Summary of feelings

Глубокая ночь опустилась на поместье Кирамман, окутав его бархатным, почти осязаемым мраком, в котором тонули очертания безупречного сада и строгих линий фасада. В доме царила гробовая тишина, нарушаемая лишь размеренным, едва слышным тиканьем напольных часов в холле — звуком, который Кейтлин привыкла не замечать, как не замечаешь биение собственного сердца. Она спала, погруженная в тяжелый, безмятежный сон, который обычно наступал после долгого дня, проведенного в усердной учебе и умственном напряжении. Её сознание было чистым листом, дыхание ровным и спокойным, тело полностью расслабленным в роскоши шелковых простыней. Завтра был новый учебный день, полный вызовов и обязанностей, и ей следовало выспаться, чтобы встретить его с привычной собранностью и ясностью ума, которые от неё ожидались. Но вдруг, сквозь толщу этого безмятежного сна, пробился посторонний, резкий и совершенно не вписывающийся в гармонию ночи звук. Негромкий, но оттого еще более навязчивый, сухой, отрывистый щелчок, будто кто-то с силой бросил мелкий камешек в стекло. Он был одиноким и неповторяющимся, но его было достаточно, чтобы разрушить хрупкое состояние её сна. Кейтлин не открыла глаза сразу. Сознание возвращалось к ней медленно и неохотно, как сквозь густой сироп. Она лежала неподвижно, прислушиваясь, пытаясь отождествить этот шум с чем-то знакомым и безопасным. Может, ветка? Но ночь была безветренной. Может, птица? Но звук был слишком целенаправленным, слишком рукотворным. Она замерла, вслушиваясь в тишину, которая теперь казалась звенящей, напряженной, будто затаившей дыхание в ожидании повторения. И оно последовало. Снова тот же сухой, короткий щелчок, чуть громче первого, отдавшийся в её сознании тревожным эхом. На этот раз он прозвучал совершенно отчетливо — это был камень, ударившийся о прочное, дорогое стекло её окна. Кто-то стоял там, внизу, в непроглядной темноте ночного сада, и целенаправленно кидал в её окно. Сердце Кейтлин пропустило удар, а затем забилось с бешеной, животной скоростью, прилив адреналина мгновенно развеивая остатки сна. Все её чувства обострились до предела. Она лежала, не двигаясь, уставившись в темноту над своей кроватью, её пальцы судорожно впились в шелк простыней. Кто? Зачем? Мысли метались, как перепуганные птицы, не находя логичного объяснения. Вор? Но дом был отлично охраняем. Чей-то дурацкий розыгрыш? Но кто из её окружения мог решиться на такое? Никто. Абсолютно никто. Осторожно, стараясь не производить ни малейшего шума, она приподнялась на локте. Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, слабо освещал её комнату, отбрасывая длинные, искаженные тени. Её взгляд устремился к огромному окну, за которым лежала непроглядная тьма. Она боялась подойти. Боялась увидеть там что-то, а еще хуже кого-то. Но любопытство и рациональный ум, требовавший оценить угрозу, оказались сильнее страха. Сделав глубокий, успокаивающий вдох, она бесшумно соскользнула с кровати. Босые ноги коснулись холодного паркета. Каждый шаг Кейт по направлению к окну отдавался в тишине громоподобным стуком, хотя она двигалась практически бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она подошла вплотную к стеклу, стараясь не выдать своего присутствия, и заглянула вниз, в непроглядную, черную как смоль чащу ночного сада. И там, внизу, в полосе лунного света, вырывающей из тьмы аккуратный куст самшита, стояла она. Вай. Опираясь на один костыль, а в свободной руке зажав очередной мелкий камушек. Её лицо, освещенное снизу, казалось бледным и напряженным, розовые волосы были растрепаны ночным ветерком, а тело защищенно толстовкой от ночной прохлады. Увидев в окне бледное, искаженное шоком и гневом лицо Кейтлин, она не испугалась и не смутилась. Напротив, её собственное выражение, полное решимости, сменилось на дерзкое и немного виноватое. Кейтлин с силой, от