«Любовь с преградой.»

... Академический год в престижном университете Онтарио подходил к концу, и здание, обычно гудящее от сотен голосов и спешки, погружалось в особую, густую тишину, прерываемую лишь нервным шелестом страниц и скрипом ручек в переполненных библиотеках. Для Адама Морсента эти месяцы пролетели в ускоренном, но чётком ритме, словно хорошо отрепетированная, но эмоционально затратная симфония. Между страницами учебников по экономике, которые он поглощал с врождённой дисциплиной, проступали другие, более живые главы его жизни: встречи с Лилит, ставшие ярким, но всё более сложным и запутанным романом, требующим постоянной душевной работы; и привычный, хаотичный, но невероятно родной мир его друзей — Энджела, Хаска, Эмили и Аластора. Грядущее восемнадцатилетие не принесло ощутимой разницы — взросление, настоящее, внутреннее, давно уже шло полным ходом, подпитываемое независимостью, ответственностью и той ностальгической тоской по дому, что из острой боли превратилась в тихую, привычную грусть. Однажды вечером, когда предэкзаменационное напряжение достигло пика, и все четверо собрались в их просторной, слегка захламлённой совместным бытом гостиной, Энджел, валявшийся на ковре с телефоном, внезапно издал победный клич и подскочил, как на пружине. — Эврика! Или как там говорят эти умники! — воскликнул он, ослепительно сверкая белозубой улыбкой. — Я только что родил гениальную идею! Этим летом мы обязаны устроить не просто тусовку, а легендарное событие, эпопею, о которой будут слагать баллады! — Он начал расхаживать по комнате, жестикулируя, как полководец перед решающей битвой. — Я уже прощупал почву: есть пара умопомрачительных коттеджей на частном озере в двух часах езды — камины, сауны, собственные причалы. Можно снять яхту на день, нет, на два! Устроим вечеринку на воде с диджеем, который мне должен парочку услуг. Пригласим... в общем, будет жарко! — Он резко развернулся и устремил на Адама свой самый обезоруживающий, полный ожидания взгляд. — Ангелочек! Ты же с нами, да? Ты — наш стратег, голос разума и единственный, кто может уговорить владельца той яхты сдать её людям моложе сорока. Без тебя наша летняя эпопея рассыплется, как карточный домик! Адам, сидевший в глубоком кресле с ноутбуком на коленях, поверх которого были разбросаны графики и конспекты, медленно оторвался от экрана. Лучи заходящего солнца падали на его серьёзное, сосредоточенное лицо. На нём промелькнула тень искреннего сожаления. — Об этом, Энджи... — начал он, откладывая ноутбук в сторону. Голос его звучал мягко, но твёрдо. — Это звучит конечно эпически. Но... не получится. Я уже всё уладил. На следующей неделе, как только выдадут последние оценки, я лечу домой. В Бельгию. — Он сделал паузу, глядя на разочарование, медленно сползавшее с лица друга. — Мать звонит каждый день последние две недели — беспокоится, скучает. А отец... — Адам слегка усмехнулся, — отец в своём стиле: «Деловые вопросы, требующие твоего присутствия, сын». Намёк тоньше не стал. Мне действительно нужно появиться. Энджел скорчил гримасу, достойную трагика античного театра — он схватился за сердце и чуть не рухнул обратно на ковёр. Но уже через секунду в его глазах, острых и быстрых, как у хищной птицы, вспыхнула новая, хитрая искра понимания. Он выпрямился, приняв задумчивый вид. — Хм-м-м... Домой... В родовое гнездо Морсентов... — протянул он, нарочито медленно. — А знаешь, если как следует подумать... это ведь тоже может стать приключением. Совсем в другом жанре. Готическая драма, семейная сага, комедия нравов! — Он подошёл к Адаму и сел на подлокотник его кресла, снизойдя до интимного шёпота. — Слушай, а может... я поеду с тобой? А? Представь: тебе одному в тех хоромах, среди портретов суровых предков и вышколенной прислуги, наверняка станет смертельно тоскливо без моего жизнеутверждающего присутствия. Да и Бельгия... я, кажется, проезжал транзитом через Льеж, но так и не попробовал тот самый легендарный шоколад. И вафли! Это же обязательно к посещению, верно? Адам не смог сдержать широкой, тёплой улыбки. Эта мысль тайно крутилась у него в голове последние дни, но он боялся показаться навязчивым или нарушить негласные правила приличия, приглашая такого ураган, как Энджел, в строгий отчий дом. — Агх, Энджел, — покачал он головой, но взгляд его смягчился, наполнившись искренней благодарностью и облегчением. — Ты абсолютно неисправим. Ни капли не изменился. Но... — он сделал паузу, давая словам нужный вес, — это было бы на самом деле здорово. Правда-правда. Без