Summary of feelings

Время. Это не просто абстрактное понятие, не стрелки на циферблате или цифры на экране телефона, как большинство привыкло считать при упоминании этого слова, а фундаментальная, неумолимая и всепоглощающая субстанция, в которой мы все существуем, как рыбы в воде, часто не замечая её течения, пока внезапное течение не унесет нас прочь от знакомых берегов. Это ткань, из которой соткана сама реальность, и каждый наш вдох, каждое биение сердца — это крошечный, необратимый стежок на этом бесконечном полотне, стежок, который нельзя распустить или перешить заново. Время — это одновременно и величайший дар, и самый жестокий тиран. Оно дает нам возможность расти, учиться, меняться, любить, строить планы и лелеять надежды, с нетерпением ожидая желанного будущего, того самого "потом", которое кажется таким светлым и достижимым. Мы отмеряем им свои жизни, разбивая на удобные отрезки — уроки, перемены, каникулы, годы учебы, — создавая иллюзию контроля над неконтролируемым, будто бы пытаясь приручить дикого зверя, которого никогда не сможем по-настоящему обуздать. Но время также является и источником глубочайшего, экзистенциального страха. Это тот невидимый песок, что беззвучно пересыпается в часах нашей жизни, и мы никогда не знаем, сколько его осталось в верхней колбе. Оно неумолимо, его нельзя замедлить, нельзя остановить, нельзя повернуть вспять. Время забирает с собой мгновения, которые мы по глупости считали вечными: беззаботный смех в солнечный день, тепло материнской руки в детстве, первую, такую острую и наивную влюбленность. Оно стирает лица, тушит краски воспоминаний, оставляя после себя лишь блеклые, ноющие тени былого счастья, оно заставляет нас смотреть в зеркало и видеть едва заметные, но неотвратимые следы своего прихода — новую морщинку у глаза, седой волос, изменившийся взгляд, оно напоминает о том, что все мы смертны, что наше присутствие здесь — лишь краткий, мимолетный эпизод в бесконечной саге мироздания. И от этого осознания становится одновременно страшно и невероятно, до головокружения, ведь в наше время ценно каждое прожитое мгновение. Время — это тиран, который диктует свои правила: "Спеши, иначе опоздаешь. Действуй, иначе возможность будет упущена навсегда. Прощай, потому что завтра все может измениться". Оно подгоняет нас, заставляя судорожно хвататься за ускользающие возможности, боясь что-то не успеть, кого-то недолюбить, чего-то не понять. Но в тот же момент, время — это величайший целитель, ведь притупляет остроту самой жгучей боли, затягивает раны, которые казались смертельными, превращая их в шрамы — молчаливые, но уже не кровоточащие свидетельства того, что мы пережили. Оно дает мудрость, позволяя оглянуться назад и, наконец, разглядеть истинный смысл в, казалось бы, бессмысленном хаосе прошлых событий. Для одних время тянется мучительно медленно, капля за каплей, особенно в ожидании чего-то важного или в минуты тоски. Для других оно мчится с головокружительной скоростью, как скоростной поезд, проносящийся мимо станций, не позволяя разглядеть названия, оставляя за собой лишь смутное ощущение движения и сожаления о несделанном. И мы, маленькие, хрупкие человеческие существа, пойманные в его сети, вынуждены существовать в этом парадоксе — между страхом перед его безжалостным бегом и благодарностью за те уникальные, сияющие моменты, которые оно нам дарит. Мы пытаемся обмануть его, фотографируя, записывая, стараясь сохранить в памяти ускользающие мгновения, зная, что это всего лишь жалкая попытка, иллюзия безопасности над тем, что контролю не поддается. Мы строим планы, зная, что они могут быть разрушены в одно мгновение по неведомой нам прихоти. И, пожалуй, самый главный урок, который оно нам преподает, заключается в том, чтобы научиться ценить настоящее, этот самый миг, в котором мы дышим, чувствуем и живем. Теперь, приступая к нынешнему времени, прошло три месяца. Целый сезон. Осенний ветерок, окрашивавший первые, полные взаимной неприязни и неловкости