«Любовь с преградой.»

... Тишину ночного кабинета нарушал лишь мерный стук клавиатуры. Элиас Морсент, скинув пиджак и ослабив галстук, сидел за массивным столом, уставившись в экран ноутбука. Глаза слипались, но упрямая воля гнала усталость прочь — квартальный отчёт нужно было закончить к утру. В воздухе витал тонкий аромат его любимого виски с одним кубиком льда. Дверь бесшумно приоткрылась, и в проёме возникла Амелия. Она была уже в своём шёлковом пеньюаре, а её волосы, распущенные по плечам, пахли лавандой и сном. Увидев мужа, всё ещё погружённого в работу, она мягко покачала головой и вошла, тихо закрыв дверь. Не говоря ни слова, она подошла к нему сзади. Её, нежные и тёплые руки, легли на его напряжённые плечи, и она начала мягко, но настойчиво разминать затвердевшие мышцы. — Милый, уже поздно, — её голос прозвучал нежно, но в нём слышалась лёгкая, заботливая укоризна. — Пойдём спать. Ты снова себя изводишь. Элиас вздохнул, наслаждаясь её прикосновениями, но не отрываясь от экрана. — Дорогая, мне осталось совсем чуть-чуть, — пробормотал он, пытаясь сфокусироваться на цифрах, которые уже начинали расплываться. — Закончу этот раздел, и пойду, обещаю. А ты пока иди спать без меня. Амелия не ответила. Она просто перестала массировать его плечи. Вместо этого она обошла кресло, встала перед ним и, не колеблясь, уселась к нему на колени. Затем она взяла его лицо в свои ладони, заставив его, наконец, оторвать взгляд от монитора и встретиться с её глазами. В её взгляде не было обычной игривости или лёгкости — он был твёрдым, почти строгим, таким, каким он бывал только в самые важные моменты. — Я сказала — сейчас, — проговорила она чётко, без улыбки, глядя ему прямо в душу. Каждое слово было выверено, как удар рапирой в когда-то отточенной стойке. — Пойдём. Спать. Элиас на мгновение замер, удивлённый такой внезапной и бескомпромиссной твёрдостью. Но затем в уголках его губ дрогнула тёплая, понимающая улыбка. Он видел в её глазах не приказ, а ту самую стальную заботу, которая когда-то спасла им обоим жизни — просто теперь она выражалась в заботе о его сне. — Хорошо, хорошо, — сдался он, его голос стал мягче. — Пойдём. Но вместо того чтобы просто встать, он обхватил её за талию и, сделав небольшое усилие, поднял её вместе с собой на ноги, а затем, не выпуская, взял её на руки, как невесту. — В конце концов, слово жены — закон, — тихо произнёс он, глядя на её удивлённое лицо, и пошёл с ней к двери кабинета. Амелия на секунду замерла от неожиданности, её строгое выражение сменилось лёгким изумлением, а затем — счастливой, смущённой улыбкой. Она обвила его шею руками, прижалась к его плечу и прошептала ему на ухо: — Фу, какой ты старомодный, мистер Морсент. — И ты обожаешь это, миссис Морсент, — парировал он, неся её по тёмному коридору в их спальню, в то время как экран ноутбука в кабинете тускло светился в одиночестве, дожидаясь утра. --- Вам всегда было интересно, почему такие разные, казалось бы, совершенно непохожие люди, как холодный, расчётливый мистер Морсент и легкомысленная, светская миссис Морсент, построили семью? В этой главе я расскажу вам их прошлое — историю, которую не знает даже их собственный сын. Историю о том, как ненависть превратилась во что-то большее под давлением обстоятельств, закалённых в огне реальной опасности. Их семьи, Морсенты и Д’Орле, были не просто партнёрами. Они были двумя столпами, державшими на своих плечах целую империю класса люкс — от эксклюзивных ювелирных бутиков на самых дорогих улицах мира до секретных мастерских, где под усиленной охраной рождались уникальные бриллиантовые колье. Их отношения, начавшиеся как выгодный контракт, со временем переросли в редкое для мира высоких финансов явление — искреннюю, почти братскую дружбу