу полезного. Я хочу подойти поближе. Я очень хочу. Не знаю, почему, не то чтобы от расстояния мои слова прозвучат иначе — но это как гравитация. — Аглая здесь ни при чём. — Вот как? — щурится, — Тогда чем обязан? Госпожа Первопроходец изволит наблюдать представление? Он вскидывает широкую ладонь, точно выкладывая в воздухе строчки обвинения в собственный же адрес: — Спешите видеть: пламя, грозившееся остановить само Чёрное течение, погашено собственной же злостью! Просто потрясающе. Нет, серьёзно. Комедия. Обхохочешься. Я сую руки в карманы, неловко оттягивая полы куртки в стороны. — Фаенон… — Ну что? — в голосе говорящего прорезается отчаяние, — Если ты пришла меня жалеть, то тогда тем более не нужно. Это ещё хуже. Со вздохом покидаю безопасную линию, соступая из зарослей на примятую зелень поляны. — Я не считаю, что случившееся — твоя вина. Чудо, что даёт мне договорить. Потому что Спаситель мои слова повторяет эхом с таким усилием — я почти делаю шаг обратно под сень деревьев. И смеётся. Очень это жуткий смех, хочу сказать. — Не моя вина? — снова произносит он, и слова Фаенона сочатся неприкрытым ядом, — Интересное наблюдение! Но коль скоро мы оба ничем не заняты, давай подумаем вместе! Чья рука держала меч? Чья рука нанесла удар? Так сильно тяну карманы, что рискую испортить материал. — А толку, если в голову тебе титан тумана напустил? Не то, чтобы ты- — Конечно! У Мидея прям поверх бинтов, наверное, читается: но ведь Спаситель не хотел! — он проводит рукой по лицу, точно снимая паутину, — Ты хочешь правды? Без проблем, Стелла! Титан не подбросил в моё сердце ничего из того, что не росло там изначально! Циановые глаза горят — горечью, болью, злобой. — Ты думаешь, это шёпот Никадора заставил меня всё так ненавидеть? Позволь, я развею заблуждение: это то, чем я являюсь. То, из чего я состою на самом деле. То, почему я… После того как Элизия Эйдес- Фаенон задыхается, обрывая себя на полуслове. Он сейчас передо мной как на ладони — встрёпанный, потерянный, полный уязвлённой гордости и боли, которой одному человеку в себе никак не удержать, не расплескав через край. А я просто стою. Потому что понятия не имею, как за этот котёл взяться и не обжечься самой. Я, в конце концов, бесстрашная только битой размахивать. Близкой дистанции к чужому горю я боюсь очень сильно. Много, словом, знаю о малодушии. Просто люди такое не видят, кого ни спроси, так я само благородство. Конечно. Пока меня за живое не берёт. — Чушь. — произнесённое слово заставляет Фаенона вздрогнуть, как от пощёчины (и я отвожу взгляд), — Вот ты прямо на Мидея смотрел и думал: ах да, этот замечательно безвинный человек сейчас ответит за все мои страдания. — Да ни черта же ты не понимаешь! Он подходит ближе — я, застанная врасплох, всё же делаю шаг назад, чувствуя, как от неожиданности сердце подпрыгивает под самый подбородок. — По-твоему, это похоже на сожаления? На скорбь о потерях, искажённую коварным титаном? Это ненависть, Стелла! Это я, желающий ломать, разрывать на части, уничтожать. Снова и снова и снова после событий испытания я прокручиваю в голове события, чтобы понять: когда, в какой момент я позволил этому всему взять надо мной верх. Что мне нужно из себя вырвать, чтобы больше никогда не поднять оружие на близкого человека?! Ничего. Ответ: ничего. Потому что сам ты его и не поднимал. Ну что же ты. — Ничего. — я повторяю свои мысли, но теперь уже вслух, – Ты и без того только и делаешь, что от себя куски на чужое благо отрыв- ммф! Закрывает мне рот рукой. Вот так просто. И шипит, наклоняясь ближе: — Прекрати. Немедленно прекрати меня защищать. Легко говорить, когда это не ты пострадала, не правда ли? Делаю шумный вдох и замираю, глядя на него во все глаза. Да как ты можешь… такое — и в лицо мне говорить? Да я за вашу планету идиотскую… Мне, чтобы снова вернуть дар речи, приходится отшатнуться. Лицо горит от чужого прикосновения, и я стыжусь. Испуга, косноязычия, того, что есть какая-то правда в этом замечании: легко, легко говорить, когда и не я урон получила, и Мидеймос живой и целый. А сложись иначе? Я так же говорила бы? Кажется, что да. Но какие доказательства, если сослагательного наклонения история не знает? — А ты сам спроси его! Вместо того, чтобы прятаться. – я тычу пальцем в грудь собеседника, чувствуя, что это уже меня негодование охватывает безо всякого вмешательства титанов, — Спроси, винит ли тебя Мидеймос? И мне тоже скажи: будь всё наоборот, ты его бы тоже обвинил, как себя сейчас? Звук, с которым чужой кулак встречается с древесной корой, лишает меня дыхания. Стою, не шевелясь, лицом к лицу с разъярённым героем Охемы, смотрю в его перекошенное от бессильной злости лицо. Мне так страшно не было даже когда на Лофу в тюрьме угодила в резню и застала побег — не абы кого, а легендарного волчьего варлорда. Казалось бы: там сутулые метра три шерстяного роста, бессмертие и отсутствие всякой жалости. И вокруг были сплошные переломанные тела стражи, отсутствие коммуникаций и темнота. А тут… человек. Чужое страдание ложится мне под язык кислой судорогой. — Если бы вместо Мидеймоса вперёд шла ты… — голос Фаенона крошится в режиме реального времени, — Или Дань Хэн… Я бы… Мы когда впервые встретились, Спаситель, очевидно рисуясь, у меня из рук выхватил биту и ею же драконово копьё разломал. И не вспотел, даже не напрягся, пёс. Случись мне оказаться на месте принца, и сюда я бы пришла на костылях. Какое страшное осознание: всё равно бы пришла. — Тёмное течение победило не тем, что лишило меня прошлого. Оно обеспечило, чтобы я не смог заслужить себе будущее. — Фай. Вздыхает — судорожно, беспомощно. Сжимает верхнюю половину лица рукой так, будто бы можно ладонью слёзы удержать на месте. — Проклятье, Стелла. Проклятье. Ты не могла просто уйти? Да как же я теперь уйду, когда ты весь — одна большая живая рана? Когда твои слёзы мне хуже моих собственных? Куда я теперь уйду. Я, напротив, подхожу ближе, смыкая руки вокруг чужого пояса. Фаенон вздрагивает всем телом, кажется, даже пытается отшатнуться — только вот я упрямее и хватка у меня как у енота. И он сдаётся. Ломается даже, скорее. Сгребает меня в охапку в ответ и давится плачем в районе моего плеча. О чём и речь: не знаю, что себе Дань Хэн думает, он больно умный для подобных потрясений, но что Фаенону, что мне титан Раздора обеспечил много срывов покровов, какие я бы вот предпочла не наблюдать. Вот оно, убеждение моё в понимании мира. Думала, что что-то знаю про них про всех, что-то сложила в своей сообразительной голове, а сама повелась на улыбку и что за ней прячется — вовремя уже не рассмотрела. — Ты не волнуйся, — говорю, — Я никому не расскажу.