toxic ultraviolence

Гермиона не находила себе места. Да, груз с плеч ушел, пусть и не самым благоприятным образом, но исчез. Оставалось лишь послевкусие. Пришло осознание, что они с Софи не такие уж и разные. И дело не во внешности, популярности или социальном статусе. Их объединяла общая боль, причинённая одним человеком. Чёрные чернила, словно пятна, засели в сердце, запачкав всё, до чего она могла дотянуться. И теперь она не была уверена, что когда-нибудь сможет очистить себя за всё, что было совершено перед этой невинной девушкой. После того страшного вечера, когда всё прояснилось, Софи словно превратилась в совсем другого человека. Она перестала быть той открытой и добродушной девушкой, какой её знали раньше. С Пэнси они не расставались официально, но и ни о чём не говорили. Однако их негласное расставание и слухи об измене проскальзывали в чужих сплетнях. А Пэнси и без того всё стало ясно. Софи не отвечала на записки и магические послания. Если Пэнси подходила, пытаясь заговорить, Софи отводила взгляд и проходила мимо, будто её не существовало. Она начала пренебрежительно отзываться о ней в присутствии других, не скрывая злости и разочарования. Подружки Софи всё понимали, несмотря на свою, казалось бы, легкомысленность. Они видели, как она меняется на глазах не в лучшую сторону. Но, несмотря на это, они не оставили её одну, поддерживали, помогали и понимали, что сейчас Софи переживает настоящий кризис. Пэнси молча терпела всё происходящее. Каждое обидное слово в свой адрес — это была её расплата. Софи не позволяла себе слабости, не давала Пэнси шанса извиниться. Игнорирование и колкости были лишь поверхностным проявлением её боли — внутри неё зрела куда более глубокая и жгучая злоба. Попытки Гермионы и Тео поговорить с ней она встречала холодом и раздражением. Софи была непреклонна: она не хотела слышать оправдания, не желала никакого разговора. В Гермионе она теперь видела только гнилую обманщицу.  «Наверное, они насмехались надо мной, когда развлекались вместе», — думала Софи. Что же до Тео — для Софи он был просто парнем, с которым у неё никогда не было ничего, кроме дружбы. Его попытки вмешаться и понять ситуацию вызывали у неё только раздражение. Она знала, что от прежнего Тео не осталось и следа. Пэнси своим ядом отравила и его. — Я не просто собираюсь наказать Пэнси. Я заставлю её упасть так низко, что она больше не сможет ни на кого здесь даже взглянуть. На следующем банкете, когда весь Хогвартс соберётся в Большом зале, я расскажу всё: о её предательстве, о лжи, которую она так тщательно скрывала. Все увидят, кто она на самом деле. Стыд станет синонимом её имени. Мелисса тяжело вздохнула. Её взгляд стал мягче, но в голосе звучала настоящая тревога. — Я понимаю, как тебе больно. Я проходила через подобное. Но пойми, что, разрушая её жизнь, ты прежде всего разрушаешь свою. Иногда единственный способ — просто отпустить. Отпустить, чтобы снова начать жить. Рени подошла ближе, мягко положив руку ей на плечо. — Ты не одна. Мы рядом. Всегда. Но, Софи… ты нас пугаешь. — Отпустить? Ты серьёзно? Ты не была на моём месте! Ты не знаешь, что значит по-настоящему любить. Что значит быть счастливой, быть важной для кого-то… а потом в один момент всё это потерять. И остаться с разбитым сердцем и чувством унижения. Ты намекаешь на Блейза? Или ты о всех своих многочисленных парнях? Ты настоящая дура. Они никогда не воспринимали тебя всерьёз. Никогда. Они тебя не предавали, потому что у вас никогда и не было ничего настоящего — ты была для них просто временным увлечением. Мелисса сжала кулаки. В её глазах мелькнула боль, но она не ответила. Ей хотелось уйти. Закричать. Дать пощёчину, чтобы подруга пришла в себя. — Мне больно видеть, как ты теряешь себя… — тихо и с горечью сказала Рени. Софи сделала шаг назад. — Если вы не поддержите меня, не поможете осуществить этот план — значит, вы мне не подруги. Блейз до конца не был уверен в своей влюбленности, но в симпатии и сексуальном влечении — как никогда да. У него никогда не было предвзятости по отношению к геям, он был за естественность и свободу в выборе того, кого любить, даже если это шло вразрез с принципами его семьи или семей его друзей. Он вспоминал, как Малфой, несмотря на свою отдаленность и невыносимый характер, однажды обмолвился о своей ориентации. Это не было сказано намеренно и, возможно, даже случайно, но Драко не стал переводить тему и решился довериться другу. «— Да, это так. Надеюсь, ты сдержишь это в тайне.» Если даже Малфой — человек, выросший в доме, где ненависть была почти семейной реликвией, где презрение к маглорожденным, инакомыслящим и всем, кто хоть немного отличался, передавалось с кровью — смог признаться в себе и вслух, пусть и всего одному человеку… Значит, и Блейз сможет. Коридор замка казался бесконечным — тусклый свет факелов мерцал на влажных камнях, создавая причудливую игру теней. В этом полумраке Рон шёл медленно.  «Ты красивый, Уизли», — будто кто-то повторял эти слова внутри головы, не давая им утихнуть. Рон откинул волосы со лба, глубоко вздохнул и попытался отбросить эти мысли. — Конопатый болван, можешь остановиться и перестать ходить туда-сюда, как загнанный грифон? Рон медленно повернул голову. За ним шел Забини. — Я не хочу разговаривать, — отрезал Рон, отворачиваясь и продолжая идти вперед. Блейз всё же догнал этого громиллу и положил руку тому на плечо, счастливо идя рядом. — Мы можем не говорить и сразу перейти к делу — Блейз остановился, притянул Уизли за край свитера и прижался к нему, смотря в глаза. — Ничего не выйдет, отстань от меня. Неужели непонятно? — сказал Рон. — Непонятно.  Слизеринец с центра коридора повел их ближе к краю, чтобы никто из вдруг проходящих не помешал им. Он продолжил: — Почему ты не хочешь быть именно со мной? Если дело не в том, что я парень, а в том, что я плохой человек или типа того, скажи, что во мне плохого и может быть я сделаю ради тебя некоторые исключения. Рон вздохнул. — Ты глуп. Я не хочу это обсуждать. Не вынуждай меня отталкивать тебя ещё раз. В этот раз я применю палочку и ты отлетишь на другой конец коридора, к вон той стене, — с прищуром указал рукой Рон. — И сомневаюсь, что твоё впечатанное тельце смогут вытащить Нотт и Малфой.  — Не разговариваю с такими дегенератками, вот и всё, — отрезал Теодор в общей гостиной Слизерина. Они готовились к совместному, проклято-распределённому проекту. Феликс, сокурсница и их подруга, а также третья участница группы, спросила Нотта, почему тот не хочет им помочь. Паркинсон лишь молча сидела на полу и вчитывалась в написанное, до того момента, пока Нотт не назвал её дегенераткой. — Дегенерат здесь только ты, — выпалила Пэнси. — Ведёшь себя как принцесса. Сидишь на диванчике, пока мы работаем. Забудь свои обидки, ты не на ужине у папаши. Нотт резко встал с дивана; Пэнси тоже поднялась с пола, усыпанного бумагами и ингредиентами. Сидевшая на полу Феликс решила не вмешиваться. — Паркинсон, я тебя, черт возьми, убью, — проревел он и от злости разбил пару стеклянных колб о пол. — Идиот! Мы с позавчерашнего вечера готовим это дерьмо. Снейп теперь нас точно трахнет, — простонала Пэнси. — Разбирайтесь сами в своих делах, я не собираюсь быть с вами в группе, вы оба — законченные психи, — нервно сказала Феликс и сверху добила оставшиеся колбы ногой. — Замечательно, — рассмеялась Пэнси. — Заткнись ты, — ответил Нотт. — Ты еще ответишь мне за отца. — Да хватит уже о нём, — прервала Пэнси. — Посмотри на это: что мы теперь скажем этому снобу? Теперь даже Феликс не поможет, мы вдвоём остались. — Всё по пизде, — умозаключил парень. — Ты ублюдок, Тео! — завопила Пэнси, но вдруг закричала от неожиданной боли. Она наступила на стекло. Теодор, несмотря на злость, осторожно поднял Пэнси и помог ей сесть на диван. Он взял её лодыжку в руки, внимательно осматривая рану. Попытался достать осколки стекла заклинанием, но получилось не всё — мелкие частицы остались внутри. Тогда он нашёл в полках иглу и аккуратно, почти бережно, стал извлекать их, стараясь не причинить лишнюю боль. — Чёрт, ты не курицу разделываешь, будь аккуратнее! — сквозь зубы прохрипела Пэнси. — Ай, как больно! — Всё, я закончил, можешь прекращать кричать, — тихо ответил он. Пэнси сквозь боль посмотрела на друга. Она скучала. По этим глупым кудряшкам, его заботе и их шуткам. — Спасибо. — Это я подкинул Софи записку о том, что ты ей неверна. Прости меня... — признался Теодор. — Ничего, — спокойно ответила Пэнси. — Понятия не имею, о чём ты, но похерила я всё сама без твоего участия. Молчание повисло в комнате. Теодор хотел было спросить, почему девушка ничего не знает про записку, но та сказала первой. — Я порчу всё, к чему прикасаюсь, у меня ничего не получается, понимаешь? Я — самая настоящая ошибка, — тихо прошептала Пэнси, пододвинувшись к Теодору ближе. Она не смогла сдержать слёз и, словно в старые добрые времена дружбы, уткнулась лицом в его плечо. Теодор некоторое время молчал, а потом свободной рукой осторожно провёл пальцами по её голове, гладя по волосам, словно стараясь вернуть ей уверенность и покой. В этот момент между ними не было слов — только тепло и поддержка настоящих друзей.