встречи Кейтлин и Вай, давно уступил место хрустящему зимнему холоду, а тот, в свою очередь, колючему, пронизывающему зимнему ветру, гнавшему по улицам Пилтовера поземку и заставлявшему прохожих кутаться в пальто. За это время мир за окном успел полностью преобразиться, и, как ни странно, мир внутри Кейтлин Кирамман претерпел не менее значительные, хоть и не столь очевидные глазу, изменения. Стоя у своего привычного окна в спальне и глядя на белые кроны деревьев в саду, Кейтлин ловила себя на мысли, что ощущает себя иначе. Не кардинально новой, нет. Скорее, обновленной, как будто невидимый, веками копившийся слой пыли на её душе был наконец-то аккуратно сдут, открывая поверхности, о существовании которых она сама не подозревала. Три месяца. За это время углы её взаимодействия с Вай, казавшиеся прежде неприступными скалами, понемногу сгладились, обточенные терпением, неловкими попытками и тысячей крошечных, невидимых со стороны компромиссов. Теперь они не просто занимались. Они общались. И что самое удивительное — Кейтлин наконец-то перестала видеть в каждом их диалоге барьер. Раньше каждая их встреча была для неё сложным квестом, требующим постоянного психического напряжения. Она продумывала фразы, анализировала каждое слово Вай на предмет скрытой насмешки или агрессии, её плечи автоматически напрягались в ожидании конфликта. Теперь же это напряжение почти полностью ушло. Оно сменялось чем-то вроде... Спокойной готовности. Кейтлин больше не боялась сказать что-то не то. Не боялась неловких пауз, которые раньше казались ей оглушительно громкими. Она научилась их просто пережидать, зная, что за ними последует либо новая реплика, либо молчаливое, но теперь достаточно комфортное совместное существование. Их разговоры стали легче. В них все еще присутствовали подколки, куда же без них, это был язык Вай, но теперь они звучали не как удары кинжалом, а как дружеские тычки локтем. Кейтлин даже научилась парировать их, отвечая легкой, сухой шуткой, от которой Вай обычно фыркала, но уже без злобы. Они могли говорить о чем угодно: о новых дурацких изобретениях Паудер, о бестолковости некоторых учителей, о надоедливой болтовне Джейса. И Кейтлин ловила себя на том, что смеется. Не сдержанно, не из вежливости, а по-настоящему, позволяя смеху вырываться наружу свободно и непринужденно. Она больше не видела перед собой "Заунскую хулиганку" или "социально неадаптированного проблемного ученика". Она видела Вай. Девушку с невероятно острым, практичным умом, с безграничной, почти пугающей преданностью своей семье, с упрямством, способным сдвигать горы, и с той самой, глубоко запрятанной уязвимостью, которую Кейтлин теперь умела различать в минуты задумчивости. Но, конечно же, не все барьеры исчезли, особенно полностью. Где-то в глубине все еще шевелилась тень брезгливости, когда Вай, не задумываясь, делилась с Кейт своей жвачкой. Где-то в уголке сознания все еще сидел страх перед осуждением матери, если та узнает об истинной глубине их общения. Но эти барьеры больше не были высокими стенами. Они стали похожи на низкие, чисто символические ограждения, через которые можно было легко переступить, если очень захотеть. И самое главное — Кейтлин теперь очень часто хотела сделать это. Она с нетерпением ждала их встреч в библиотеке, не только как репетитор, но и как человек, которому было интересно провести время с другим, таким непохожим на неё, человеком. Она ощущала странную, теплую легкость в груди, когда видела, как Вай, уже без гипса, все еще немного прихрамывая, направляется к их столу, и слышала её хриплое "Ну что, Кексик, готова к умственным подвигам?". Прошло три месяца. Целый сезон. И за это время лед, сковавший сердце Кейтлин Кирамман, не растаял. Он просто постепенно, медленно, почти незаметно, превратился в воду — живую, текучую, способную принимать любую форму и находить обходные пути вокруг любых, даже самых неприступных на вид, преград. И в этой новой, обретенной текучести, было невероятно спокойно и легко.