и глубокое, выстраданное уважение. Эту дружбу отцы, Артур Морсент и Жерар Д’Орле, мечтали передать по наследству, увековечить. И за обедом в полумраке их частного клуба, под аккомпанемент хрустальных бокалов с выдержанным коньяком, родилась идея, кажущаяся в их кругах логичной и прекрасной: скрепить альянс на века браком своих наследников. Решение было принято легко, почти беспечно, без ведома самих «заинтересованных сторон» — шестнадцатилетнего Элиаса Морсента и восемнадцатилетней Амелии Д’Орле. Между самими же «женихом» и «невестой» царила отнюдь не романтическая предопределённость, а самая что ни на есть откровенная, кипящая вражда. Они росли в одном тесном, золотом мирке: одни и те же светские рауты, одни и те же закрытые пансионы, одни и те же скучные летние резиденции на Лазурном Берегу. И в каждом из этих мест они видели в друг друге лишь живое воплощение всего, что претило их юношескому максимализму. Для Элиаса, серьёзного не по годам и тяготившегося светскими условностями, Амелия была избалованной, пустоголовой куклой, чьи главные интересы ограничивались нарядами, сплетнями и вниманием поклонников. Для Амелии, привыкшей к всеобщему обожанию и лёгкости жизни, Элиас был высокомерным, чопорным занудой, ходячим воплощением родительского давления и скуки. Их столкновения стали легендой в их узком кругу. На балу в честь совершеннолетия дочери какого-нибудь олигарха он мог «случайно» толкнуть её так, что она оступилась бы с маленькой лесенки, едва не упав в фонтан. Она в ответ, проходя мимо, «нечаянно» выливала на его безупречный смокинг полный бокал дорогого лимонада. В школьной библиотеке он дёргал её за длинные, шелковистые, всегда уложенные с безупречным небрегом волосы, когда преподаватель отворачивался. Она же, не моргнув глазом, отвечала точным, болезненным ударом острым каблуком своей туфельки Manolo Blahnik по его голени. Это была холодная война на истощение, длившаяся годами, и казалось, она была единственно возможной формой их общения — языком шипов и ядовитых колкостей, за которыми пряталось странное, неосознанное любопытство. Но всё перевернулось в один, казалось бы, ничем не примечательный осенний день. Семнадцатилетний Элиас, только что переживший очередной жаркий и бесплодный спор с отцом о своём будущем (юриспруденция или сразу бизнес-университет?), бродил по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам их родового особняка. В голове гудели гневные мысли о побеге, бунте, о чём угодно, что могло бы разорвать этот золотой ошейник ожиданий. Проходя мимо тяжёлой дубовой двери отцовского кабинета, приоткрытой на едва заметную щель, он услышал голос главы дома. Но это был не привычный, ледяной и выверенный тон деловых переговоров. Это был сдавленный, надтреснутый шёпот, полный такой тревоги, которую Элиас слышал от отца лишь однажды — когда умерла его мать. — Стой, успокойся, Жерар, и говори медленнее, — отец явно пытался взять ситуацию под контроль, но сам его голос выдавал панику. Длинная пауза, и затем его интонация резко взметнулась вверх: — В каком смысле её украли?! Кто мог похитить Амелию? У неё же круглосуточно два телохранителя!.. Их вырубили?.. Чёрт. Значит, дело серьёзное, это явно работа организованной группы. Ещё одна пауза, во время которой Элиас почувствовал, как по его спине пробежала ледяная, колючая волна. Он прилип к стене, затаив дыхание. —Они требуют выкуп?.. Не соглашайся! — голос отца стал резким, почти командным. — Это классическая ловушка, они могут обмануть, забрать деньги и потребовать ещё, или... или хуже. Слушай, я сейчас же найму людей, лучших, не из полиции, частников. Скажу им отыскать её. У тебя есть хоть какие-то данные? Хотя бы намёк?.. Адрес?.. Дай проверить, точный ли он, или это липа, чтобы отвлечь