которой дрогнула рама, распахнула окно. Ночной холодный воздух ворвался в теплую, надушенную комнату. — Какого дьявола ты тут делаешь?! — её голос, обычно такой ровный и контролируемый, сорвался на высокий, почти истеричный визг, полный неподдельного шока, возмущения и дикой, кипящей злости, — Ты с ума сошла? Ты чуть не разбила мне окно! Ты знаешь, который час?! Кто в здравом уме приходит ночью к кому-то домой, особенно к тому, с кем он не знаком достаточно?! Вай, слегка отклонившись назад от этого гневного потока, пожала одним плечом, стараясь сохранить маску безразличия, но это получалось плохо. — Фломастер, — коротко и глухо бросила она в ответ, как будто это одно слово объясняло все, — Я его забыла. Розовый. — И что?! — Кейтлин была в ярости, её трясло от адреналина и нарушенного покоя, — Ты не могла дождаться утра? Сказать мне об этом в школе? Ты должна была приползти сюда посреди ночи и швыряться камнями, как какой-то... Вандал! — Паудер, моя сестра, она не спит, — Вай сказала это просто, но в её голосе прозвучала такая усталая, исчерпывающая все объяснения правда, что гнев Кейтлин на мгновение споткнулся, — Этот фломастер... Он её любимый. Цвет, как у моих волос. Она не отстает от меня. Говорит, что не уснет, пока я его не верну, прилипла как заноза и все жалуется и жалуется, — она посмотрела куда-то в сторону, в темноту, — Я пыталась её уговорить, сказать, что я могу вернуть его ей позже... Но ты же её не знаешь. Когда она чего-то хочет... Она не стала договаривать, снова подняв взгляд на Кейтлин. В её глазах читалась не дерзость, а отчаянная, вымотанная решимость старшей сестры, доведенной до ручки упрямством младшей. Вай была готова на все, даже на швыряние камней в окно Пилтоверского поместья, лишь бы добыть этот дурацкий розовый фломастер и наконец-то уложить спать свою маленькую, назойливую совесть по имени Паудер. Кейтлин стояла, вцепившись в подоконник так, что костяшки пальцев побелели. Ледяной ночной воздух обжигал её разгоряченную кожу, но внутри все пылало от ярости. Каждая клеточка её тела, воспитанная в строгости и безупречном соблюдении правил, кричала от возмущения этим варварским, абсолютно иррациональным поступком. Ночь, камни, костыли... Это было так абсурдно, что не укладывалось в голове. — Ты абсолютно невменяема, — прошипела она, и её голос дрожал от сдерживаемых эмоций, — Ты могла поднять на ноги всю охрану! Могла попасть под пулю! И все из-за какого-то фломастера?! — Я сказала тебе, это не "какой-то" фломастер! — внезапно взорвалась Вай, и её собственное притворное спокойствие лопнуло. В её голосе прозвучала та самая, знакомая Кейтлин по спортзалу, оголенная нервозность, — Для Паудер это... Это важно! Она не просто ребенок, она как... Маленький, одержимый моторчик, который не может выключиться! И этот моторчик сейчас работает на том, что у неё нет её розового фломастера! Ты думаешь, мне приятно тут стоять и костылем в темноте махать? Мне бы тоже сейчас спать хотелось, а не стоять над твоей душой! Они стояли друг напротив друга, разделенные высотой и пропастью между их мирами — одна в теплой, роскошной комнате, залитой лунным светом, другая — в холодной ночи, опираясь на костыль, с лицом, искаженным смесью дерзости и отчаяния. Гнев Кейтлин понемногу начал оседать, уступая место ошеломленному недоумению. Она смотрела на эту девчонку, которая готова была пойти на такое ради успокоения своей сестры, и не могла не признать в этом какого-то дикого, извращенного, но... Самоотверженности. — Подожди, — сквозь зубы выдавила Кейтлин. Она резко развернулась и быстрыми шагами направилась к своему письменному столу. Там, среди идеального порядка, лежал тот самый, ярко-розовый, чужеродный предмет. Она схватила его так, будто он был раскаленным углем, и вернулась к окну. — Лови, — она чуть ли не швырнула фломастер вниз. Тот упал в мягкую траву у ног Вай. Та, не