***

Шум в баскетбольном зале был привычным и почти домашним. Гулкий стук мячей о паркет, скрип кроссовок, возбужденные крики игроков и лаконичные команды тренера. Вай, уже без гипса, но все еще с едва заметной осторожностью в движениях, отрабатывала броски с близкой дистанции. Тренер, зная её историю с травмой, давал ей небольшие поблажки: меньше беговых упражнений, больше работы на технику и точность, строгий запрет на участие в силовых единоборствах под кольцом. Она ворчала по этому поводу, но дисциплинированно соблюдала режим, её лицо было сосредоточено, а глаза горели знакомым огнем азарта. Во время короткого перерыва команда сбилась в кучку у скамейки запасных, жадно глотая воду и вытирая пот с лиц. Воздух был густым и горячим, пахнущим потом и натертым паркетом. — Ладно, народ, — раздался громкий голос Джейса, развалившегося на скамейке, словно он только что пробежал марафон, а не отработал легкую разминку, — отвлекаемся от спорта на вещи поважнее. До Рождества рукой подать. Так что вопрос на засыпку: что вы хотите в подарок найти, а? Поднялся оживленный гул. Кто-то крикнул про новые кроссовки последней модели, кто-то про игровую консоль. Одна из девушек мечтала о сумке от известного дизайнера. — Талис, а ты-то что хочешь? — спросил один из парней, шлепая Джейса по плечу, — Какой-нибудь навороченный гаджет для своих изобретений? Джейс задумался на секунду, затем широко ухмыльнулся. — Знаете, а я, наверное, хочу новый набор инструментов. Поверьте, мой старый уже плачет, когда я пытаюсь собрать очередной летающий бутерброд. А то, что я хочу сконструировать, требует... Хм... Более тонкого подхода. Все засмеялись. Затем взгляды невольно переметнулись на Вай, которая сидела чуть поодаль, растягивая мышцы ноги. Она обычно оставалась в стороне от таких общих разговоров. — Эй, Вай, — не удержался Джейс, поворачиваясь к ней, — А ты? Загадываешь что-нибудь рождественскому духу? Новую клюшку для хоккея, который тебя заинтересовал? Или, может, пожарный гидрант, чтобы было удобнее устраивать потоп в Пилтоверских кварталах? Вай покосилась на него, но без привычной злобы. — Мне хватит того, чтобы никто не ломал мне ноги в этом сезоне, — парировала она сухо, но в углу её рта дрогнула усмешка, — А так... Не знаю. Сестра вечно крутит у виска, когда я говорю, что мне ничего не нужно. — О, понятно, — с комичной серьезностью кивнул Джейс, — Значит, ты из тех скромных, кто довольствуется малым. Ну, или просто не хочешь признаваться, что мечтаешь о розовом единороге с блестками. — Скорее ты о таком мечтаешь, Талис, — огрызнулась Вай, и на этот раз она уже открыто улыбалась, — Я видела, как ты вчера в магазине смотрел на эти блестящие рождественские свитера. — Это было исследование потребительского рынка! — возмутился Джейс, и все снова рассмеялись. Вай, отпивая воду, поймала взгляд Кейтлин, которая стояла у входа в зал, дожидаясь окончания тренировки, чтобы вместе пойти в библиотеку. Их глаза встретились, и в этом молчаливом взгляде не было ни неловкости, ни напряжения. Было лишь спокойное, почти незаметное понимание. Кейтлин слышала весь этот разговор и улыбалась про себя, глядя на то, как Вай, пусть и с её колкостями, все же потихоньку вливается в общую тусовку. Вай, энергично оттолкнулась от паркета и, стараясь не прихрамывать, быстрыми шагами направилась к выходу из зала, где её ждала Кейтлин. На её лице, еще не остывшем от физической нагрузки, играла легкая, почти неприметная улыбка. — Ну что, Кексик, идешь получать свою дневную порцию умственного изнеможения? — бросила она, подходя, и её голос, хриплый от недавних усилий, прозвучал привычно-едко, но без капли настоящей колкости. Кейтлин, уже привыкшая к такому началу диалога, лишь покачала головой, поправляя ремень своего кожаного ранца. — Если ты имеешь в виду продуктивную работу над заполнением пробелов в твоих знаниях, то да. Иду. Они вышли из шумного, наполненного гулом и энергией зала в прохладную, почти безмолвную тишину школьного коридора и неспешно направились в сторону библиотеки. И вот, шагая рядом, обе ловили себя на одной и той же мысли, которую, однако, ни одна не решалась озвучить вслух. Вай на самом деле больше не нуждалась в репетиторстве. Те давно миновавшие дни, когда она беспомощно плелась в хвосте школьной программы, остались в прошлом. Благодаря упорству, своему цепкому уму и, как ни странно, терпеливым, методичным объяснениям Кейтлин, она не просто нагнала одноклассников. По некоторым предметам, особенно тем, где требовалась практическая смекалка, она даже начала их обходить. Необходимость в дополнительных занятиях отпала сама собой. И все же они продолжали приходить