твоего абсурда и смеха там, в той тишине, мне и вправду может стать очень одиноко. — Отлично! Дело решённое! — Энджел хлопнул в ладоши, уже мысленно примеряя свои самые экстравагантные наряды к образу гостя в европейском особняке. — Я твой официальный, стильный и совершенно незаменимый плюс один на это семейное торжество! — Его взгляд, скользнув по комнате, упал на Аластора, который сидел на диване, невозмутимо попивая чай из большой керамической кружки и наблюдая за их диалогом с видом учёного, изучающего интересный социальный эксперимент. Идея оформилась мгновенно. — А знаешь что? — снова начал Энджел с возрастающим энтузиазмом. — Давай-ка прихватим с собой и Аластора! А? Эмили же, как известно, угнала на всё лето в фамильную кругосветку по виллам Средиземноморья — показывать внучку бабушкам, или что-то в этом духе. Ему одному тут, в пустой квартире, будет чертовски меланхолично. Да и нам компания — он внесёт столь необходимую ноту спокойствия и рациональности. Ну, знаешь, чтобы уравновесить наш с тобой творческий беспорядок. Аластор, услышав своё имя, медленно поднял взгляд от чашки. Его лицо оставалось спокойным, лишь одна бровь поползла вверх в немом, но красноречивом вопросе. — Позвольте уточнить, — произнёс он своим ровным, бархатным голосом. — Меня уже включили в летние планы и распределили по ролям без моего ведома и, что важнее, согласия? Интригующе. Адам перевёл взгляд с сияющего Энджела на невозмутимого Аластора. В душе он понимал, что присутствие уравновешенного, мудрого Аластора могло бы стать настоящим спасением. — Ну... если ты, конечно, не против, — начал Адам, немного неуверенно. — Места у нас дома... его более чем достаточно. Целое крыло можно выделить. Будет... интересно. Совсем другой опыт. Энджел, не теряя ни секунды, подскочил к дивану и устроился рядом с Аластором, обняв его за плечи в порыве показной дружеской близости. — О, он не будет против! Я его уговорю, убежду, околдую! — с жаром заверил он Адама, а затем повернулся к Аластору, включив всё своё обаяние, которое было мощным, хоть и абсолютно бессовестным оружием. — Ну, дорогой мой, ты же не бросишь нас, своих верных товарищей, на произвол судьбы в недрах европейской аристократии? Подумай только: старинный особняк, возможно, с привидениями в восточном флигеле, винные погреба, которые можно исследовать, библиотеки, пахнущие стариной... И всё это — абсолютно бесплатно! Самый аутентичный и эксклюзивный летняя поездка в твоей жизни, клянусь своим безупречным вкусом! Аластор выдержал паузу, сделал ещё один неторопливый глоток чая, его проницательный взгляд скользнул по оживлённому лицу Энджела, затем перешёл на Адама, в глазах которого читалась не надежда на «тусовку», а скорее тихая просьба о поддержке, о кусочке привычного мира в предстоящем путешествии домой. Он поставил кружку на стол со мягким, но чётким звуком. — Вы описываете это как смесь тура по достопримечательностям и потенциального сюжета для готического романа, — сухо заметил он. — Угрожающе заманчиво. — Ещё одна пауза, во время которой Энджел почти перестал дышать. — Однако, если рассматривать альтернативу — а альтернатива, напомню, это провести всё лето, слушая, как Хаск в соседней комнате записывает свой новый, чрезвычайно... экспрессивный альбом в жанре грайндкор, используя в качестве ударных, кажется, старую посуду... Пожалуй, я позволю себе рассмотреть ваше предложение более серьёзно. Для Энджела, который умел слышать только «да», это прозвучало как полная и безоговорочная капитуляция. Он уже мысленно вписывал Аластора в список пассажиров. --- Несколько напряжённых недель спустя экзамены остались позади, превратившись в цифры в зачётной книжке, а чемоданы были упакованы с разной степенью аккуратности (чемодан Аластора напоминал выверенный алгоритм, чемодан Энджела — последствия весёлого апокалипсиса). Теперь они стояли в огромном, прозрачном, как аквариум, терминале международного аэропорта, окружённые суетой сотен других путешественников. Солнечный свет, льющийся с высоты, отражался в идеально начищенных полах. Их группа — Адам, Энджел и Аластор — представляла собой живую иллюстрацию к понятию «контрасты». Хаск, оставшийся в городе, погружённый в свой музыкальный эксперимент, махал им на прощание с видом человека, которого только что освободили от пожизненной обязанности быть взрослым. Девятичасовой перелёт через Атлантику Энджел возвёл в ранг личного героического испытания, достойного отдельного эпоса. — Девять. Часов. — растягивал он слова, устроившись