говоря ни слова, неуклюже наклонилась, подняла его и засунула в карман куртки. Она смотрела на Кейтлин, и напряжение в её плечах немного спало. — Ладно, — хрипло выдохнула она, — Теперь, может, хоть заснет. Она развернулась, чтобы уйти, но Кейтлин, все еще кипя, не выдержала. — И если ты когда-нибудь снова... — Начала она, но Вай обернулась. — Не буду. Спокойной ночи. И, оттолкнувшись костылем, она очень медленно, но решительно поковыляла прочь, растворяясь в темноте сада, оставляя Кейтлин одну у открытого окна, с бешено бьющимся сердцем, с головой, полной хаоса, и с дурацким, розовым пятном на безупречной памяти этой ночи, которое уже никогда не сотрется. Но тут, мысль о том, о чем она раздумывала совсем недавно, о свободе, ударила с такой внезапной и оглушительной силой, что перехватило дыхание. Ведь всего час назад она лежала в постели и робко мечтала о том, чтобы лишь по колено окунуться в чужой мир, боясь отойти от безопасной кромки. А сейчас, глядя на удаляющуюся в ночи фигуру, эта самая кромка показалась ей не защитой, а тюрьмой. Тюрьмой с бархатными стенами и решетками из правил, где каждый её шаг был расписан, а воздух был густым и спертым от предписаний. Кейтлин ощутила внезапный, почти физический толчок где-то под сердцем. Это было желание — острое, безрассудное и абсолютно на нее непохожее. Желание распахнуть окно еще сильнее и крикнуть ей вслед не просто "подожди", а что-то большее. Что-то вроде: "Да! Я хочу! Хочу пойти с тобой, хочу впервые прогуляться глубокой ночью, как сумасшедшая, хочу чувствовать под ногами не чистый паркет, а землю, а на плечах — не тяжесть ожиданий, а прохладу ночного ветра! Неважно кто мы, как относимся к друг другу, позитивно или негативно! Я просто хочу знать, что со мной хоть кто-то будет рядом, кто понимает это чувство лучше меня, и кто смог бы подсказать как лучше!" Это было безумием чистейшей воды. Но в этом безумии была такая щемящая, такая запретная сладость, что она на мгновение перехватила дыхание. Весь её стройный, предсказуемый мир вдруг показался тесным и душным, а та ночь, что звала за порог, — бесконечно притягательной. И она поняла, что хочет, хочет когда-нибудь опробовать эту свободу, даже если это будет всего одна-единственная, украденная у правил, ночь. Вай, со своим дурацким фломастером, своим ночным визитом, своей готовностью пойти на все ради сестры, была воплощением той самой свободы. Свободы быть неудобной, иррациональной, живой. И в этот миг желание не просто зайти по колено, а сделать хотя бы один настоящий, безрассудный шаг в эту ночь, стало таким острым, таким всепоглощающим, что пересилило весь шок, всю злость и все годы дрессировки. — Вай! — её голос, еще секунду назад дрожащий от гнева, сорвался с губ громко, почти отчаянно, разрывая ночную тишину поместья. Фигура с костылем вдали замерла, обернулась. Даже на расстоянии Кейтлин видела, как та подняла брови в немом вопросе. Сердце колотилось где-то в висках. Она не знала, что говорить, не планировала этого. Слова вырвались сами, подхваченные мощным порывом, исходившим из самой глубины её существа. — Подожди... Я... Я выйду. Слова повисли в воздухе, такие же нелепые и неподготовленные, как и весь этот ночной визит. "Я выйду" Что это значило? Куда выйду? Зачем? Логичная, рациональная часть сознания Кейтлин в ужасе забилась в истерике, выкрикивая все возможные последствия: "Ты с ума сошла! На тебе ночная рубашка! На дворе ночь! Завтра рано на занятия! Мать убьет! Охрана! Приличия!" Но было уже поздно, слова, словно сорвавшиеся с цепи, жили своей собственной жизнью. Она видела, как фигура Вай вдали застыла в полном недоумении. Та даже немного опустила костыль, не в силах пошевелиться от неожиданности. Этот немой шок со стороны главной нарушительницы спокойствия был таким комичным и таким искренним, что он подействовал на Кейтлин лучше любого ободрения. Кейтлин