в библиотеку. День за днем, неделя за неделей. Это стало ритуалом, такой же неотъемлемой частью их дня, как тренировки для Вай или вечерние часы за учебниками для Кейтлин. Почему? Причина была проста и сложна одновременно — они нашли в этом привычку. Но не пустую, механическую, а живую, наполненную смыслом. Для Вай эти встречи стали островком странного, но приятного спокойствия в вечном хаосе её жизни. Здесь не нужно было быть настороже, не нужно было доказывать что-то кому бы то ни было. Можно было просто сидеть, изредка перебрасываясь словами, слушая ровный, спокойный голос Кейтлин, и чувствовать себя... В безопасности. Это было местом, где её принимали такой, какая она есть, колючей, саркастичной, но больше не одинокой. Для Кейтлин же эти совместные часы в библиотеке превратились в ту самую "зону свободы", которую она когда-то так робко искала. Здесь она могла позволить себе расслабиться, не боясь осуждающего взгляда матери или необходимости поддерживать безупречный образ. Она могла спорить с Вай о методах решения задач, слышать её нестандартные, порой абсурдные, но почти всегда рабочие идеи, и чувствовать, как её собственный, закованный в строгие рамки ум, начинает работать иначе, гибче, живее. Это было общение, лишенное притворства и условностей, которое она не могла найти больше ни с кем, даже с Джейсом. Так они и шли по коридору — бывшая хулиганка с Зауна и идеальная наследница клана Кирамман, связанные уже не необходимостью, а чем-то гораздо более важным и хрупким. Привычкой видеть друг в друге не противника или проект, а просто человека, с которым молчаливо и почти безотчетно приятно проводить время, деля тишину библиотеки и находя в ней не скуку, а странное, глубокое понимание. И вот, прийдя на место, они расселись за своим привычным столом в дальнем углу библиотеки. Перед ними были разложены учебники и тетради, но записи Кейтлин были закрыты, а блокнот Вай оставался чистым. Формальная причина их встречи, учеба, отошла на второй план, уступив место чему-то более важному. Тишина, царившая вокруг, была не гнетущей, а уютной, наполненной мягким зимним светом, лившимся из высоких окон. Кейтлин, перебирая край страницы закрытого учебника по экономике, смотрела в окно на покрытые инеем ветви деревьев. Мысленно она возвращалась к разговору в спортзале, что успела подслушать. — Знаешь, — начала она тихо, нарушая молчание, но не глядя на Вай, — я тоже задумалась. О подарках. Вай, которая что-то чертила на клочке бумаги, явно не учебного свойства, подняла голову. Её выражение лица было спокойным, заинтересованным. — Да? Ну, давай, делись. Готова поспорить, это что-то невероятно практичное и скучное. Новая модель калькулятора с сенсорным экраном? Или годовое членство в клубе любителей правильных конспектов? Кейтлин фыркнула, но без раздражения. — Нет. Хотя... Мама, конечно, считает, что мне нужен новый планшет для работы с чертежами, — она помолчала, подбирая слова для чего-то более личного, — Но на самом деле... Я бы хотела новый чехол для своей винтовки. Не стандартный, а с гравировкой. Может быть, с каким-нибудь узором. Или... — она запнулась, чувствуя, как это звучит глупо, но продолжила, — ...Или с маленькой, едва заметной шестеренкой. Она произнесла это последнее слово почти шепотом, бросая быстрый взгляд на Вай, ожидая насмешки. Но насмешки не последовало. Вай слушала внимательно, её взгляд стал немного мягче. — Шестеренка, а? — протянула она, и в голосе девушки не было язвительности, — Не ожидала. Думала, ты закажешь фамильный герб Кирамман или что-то в этом духе. — Фамильный герб... Это для парадных выходов, — с легкой гримасой ответила Кейтлин, — А это для себя. Она сделала паузу, давая Вай возможность высказаться, поделиться своей половиной этого негласного обмена. Та в свою очередь отложила карандаш и откинулась на спинку стула. — Ну, а я... — она вздохнула, глядя в потолок, — Паудер уже месяц строчит мне список, длиннее, чем свод законов Пилтовера. В основном, это какие-то дикие химические наборы и детали для её новых "проектов", от которых у Вандера, я уверена, волосы седеют в режиме реального времени, — она помолчала, — А мне... Наверное, просто хочется, чтобы все было спокойно. Ну, ты знаешь. Чтобы никаких драк, никаких внезапных визитов миротворцев, никаких... — Она махнула рукой, — ...