«Любовь с преградой.»

... Последующие недели после того злополучного инцидента стали для обеих семей, Морсентов и Д'Орле, временем тихого, почти невероятного изумления. Родители, привыкшие к роли вечных миротворцев, которые только и делали, что разнимали своих огненных отпрысков на приёмах и вытаскивали их из словесных перепалок, с недоумением наблюдали за метаморфозой. Холодная война между Элиасом и Амелией сменилась неловким, но явным перемирием, а затем и вовсе переросла в нечто, отдалённо напоминающее нормальное человеческое общение. Исчезли ядовитые колкости, саркастичные подколки и мелкие пакости. Вместо них появились осторожные вопросы, редкие, но искренние комплименты («Твое выступление на дебатах было... довольно неплох») и даже совместное времяпрепровождение — они могли сидеть в библиотеке особняка Морсентов, делая вид, что читают, но на самом деле перебрасываясь тихими репликами о книгах, музыке или общих знакомых. Артур Морсент и Жерар Д'Орле, обменявшись многозначительными взглядами за бокалом виски, лишь качали головами, не решаясь произнести вслух надежду, что их дерзкий план всё-таки может увенчаться успехом, причём самым неожиданным образом. Для Амелии эти недели были временем внутренней бури. Тот образ Элиаса — яростного, окровавленного, но непоколебимо вставшего между ней и опасностью, — не выходил у неё из головы. Она ловила себя на том, что ищет его взгляд в комнате, что её сердце трепещит, когда он входит, что его редкая, чуть кривая улыбку вызывает у неё ответное тепло где-то внутри. Она начала замечать в нём то, чего раньше упорно не видела: не высокомерие, а сдержанную уверенность; не занудство, а глубину мысли; не холодность, а ответственность. Осознание того, что эти новые, тёплые и тревожные чувства имеют имя, приходило к ней постепенно, окрашивая её щёки румянцем при одной мысли о нём. Элиас же, как выяснилось, был куда проще. Он всё понял для себя в тот самый момент в ангаре, когда увидел её израненную и со слезами на глазах, почувствовав прилив ярости, более сильный, чем всё, что он испытывал в жизни. Его осознание было мгновенным и безоговорочным: она ему небезразлична. Более того, она стала для него кем-то, за кого он готов был биться насмерть, и не из долга или бравады, а потому что мысль о том, что с ней может что-то случиться, была невыносима. Его чувства, в отличие от её сомнений, были тихими, твёрдыми и уже укоренившимися. Кульминацией этого странного периода стало большое благотворительное событие — ежегодный Зимний Бал в отеле «Ритц», куда съезжалась вся элита города. Это был тот самый вечер, когда сияли бриллианты, шелестели платья от кутюр и заключались многомиллионные сделки под маской светской беседы. Обе семьи, разумеется, присутствовали в полном составе. Зал сиял хрустальными люстрами, отражаясь в паркете, отполированном до зеркального блеска. Морсенты и Д'Орле занимали один из лучших столов. Взрослые вели размеренные, деловые разговоры, попутно наблюдая за своими детьми украдкой. Амелия, в ослепительном платье цвета шампанского, которое подчеркивало её только что хрупкость, и Элиас, в безупречном черном смокинге, который скрывал последние синяки, сидели рядом. Они о чём-то говорили. Не просто обменивались формальностями, а именно говорили. Элиас что-то рассказывал, чуть склонившись к ней, а она, прикрывшись веером из слоновой кости, тихо хихикала — не тот свойственный ей звонкий, показной смех, а сдержанный, искренний, идущий от сердца. Её глаза, сиявшие над краем веера, были прикованы к его лицу. В разгар вечера оркестр заиграл первые, томные аккорды вальса. Объявление о начале танцев прозвучало как вызов. Пары начали выходить на паркет. Элиас почувствовал, как ладони становятся влажными. Он посмотрел на Амелию. Она перестала