не стала ждать ответа, не стала думать, она просто действовала, повинуясь тому самому первобытному, запретному порыву, который так пугал и так манил её. Резко развернувшись, девушка, не включая света, на ощупь нашла на стуле свою легкую футболку, снятую с вечера, и натянула её поверх тонкой шелковой ночнушки. Ткань была прохладной и грубой, непривычной на коже. Потом Кейтлин сунула босые ноги в первую попавшуюся обувь, не совсем подходящие для ночной вылазки, но все еще удобную. Каждая секунда казалась вечностью, каждый скрип половицы под ногами звучал как взрыв. Она кралась по темному коридору, прижимаясь к стенам, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всему дому. Вот она — парадная лестница, с которой на неё смотрели строгие портреты предков. Вот — тяжелая дверь в прихожей. Ригель замка щелкнул с оглушительным грохотом в тишине. Кейтлин замерла, прислушиваясь, не разбудила ли кого, но в доме царила мертвая тишина. Она потянула на себя массивную дубовую дверь, и на неё нахлынуло ночной прохладой, запахом мокрой листвы и свободы. Сделав первый шаг за порог, Кейт почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от осознания того, что она только что совершила. Она, Кейтлин Кирамман, вышла из дома посреди ночи. И там, в нескольких метрах от неё, все так же стояла Вай, опираясь на костыль, с фломастером в кармане и с выражением полнейшего, неподдельного изумления на лице. Девушка смотрела на Кейтлин, будто та была призраком, материализовавшимся из тумана. — Ты... Сейчас серьезно? Сначала злобно накричала, а теперь выходишь в ночь на улицу? — наконец выдавила она, и её голос прозвучал хрипло от неожиданности. Кейтлин, стоя на холодном камне крыльца, лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она сделала это. Она переступила черту. И теперь мир вокруг, тот самый, что всегда был таким предсказуемым, вдруг закружился, заиграл новыми, пугающими и безумно притягательными красками. Она вышла. Кейтлин стояла, переминаясь с ноги на ногу, ощущая ледяной холод камня сквозь тонкую подошву обуви. Адреналин еще пульсировал в висках, но гнев уже сменился странной, щемящей пустотой и осознанием всей абсурдности ситуации. Она обняла себя за плечи, пытаясь согреться, и её взгляд упал на Вай, все еще не верящую своим глазам. — Я просто... — голос Кейт сорвался, и она начала снова, тише, глядя куда-то в темноту сада, — Я просто до этого размышляла, что мне хотелось бы... Ну... Попробовать. Что-то изменить. Просто посмотреть, каково это, если я сдружусь с такой как ты. Но стоило тебе начать уходить... Я просто поняла, что если не сейчас, то никогда. Она говорила обрывочно, с трудом подбирая слова для чувств, которые никогда раньше не озвучивала. Это была исповедь, вырванная наружу ночной темнотой и шоком от собственной дерзости. Вай слушала, склонив голову набок, и на её лице постепенно проступало понимание, смешанное с привычной ей едкой насмешкой. — Поняла, — протянула она наконец, и в голосе зазвучал знакомый, колкий оттенок, — Значит, ты не просто занудная отличница. Ты, выходит, еще и биполярная шизуха. Кейтлин вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. — Что? Нет! Я просто... — А что, нет? — Вай перебила её, делая шаг вперед на костыле, — Сначала ты стоишь вся такая правильная, с каменным лицом, и говоришь, что "не стоит слишком сближаться". Потом рисуешь глупые рисунки на моем гипсе. Потом орешь на меня из окна, как рельсовая сирена. А теперь, бац! Выскакиваешь ко мне ночью чуть ли не в тапочках и пижамке, чтобы "просто посмотреть". Это по-твоему нормально? Это классическая биполярка. Шизуха, одним словом. Её слова были грубыми, утрированными, но в них, как ни странно, не было злобы. Скорее, это было констатацией факта, наблюдением за диковинным поведением неизученного вида — вида "Пилтоверская Отличница В Поисках Свободы". Кейтлин, ошеломленная