Проблем в общем. Чтобы Вандер мог нормально выспаться в свой выходной. Чтобы Паудер не пришлось прятать свои чертежи, если в бар заглянут непрошеные гости, — Вай тут же посмотрела на Кейтлин, и в её глазах читалась не привычная дерзость, а усталая, взрослая серьезность, — Вот такой подарок. Нереальный, конечно. Кейтлин слушала, и её собственное, казалось бы, такое простое желание о гравировке вдруг показалось ей невероятно мелким и эгоистичным на фоне этого тихого, такого настоящего желания простого человеческого покоя. Она не знала, что сказать. Не могла пообещать, что все будет хорошо. Не могла подарить ей безопасность. — Я... Понимаю, — наконец выдохнула она, и эти два слова прозвучали тяжелее любого многословия. Вай кивнула, и в её улыбке появилась тень привычной ей едкой нежности. — Ладно, не стоит такого лица, Кейт. Не все ведь мечты должны сбываться. Иногда просто хорошо, что есть о чем мечтать. А твой чехол с шестеренкой... Это хорошая идея. Солидно. Они снова замолчали, но на этот раз тишина между ними была наполнена не неловкостью, а глубоким, молчаливым пониманием того, как сильно могут различаться их миры, и как при этом они, сидя за одним столом, могут делиться самыми сокровенными, пусть и такими разными, желаниями. Учеба явно могла и подождать. Кейтлин смотрела на Вай, на эту усталую, взрослую серьезность в её глазах, и что-то щемило у неё внутри. Её собственное желание о чехле казалось теперь не просто личным, а почти легкомысленным. Она не могла просто оставить все как есть, ограничившись кивком понимания. — Ладно, нет, — тихо, но настойчиво сказала она, заставляя Вай снова перевести на неё взгляд, — Это... Это не ответ. Не настоящий. Ты говоришь о том, чего хочешь для других. Для Вандера, для Паудер. А для себя? Сама, лично, что бы ты хотела? Что-то настоящее. То, что можно... Потрогать. Материальное. То, что могло бы принести тебе радость. Только тебе. Вай нахмурилась, её пальцы снова сжались в привычный защитный кулак. — Я же сказала. Мне ничего не нужно. — Неправда, — Кейтлин не отступала, её голос звучал мягко, но твердо. Она чувствовала, что переступает какую-то невидимую грань, но не могла остановиться, — Все чего-то хотят. Хотя бы какую-то мелочь или глупость! Ты просто... Ты слишком рано повзрослела, чтобы позволять себе такие мысли. И мне... Мне правда жаль, что это так. Последняя фраза сорвалась с её губ непроизвольно, и она тут же испугалась, что сказала что-то не то. Слово "жаль" было опасным, оно могло быть воспринято как унизительная жалость. Вай откинулась на спинку стула, и её лицо ожесточилось, но не от злости на Кейтлин, а от чего-то внутреннего. — Взрослеть тут рано не приходится, Кексик, — её голос прозвучал плоским, отстраненным тоном, — И не надо меня жалеть. Я не какой-то беспомощный щенок, которому нужна чья-либо поддержка или помощь, в конце-то концов. — А я и не жалею тебя, — быстро поправилась Кейтлин, чувствуя, как горит лицо, — Я... Я просто тебе сочувствую. А это совершенно разные вещи. Просто... Я вижу, как ты за всех трясешься. И мне кажется несправедливым, что у тебя нет чего-то простого, только для себя. У всех есть, а ты получаешь лишь одни объедки, хотя напрягалась куда больше остальных. Она смотрела на Вай с такой искренней, неумелой настойчивостью, что та не выдержала и отвела взгляд, уставившись в свой рисунок. Тишина снова повисла между ними, но на этот раз она была напряженной, налитой невысказанным. — Ладно, — наконец выдохнула Вай, сдаваясь под этим тихим, но упорным напором, — Если уж ты так хочешь копнуть... — Она провела рукой по волосам, — Есть одна дурацкая вещь. Глупая. И детская. — Какая? — тихо спросила Кейтлин, наклоняясь чуть ближе. — Наушники, — выпалила Вай, словно признаваясь в чем-то постыдном, хоть и здесь не было ничего плохого, — Нормальные. Не эти ободранные, что вечно трещат. А такие... Чтобы музыка звучала чисто. Чтобы слышно было каждый инструмент. Чтобы можно было заглушить весь этот внешний шум и просто... Слушать. — Она произнесла это последнее слово с такой нехарактерной для нее тоской, что Кейтлин на мгновение перехватило дыхание, — Вот. Довольна? Подарок мечты для уличной шпаны - хорошие наушники. Она снова надела маску безразличия, но Кейтлин уже увидела то, что было под ней — простую, человеческую потребность в красоте и покое, в своем маленьком, личном убежище, создаваемом музыкой. — Это не глупо, — честно сказала Кейтлин, — Это... Правда прекрасно. — Прекрасно, — с насмешкой повторила Вай, но в её глазах уже не было злости, лишь усталое принятие, — Ну, ладно. Теперь ты знаешь мой великий секрет. Кейтлин, затаив в себе новообретенное знание о заветном желании Вай, чувствовала странное, щемящее волнение. Мысль о том, чтобы подарить ей те самые наушники, а, возможно, даже собрать небольшой плейлист, стала для неё навязчивой идеей. Но чтобы плейлист получился хоть сколько-нибудь уместным, ей нужно было понять самую суть. Подойти к вопросу с присущей ей методичностью.