смеяться, её взгляд стал задумчивым, почти выжидающим. В её глазах он прочитал не отказ, а ту же самую робкую надежду, что билась и в его собственном сердце. Собрав всё своё мужество, которое не покинуло его даже перед лицом вооружённых бандитов, Элиас медленно поднялся из-за стола. Все разговоры за их столом на мгновение стихли. Под удивлёнными, а затем всё более понимающими взглядами родителей и гостей, он сделал несколько шагов и остановился перед Амелией. Не говоря ни слова, с безупречной, почти церемониальной вежливостью, он склонился в небольшом поклоне и протянул ей руку. В его глазах горел немой вопрос и обещание. Амелия замерла. На её щеках вспыхнул яркий румянец, который не смог скрыть даже искусный слой пудры. Её взгляд метнулся к его протянутой руке, затем к его лицу, и в нём не было ни тени насмешки или недоверия. Было лишь смущение, волнение и что-то ещё, тёплое и светлое. Медленно, словно боясь спугнуть момент, она положила свою тонкую, изящную руку в его ладонь, кивнув почти неслышно. Её пальцы слегка дрожали. Они вышли на паркет, и зал, казалось, на мгновение затаил дыхание. Все помнили их былые «баталии». Но то, что произошло дальше, было не битвой, а поэзией в движении. Как только музыка захватила их, всё напряжение ушло. Их тела, годами обучавшиеся безупречным манерам, включая и бальные танцы, вспомнили всё. Они двигались с поразительной синхронностью и грацией. Он вёл её уверенно, но нежно, её рука лежала на его плече, будто всегда принадлежала этому месту. Они кружились в потоке других пар, но казалось, что существуют лишь они двое в своём собственном, сияющем пузыре. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было привычной строгости — только мягкость и восхищение. Она смотрела на него, и в её глазах таял последний лёд, обнажая беззащитную нежность. Это был не просто танец. Это был немой диалог, признание, высказанное через движение, доверие и идеальную гармонию. Для наблюдавших за ними родителей это было чудом. Для остальных — самой красивой парой вечера. Когда последние аккорды вальса отзвучали, и пары замерли в завершающем поклоне, Элиас и Амелия остались стоять в центре зала, всё ещё держась за руки. Аплодисменты вокруг стали для них лишь далёким шумом. Он смотрел на её раскрасневшееся от танца и эмоций лицо, на её сияющие глаза, на её губы, приоткрытые в лёгкой улыбке. И в этот момент все сомнения, все условности, весь светский этикет перестали для него существовать. Не отпуская её руки, он сделал шаг вперёд, наклонился и, не давая ни себе, ни ей времени на раздумья, коснулся её губ своими. Это был не страстный, не опытный поцелуй. Это был поцелуй юный, чистый, немного неуверенный и от того невероятно искренний. Он длился всего мгновение, но в нём была целая вечность. Амелия на секунду замерла от неожиданности, её глаза широко распахнулись. Но затем её веки опустились, длинные ресницы коснулись щёк, и она ответила на его поцелуй с той же самой нежной робостью. Её руки, не выпуская его, поднялись и обвили его шею, втягиваясь в этот хрупкий, совершенный момент. Когда они отстранились, мир вернулся с оглушительной силой. Зал вокруг них всё ещё аплодировал, но они его уже не слышали. Амелия, вся пылающая, быстро опустила голову, пряча своё пунцовое лицо за его плечом, её пальцы всё ещё цеплялись за его смокинг. Элиас же стоял, чувствуя, как огонь разливается по его собственным щекам. Он смотрел куда-то поверх её головы, пытаясь совладать с бушующим внутри ураганом эмоций и с внезапным осознанием того, что он только что сделал на глазах у всего высшего общества. Ему не нужно было ничего говорить. Всё уже было сказано в танце и в том одном, нежном поцелуе, который навсегда стёр границу между враждой и чем-то гораздо более прекрасным и пугающим.