такой прямой атакой, открыла рот, чтобы возмутиться, но... Не нашла, что сказать, потому что, если подумать, в этом был свой горький смысл. Её поведение и впрямь было абсолютно противоречивым и нелогичным. — Я не... Я не шизуха, — слабо протестовала она, чувствуя, как жарко становится её щекам, — Я просто... Я никогда раньше... — Никогда раньше не хотела сбежать из своей золотой клетки? — закончила за неё Вай, и в её голосе вдруг пропала насмешка, сменившись на усталое понимание, — Слушай, я не психолог. Но по-моему, если тебе так уж приспичило "просто попробовать", можно было начать с чего-то попроще. Например, пойти в парк днем, начать небольшое общение на переменах. А не устраивать ночной побег. Она посмотрела на Кейтлин, на её растрепанные от быстрого спуска по лестнице волосы, на тонкую шелковую ночнушку, выглядывающую из-под футболки, на босые ноги в неподходящей обуви. — Ладно, — Вай тяжело вздохнула, поворачиваясь, — Раз уж выбралась, постой тут немного. Подыши этим своим вкусом свободы. А я пойду. Мне все-таки того маленького урагана домой укладывать, который без розового фломастера спать не может. — Постой... — Снова вырвалось у Кейтлин, на этот раз тише, но с отчаянной настойчивостью. Вай обернулась, и на её лице читалось уже не изумление, а скорее усталое раздражение. — Чего еще? — Я... — Кейтлин сглотнула, сжимая руки в кулаки. Голос её дрожал, но она продолжала, — Ты сказала пойти в парк. Но сейчас же ночь. А ты... Ты, наверное, знаешь места. Где можно... Просто постоять. Недолго. Она не могла поверить, что говорит это. Предлагала продолжить эту авантюру. С ней. С той, что только что назвала её сумасшедшей. Вай оценивающе посмотрела на девушку. — Ты уверена, что твоя мамаша не вызовет отряд миротворцев, обнаружив, что её идеальная дочка сбежала в ночь с Заунской калекой? — Она не проверит, — быстро, почти автоматически, ответила Кейтлин. В глубине души она молилась, что это правда, Кассандра не имела привычки заходить к ней ночью, — И не называй так себя. Вай фыркнула, и посидев подумав, неохотно махнула головой в сторону, противоположную воротам. — Ладно. Раз уж решила окунуться в мир свободы... Есть одно место. Недалеко. Но если начнешь ныть, что замерзла или испачкала свою безупречную обувь, я тебя сама прикончу, поняла? Кейтлин, вместо ответа, просто кивнула, чувствуя, как по спине снова пробегают мурашки — на этот раз от предвкушения. Она сделала шаг с крыльца, и её кроссовки утонули в холодной, мокрой от росы траве. Это ощущение было таким незнакомым, таким острым. Вай, ковыляя, двинулась вперед, и Кейтлин пошла рядом, стараясь идти медленно, подстраиваясь под её неуверенный шаг. Они шли молча, минуя спящие особняки, их фигуры растворялись в глубоких тенях высоких стен. Кейтлин чувствовала каждый камушек под тонкой подошвой, каждый порыв ветра, заставляющий получать волну мурашек. Это был не комфортный, предсказуемый мир её сада, а самая настоящая, живая, немного грязная и безумно пугающая ночь. И она была её частью. Вай, двигаясь с удивительной для человека на костыле уверенностью, свернула в узкий, совершенно темный переулок между двумя высокими зданиями. Кейтлин, сжимаясь от холода и непонятного страха, последовала за ней. Воздух здесь пах иначе — не дорогими духами и цветами, а влажным камнем, пылью и чем-то отдаленно металлическим. — Здесь, — Вай остановилась у глухой стены, поросшей плющом. Она отодвинула несколько густых побегов, и Кейтлин увидела почти незаметную, полуразрушенную железную лестницу, ведущую наверх, — Только тихо. И смотри под ноги. Подъем дался Кейтлин тяжело. Холодные, скользкие ступеньки, шаткость конструкции... Она цеплялась за поручни, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Вай, хоть и с костылем, карабкалась с привычной ловкостью, изредка бросая через плечо: "Не смотри вниз, Кексик". Наконец они