нас. Если так, мы зря потеряем драгоценное время... Дай, запишу. Диктуй. Элиас услышал звук открывающегося блокнота, скрип пера. —Район Сен-Клу... улица Забвения... дом 13, ангар «Б». Хорошо. Понял. Держись, Жерар. Мы её найдём. Больше Элиас не слышал. Слова «похитили», «вырубили», «Амелия» гудели в его ушах, сливаясь в оглушительный набат. Мозг отказывался верить, но тело уже действовало на автономном, животном уровне. Не было плана, не было размышлений о последствиях. Было лишь слепое, яростное побуждение, вырвавшееся из самой глубины — из того странного котла вражды и привычки, что связывал его с этой несносной девчонкой. Он не пошёл к отцу, не вызвал полицию. Он просто развернулся и почти бегом, не обращая внимания на оклик дворецкого, помчался по лестнице в подземный гараж. Схватил первую попавшуюся ключ-карту от низкого, быстрого спортивного Aston Martin . Из багажника, почти на автомате, он вытащил старую, потрёпанную бейсбольную биту — реликвию из его краткого американского периода в школе. Он не знал, зачем она ему. Но в руке она лежала правильно, давая призрачное ощущение контроля. Просто так было правильнее. Он мчался по городу, законы и светофоры перестали существовать. Указанный район Сен-Клу был убогим, заброшенным промышленным кладбищем на самой окраине. Он оставил машину в тени разваливающегося склада за кварталом от рокового дома №13. Сердце колотилось как бешеное, но разум, на удивление, был пуст и ясен, как отполированный алмаз. Острые ощущения, адреналин — это было знакомо по тренировкам, но теперь ставка была не трофей, а жизнь. Её жизнь. Крадучись, как тень, в мраке между громадами ржавых ангаров, он приблизился к цели. Здание походило на уснувшего стального зверя. У входа, освещённые тусклым одиноким фонарём, скучали двое грузных мужчин в потрёпанных куртках, перекидываясь редкими словами и затягиваясь сигаретами. Элиас, годами оттачивавший технику в залах для дзюдо, айкидо и фехтования (обязательные дисциплины для наследника, который должен уметь постоять за себя), действовал без колебаний. Его атака была молниеносной, тихой и безжалостно эффективной. Тишину нарушили лишь приглушённые хрипы, глухой удар биты по металлической двери (промах) и два тяжёлых тела, бесшумно оседающих на асфальт. Он справился. Перешагнул через них и проскользнул в зияющий чёрный проём ангара. Внутри царила гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь скрипом металла где-то наверху и капанью воды. Пустота и отсутствие стражей насторожили его — это пахло ловушкой. Но отступать было поздно. С зажатой в потной ладони битой он осторожно двинулся вглубь, нащупывая путь в полутьме. Его взгляд выхватил единственную дверь в дальней стене. Он прислушался — тишина. Медленно, на миллиметр, приоткрыл её. И увидел. В луче уличного света, пробивавшегося через запылённое разбитое окно под самым потолком, сидела Амелия. Она была привязана верёвками к массивной, ржавой трубе отопления. Её рот был плотно заклеен широким серебряным скотчем. Белое шёлковое платье от Chanel, в котором она была сегодня на уроках, было порвано на плече и перепачкано грязью. Но самое страшное было не это. На её идеальной, фарфоровой, всегда выражавшей лишь надменность или скуку щеке, алел отчётливый, уже начинавший синеть синяк. А в её широко распахнутых глазах, в которых он привык видеть только насмешку или холодное равнодушие, был лишь чистый, немой, животный ужас. Ужас, который вмиг стёр с её лица все маски взрослости, оставив лишь испуганного ребёнка. Увидев этот синяк, в яЭлиасе что-то надломилось и тут же сплавилось в новое, незнакомое чувство. Вся их детская вражда, все мелкие обиды и злые шутки испарились, словно их и не было. Их место заняла белая, каменная, всепоглощающая