в своём кресле бизнес-класса с такой скорбью, будто его приковали цепями. — Это не перелёт, это испытание на прочность позвоночника и психики! У меня уже немеют все конечности, включая те, о которых приличные люди не говорят! Ангелочек, проверь, у тебя язык не немеет? У меня вот кажется начинает... — Он строил Адаму дурашливые гримасы, пытаясь высунуть язык. — Энджел, ради всего святого, просто поспи, — уговаривал его Адам, натягивая маску для сна и пытаясь погрузиться в выбранный фильм, хотя уголки его губ дёргались от смеха. — Спать? В металлической сигаре, несущейся сквозь стратосферу со скоростью звука? Это противоестественно и подозрительно! Что, если я просплю аварийную посадку? В конце концов, Адам, устав бороться с неизбежным, сдался и впал в своеобразную солидарность. Он начал изображать аналогичные страдания — потягивался, кряхтел, жаловался на несуществующую тесноту, — хотя летал с младенчества и чувствовал себя в самолёте как дома. Это был их старый, глупый ритуал. Аластор же, сидевший через проход у иллюминатора, лишь периодически снимал шумоподавление наушники (подарок от Эмили), бросал на них долгий, выдержанный, полный философского терпения и лёгкого недоумения взгляд, вздыхал почти неслышно и снова погружался в мир симфонической музыки или аудиокниги. В его прямой осанке и спокойствии читалась роль единственного де-факто взрослого человека в этой маленькой экспедиции, вынужденного негласно присматривать за двумя перевозбуждёнными, хотя и обаятельными, большими детьми. Когда, наконец, после вечности в небе, самолёт с глухим, обнадёживающим гулом шасси коснулся взлётно-посадочной полосы аэропорта «Завентем» в Брюсселе, и они, помятые, уставшие, но полные предвкушения, выбрались в прохладный, залитый искусственным светом терминал, Энджел выдохнул с такой силой, будто только что всплыл после глубоководного погружения. — Земля! Твёрдая, неподвижная, прекрасная земля! — провозгласил он, расставив руки, и тут же принюхался. — И пахнет... о, пахнет историей, бюрократией, жареным картофелем и... да, определённо шоколадом. Чувствуется дух старой Европы. Обожаю. Адам, уже ощущая знакомое, щемящее волнение возвращения — смесь тоски, радости и тревоги, — быстро и эффективно, благодаря годам тренировок, организовал прохождение паспортного контроля и получение багажа. Он вёл свою небольшую группу через толпу, как опытный капитан. У выхода их уже ждал большой, матово-чёрный, бесшумный внедорожник премиум-класса, присланный из дома. Шофер в ливрее, увидев молодого господина, почти незаметно кивнул и принялся ловко упаковывать их чемоданы в багажник (чемодан Энджела потребовал отдельных переговоров с законами физики). Они устроились на мягких кожанных сиденьях. Адам сел впереди, рядом с водителем, Аластор и Энджел — сзади. Машина тронулась, покидая освещённую территорию аэропорта и погружаясь в вечерние пейзажи бельгийской глубинки. Дорога домой превратилась в своеобразный аудиогид от Энджела, перемежаемый усталым молчанием. Он комментировал всё подряд: аккуратные, будто игрушечные домики, древние, поросшие плющом церковные стены, ровные линии виноградников. — О, смотри, настоящий замок! Нет, погоди, это, кажется, просто очень большой фермерский дом с башенкой... А вон то! Точно замок! Ангелочек, это твой? Шучу, шучу... Хотя кто его знает... Аластор молча наблюдал за проплывающими за тонированным стеклом картинами, его внимательный взгляд отмечал детали архитектуры, зелень, особое качество света. Адам же, сидя впереди, не участвовал в разговоре. Он смотрел на приближающиеся знакомые дорожные знаки, на повороты, которые знал с детства, и потихоньку сжимал и разжимал пальцы, лежавшие на коленях. С каждым километром сердце начинало биться чаще, накатывала та самая, давно забытая трепетная нервозность. Он вез домой не просто гостей или друзей. Он вёз с собой целый пласт своей новой, канадской жизни — шумной, хаотичной, непредсказуемой, искренней и бесценно настоящей. И теперь ему предстояло интегрировать этот живой, дышащий кусок своей независимой личности в старый, отлаженный, строгий и такой далёкий теперь мир своего детства, мир правил, традиций и молчаливых ожиданий. Что из этого эксперимента получится — комедия, драма или нечто совершенно новое — он не мог предугадать. Но глядя в темнеющее окно, на силуэты знакомых деревьев, он чувствовал одно с абсолютной ясностью: предстоящее лето в особняке Морсентов определённо не будет тихим, скучным или предсказуемым. Энджел и Аластор уже гарантировали это.