оказались на плоской, покрытой гравием и какими-то старыми, проржавевшими деталями крыше. Отсюда открывался вид не на ухоженные сады, а на задворки богатого квартала — на глухие стены, вентиляционные решетки и дальние огни Пилтовера, мерцающие в долине. Но главным было не это, подняв голову, Кейтлин ахнула. Внизу, в садах её дома, небо всегда было засвечено огнями окон и прожекторов. В Пилтовере, с его яркими огнями, звезды всегда казались блеклыми, приглушенными. Здесь же, в этой части города, где свет был не таким навязчивым, небо раскрылось во всей своей ослепительной, холодной красоте. Мириады звезд, от ярких, почти осязаемых точек до размытых светящихся облаков, были рассыпаны по бархатному черному полотну. Млечный Путь прочерчивал через все небо призрачную, мерцающую дорогу. — Ну что, — Вай неуклюже опустилась на край крыши, аккуратно, ощущая под ногами выступающую поверхность здания, что оберегала от падения, тут же прислонив костыль рядом, — по-моему, вид получше, чем из твоего окна. Кейтлин не могла вымолвить ни слова. Она стояла, запрокинув голову, и смотрела вверх. Воздух был холодным и чистым. В ушах не было ни гула вентиляции, ни тиканья часов — только далекий, едва слышный гул города и шелест ночного ветра. Она чувствовала шершавую поверхность гравия под ногами, видела собственное дыхание, превращающееся в пар, и это ощущение было таким невероятно... Настоящим. Она медленно опустилась рядом, обхватив колени руками, не в силах оторвать взгляд от звезд. Вся её злость, весь шок, все правила и предписания — все это казалось таким мелким и незначительным под этим бескрайним, древним небом. Она украдкой взглянула на Вай. Та сидела, откинув голову, и на её обычно колючем лице было странное, спокойное выражение. Девушка смотрела на звезды не как на объект для изучения, а как на что-то знакомое, почти родное. В этой тишине, под этим небом, между ними не было ни вражды, ни неловкости, были просто две девушки, сидящие на старой крыше и смотрящие на звезды. Для Кейтлин это было куда ценнее любого спланированного и одобренного мероприятия, ведь это был её первый, по-настоящему её, поступок. — Ничего себе... — Прошептала Кейтлин, все еще не в силах оторвать взгляд от неба. — Ага, — коротко бросила Вай, не глядя на неё, — иногда тут посидеть можно. Если, конечно, дождь не начнется. — Ты часто сюда лазишь? — Когда Паудер спит, а Вандер в баре. Или когда... Ну, когда просто нужно побыть одной. — А... А тебе не страшно? Одной? Вай фыркнула. — Страшнее, когда в толпе одиноко. А тут тихо. И никто не лезет с дурацкими вопросами. Кейтлин почувствовала укол, но промолчала. — Я... Я никогда не видела их так близко. У нас в саду... Свет мешает. — Ну да, у вас там все должно быть идеально. Даже звезды должны сиять по расписанию. — Это несправедливо. — Что? Звезды? — Нет. То, что ты сказала. Про идеальность. Вай наконец повернула к ней голову, её розовые волосы казались серебристыми в лунном свете. — Ой, да ладно тебе. Ты же сама знаешь, что это правда. — Не вся, — тихо, но упрямо возразила Кейтлин, — Не вся правда. Они снова замолчали. Ветер стал чуть сильнее, и Кейтлин ежилась от холода. — Холодно? — спросила Вай, не глядя на неё. — Немного. — А я говорила, что выходить чуть ли не в пижаме — идиотская идея. — У меня не было времени на раздумья! — Ну да, биполярный порыв, я помню. — Перестань так меня называть! — А что? Правда глаза колет? — Это не правда! Я просто... Я не знала, как еще это сделать! — Сбежать из дома? — Не сбежать! Просто... Выйти! — Ну вот, вышла. И что, круто? Кейтлин снова посмотрела на звезды, на темные очертания крыш, на спокойное, хоть и колючее, лицо Вай. — Да, — честно ответила она, — Круто... Ветер снова усилился, и Кейтлин невольно съежилась, плотнее обхватив себя за плечи. Тонкая рубашка и легкая ночнушка под ней почти не спасали от ночной прохлады. Она потерла