ярость. Ярость, настолько глубокая и личная, что он сам испугался её силы. Кто. Посмел. Её. Ударить. — Тссс, — вырвался у него сдавленный шёпот. Он бросился к ней, упав на колени, и осторожно, но быстро стал отклеивать скотч, стараясь причинить как можно меньше боли. Она вздрогнула,когда клей оторвался от кожи, но не закричала. Её глаза, полные слёз, не отрывались от его лица. —Элиас?.. — её голос был хриплым, сорванным то ли криков, то ли страха. В этом одном слове было столько недоверия и надежды, что у него сжалось сердце. Он не ответил, его пальцы уже лихорадочно работали над узлами. Верёвки были туго затянуты, впивались в её запястья. Наконец, последний узел поддался. Как только её руки освободились, она не стала их тереть, не вскочила. Она просто обрушилась на него, вцепившись в его куртку, обвивая руками его шею и прижимаясь всем телом, будто пытаясь спрятаться. Он почувствовал, как она дрожит — мелкой, частой дрожью, похожей на лихорадку. —Нам нужно бежать, — выдохнула она ему прямо в ухо, её дыхание было горячим и прерывистым. Отрываясь, она стала сдирать остатки скотча с запястий. — Их много, они... они ушли, но скоро вернутся! Мы должны... Её слова оборвал звук — тяжёлый, медленный скрип открывающейся дальней двери, которую Элиас не заметил. —И куда это вы собрались, голубки? — раздался хриплый, пропитанный табаком и насмешкой голос. В проёме стоял мужчина. Он был не просто большим — он был крупным, как гора. Его лицо было изрыто шрамами, один глаз прищурен, а в руке он небрежно вертел тяжёлым монтировкой. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Элиасу, явно не воспринимая его как угрозу. Элиас мгновенно вскочил, заслонив собой Амелию. Действуя на чистом адреналине и годах муштры, он сдёрнул с шеи свой шёлковый галстук Hermès и быстрыми, уверенными движениями обмотал им кулак и запястье, создавая импровизированную ударную поверхность и защиту для костяшек. —Ох, малыш, что, геройствовать решил? — бандит медленно, словно хищник, начал приближаться, постукивая монтировкой по ладони. Усмешка обнажила жёлтые зубы. — Ну раз так, я тебе щас покажу, как герои кончают. Обычно — очень быстро и очень больно. Он не стал церемониться. Монтировка со свистом рассекла воздух. Элиас отпрыгнул, чувствуя, как ветер от удара касается его лица. Инстинкты и мышечная память взяли верх. Он не думал, он реагировал. Уворот, блок предплечьем (больно, чертовски больно, но он стиснул зубы), низкий подсек. Он дрался как одержимый, используя не силу, а скорость и точность, вкладывая в каждый удар всю свою ярость и страх за девушку позади. Бита в его руках была уже не игрушкой, а продолжением руки. Ему удалось попасть по колену противника, потом, проскользнув под очередным замахом, со всей силы ударить в корпус. С громким стоном бандит рухнул на колени, а затем и на пол. Элиас, не давая опомниться, нанёс точный, выверенный удар рукоятью биты в висок. Тело обмякло. Он стоял, тяжело дыша, по лицу текла кровь из рассечённой брови. Но торжествовать было рано. Шум борьбы — глухие удары, крики, лязг металла — сделал своё дело. Со всех концов ангара послышались бегущие шаги, крики, ругань. В дверях, в проходе появились фигуры. Их было пятеро. Шестеро. Все с тем же холодным, профессиональным взглядом. Элиас отступил назад, к Амелии, встал перед ней в стойку, зажав биту в уже онемевших руках. Он был измотан, ранен, и прекрасно понимал, что шансов нет. Но отступать он не собирался. Он видел краем глаза, как Амелия прижалась к стене, её лицо заливали беззвучные слёзы, а ногти впивались в ладони так, что, казалось, вот-вот пойдёт кровь. Первый из нападавших бросился на него. Элиас парировал, ответил ударом. Второго отбросил локтем. Но с третьим не справился — удар в солнечное сплетение вышиб из него воздух. Он согнулся, и в этот момент кто-то сзади схватил его за руки. Началась свалка. Удары сыпались со всех сторон — в рёбра, в спину, в голову. Он пытался вырваться, бился как загнанный зверь, но руки держали его крепко. Сквозь туман боли он видел, как один из них приближается к Амелии, а она вжимается в стену, её глаза полны ужаса, но не перед собой, а перед тем, что происходит с ним. Последнее, что он увидел перед тем, как мир погрузился в тёплую, густую тьму, — это сжатый кулак, летящий прямо в его лицо. И затем — ничто. Очнулся он от острой, пульсирующей боли, разливающейся по всему телу. Казалось, болит каждая мышца, каждый сустав. И от тихого, прерывистого шёпота, доносившегося прямо над ухом. Он лежал на чём-то мягком, и его голова покоилась на чьих-то коленях. Знакомый, тонкий аромат духов — не тех, что она обычно наносила на вечеринках, а других, более нежных, домашних. Он медленно, с трудом приоткрыл веки. Над ним склонилось лицо Амелии. В тусклом свете, проникавшем в какое-то другое, более тесное помещение (их, видимо, переместили), он увидел, что её лицо было бледным, заплаканным и грязным. Её идеальная причёска превратилась в спутанную гриву, тушь размазалась, создавая трагические тени под глазами. Но она не выпускала его руку, сжимая её в своих холодных ладонях, а другой рукой мягко, почти невесомо, с бесконечной осторожностью гладила его растрёпанные, слипшиеся от крови волосы. Увидев, как его веки дрогнули, как он пытается сфокусировать взгляд, её лицо исказилось новой, ещё более сильной волной эмоций. Слёзы, которых, казалось, уже не могло быть, снова хлынули из её глаз. —Ты жив... — прошептала она, и её голос сорвался на хриплый, счастливый всхлип. Она прижалась лбом к его плечу, и всё её тело содрогнулось от беззвучных, но от этого ещё более мощных рыданий. — Прости... Прости меня за всё... за все слова... Я так испугалась... Я думала... я думала, они тебя убьют... я так испугалась за тебя... Её слова, смешанные с рыданиями и прерываемые всхлипами, были полны такого искреннего, обнажённого облегчения, такой неподдельной, жгучей тревоги за него, что последние остатки стены между ними — стены из предрассудков, амбиций и детских обид — рухнули окончательно и бесповоротно. В её страхе за него не было ни капли наигранности, ни тени той светской маски, которую она всегда носила. Это была просто девушка, напуганная до смерти тем, что из-за неё пострадал человек. Он, превозмогая пронзающую всё тело боль, осторожно, как хрусталь, приподнял свободную руку и обнял её, прижал к себе. —Всё в порядке, Амелия, — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленности в горле. — Всё будет хорошо. Нас найдут и мы будем в безопасности. Они нашли их через час. Частные детективы, нанятые отцами, ворвались в логово, обезвредили оставшихся бандитов (которые, как выяснилось, отвлеклись на дележку аванса). Но к тому моменту самое важное спасение уже произошло. Оно произошло не тогда, когда их вынесли на свежий воздух и укутали в одеяла, а там, в грязном полумраке, где два враждовавших годами подростка, пережив вместе мгновения абсолютного страха, отчаяния и ярости, нашли в дрожи и слёзах друг друга то, чего не было за всеми балами, сплетнями и шикарными фасадами их жизней — настоящую, хрупкую, беззащитную и от того бесконечно ценную близость. Они держались за руки, пока их везли в больницу, и даже под неверующими взглядами отцов не разжали пальцев. Больше они уже никогда не отпускали друг друга по-настоящему. Так из ледяной вражды и ослепительного пламени общей беды родилась та самая, странная, парадоксальная и невероятно прочная связь, которая через несколько лет, несмотря на все сомнения окружающих, привела Элиаса Морсента и Амелию Д’Орле к алтарю.