ладони, пытаясь согреться, и этот жест не ускользнул от Вай. Та сидела, сгорбившись, и наблюдала за ней несколько секунд, её лицо в лунном свете было неразборчивым. Потом она с раздраженным вздохом, больше похожим на ворчание, сняла с себя свою собственную, потертую, темную толстовку с капюшоном. — На, — коротко бросила она, протягивая её Кейтлин, — а то затрясешься тут вся, и мне потом отвечать, почему наследница Кирамман простудилась в моем обществе. Кейтлин отпрянула, будто ей предложили ядовитую змею. Её взгляд скользнул по толстой, немного грубой ткани. Она представила, как та пахнет — дымом, потом, чужим, Заунским воздухом. Представила, как этот запах впитается в её кожу, в её собственную одежду. По телу пробежала легкая дрожь — не от холода, а от инстинктивного, глубоко сидящего отвращения к тактильному контакту, к вторжению чего-то чужеродного в её личное пространство. — Нет, — быстро сказала она, отводя взгляд, — Я... Я в порядке. Не надо. — Ой, да брось, — Вай покачала головой, все так же протягивая толстовку, — Твои губы уже посинели. Ты думаешь, я заразу какую-то ношу? Я её вчера... Ну, на прошлой неделе... В общем, она чистая. "Чистая" Это слово заставило Кейтлин снова посмотреть на толстовку. Она видела мелкие катышки на ткани, следы отстиранных пятен, но не видела грязи. Казалось, это была обычная чужая вещь. Она медленно, почти нерешительно, протянула руку и взяла толстовку. Ткань была шершавой и прохладной, но в ней все еще сохранялось остаточное тепло тела Вай. Это ощущение было таким странным, таким интимным, что ей снова захотелось отшвырнуть её, но Кейтлин не сделала этого. Вместо этого она, преодолевая внутренний барьер, накинула толстовку на саму себя. Она была великовата и пахла ничем особенным, слегка металлом, мятой от жвачки и чем-то еще, неуловимым, что было просто Вай. Тепло постепенно начало разливаться по её замерзшим плечам. — Спасибо, — тихо прошептала она, все еще не глядя на свою спутницу. — Не за что, — буркнула та в ответ. В наступившей паузе Кейтлин смотрела на огни Пилтовера вдалеке, ощущая на себе грубую ткань и чужое, но согревающее тепло. И в её голове, откуда ни возьмись, возник наивный, детский вопрос, который она не смогла удержать внутри. — Это... Это значит, что мы теперь друзья? — спросила она, и голос её прозвучал неуверенно и очень юно. Вай фыркнула, но на этот раз беззлобно. — Друзья? — она перевела взгляд на Кейтлин, и в её глазах читалась какая-то странная, усталая нежность, — Мы две ненормальных на крыше, одна из которых воровала у другой фломастер, а вторая сбежала из дома в тапочках. Я не знаю, как это называется. Кейтлин почувствовала, как её щеки заливает румянец. Это прозвучало так глупо. — Но... — Она не сдавалась, — Мы же... Мы тут сидим. Вместе. Вай посмотрела на неё еще секунду, потом неохотно протянула руку, согнув мизинец. — Ладно. На, держи. Клятва дружбы на мизинцах. Официальный договор о ненормальности. Только и всего. Кейтлин смотрела на её протянутый мизинец, на грязноватый ноготь, на царапины на костяшках. Это было так не по-пилтоверски, так... По-заунски... И так безумно искренне. Она медленно, почти церемонно, протянула свой собственный мизинец, безупречно чистый и ухоженный, затем обвив его вокруг Вай. Их пальцы сцепились — холодный, идеальный лак встретился со шершавой, прожившей кожей. — Клянемся, — прошептала Кейтлин, и в её голосе прозвучала неподдельная серьезность. — Клянемся быть шизами вместе, — с легкой усмешкой добавила Вай, но не отпускала её палец. Они сидели так еще мгновение, их мизинцы сцепленные, как самый хрупкий и самый прочный в мире мост, соединяющий два абсолютно разных берега. Потом Вай отпустила палец и снова уставилась на звезды, а Кейтлин, кутаясь в чужую толстовку, поняла, что больше не чувствует холода, и вовсе не из-за того, что её тело теперь укрывала чужая одежда...