***

Во время их следующей встречи в библиотеке, когда учебники снова мирно пылились на столе, Кейтлин, собравшись с духом, завела разговор. — Ты тогда сказала о музыке. Чтобы заглушить шум, — начала она, стараясь звучать максимально нейтрально, — А что... Что ты обычно слушаешь? Вай посмотрела на неё с легким удивлением, затем пожала плечами. — Разное. То, что играет в Зауне. В основном. — Но есть же что-то... Особенное, не знаю? — настаивала Кейтлин, чувствуя себя немного неловко от такого допроса, — То, что ты слушаешь для себя. Не для фона. Вай изучающе смотрела на неё несколько секунд, будто пытаясь разгадать её мотивы. Потом, с неохотным вздохом, она достала из кармана свои старые, потрепанные наушники, с которых все и началось, и протянула один из наушников Кейтлин. — Ладно. Только не смейся. Кейтлин, с замиранием сердца, взяла предложенный наушник. Он был еще теплым. Она аккуратно вставила его в ухо, ожидая услышать что-то агрессивное, резкое, полное энергии и гнева — нечто, идеально соответствующее образу Вай, который она себе построила. Но то, что полилось в её уши, заставило её замереть от изумления. Это была музыка, но совершенно иная, не громкая, не разрушительная. Мелодия была медленной, меланхоличной, построенной на мягком, переливчатом звучании акустической гитары и тихом, почти шепчущем мужском вокале. В музыке не было ни капли злости или протеста. Была лишь тихая, глубокая грусть, какая-то ностальгия по чему-то безвозвратно утерянному и хрупкая, почти призрачная надежда. Это было красиво. Пронзительно и неожиданно красиво. Кейтлин сидела, не двигаясь, вслушиваясь в каждую ноту, не в силах скрыть потрясения на своем лице. Она смотрела на Вай, на её сильные, привыкшие к труду руки, на её колючее выражение лица, и не могла сопоставить этот образ с той нежной, ранимой музыкой, что звучала у неё в ухе. Вай, наблюдая за реакцией подруги, снова пожала плечами, но на сей раз в её жесте читалась легкая защитная реакция. — Ну? Готова признать, что я не только по стенам с помощью граффити умею рисовать и мячик кидать в кольцо? — Это... Это не то, что я ожидала, — честно призналась Кейтлин, вынимая наушник. Голос её дрожал от искреннего изумления, — Это так... Спокойно. Грустно. — А что? Думала, я только Заунский техно с роком слушаю? — Вай усмехнулась, но беззлобно, — Эта... Другая. Она как... Передышка. Не знаю как по-другому описать. Она замолчала, глядя на свои руки, лежащие на столе. — Вообще, я всегда хотела стать гитаристкой, — тихо, почти неслышно, призналась Вай, и это прозвучало как самое сокровенное признание. Кейтлин смотрела на неё, и все кусочки пазла начинали сходиться. Эта музыка. Это тихое, потаенное желание. Постоянное мычание или бормотание какой-то мелодии, которую как считала девушка, Кейтлин не слышала.       — Но спорт? — осторожно спросила она, — Ты же, вроде как, играешь. И тебе это нравится. Вай покачала головой, и в её глазах мелькнуло то самое, знакомое Кейтлин понимание необходимости. — Баскетбол... Это просто способ вылить энергию. Выпустить пар. Перестать думать на эти... — Она махнула рукой, — ...На все это. Это как... Встряхнуться. Вот за что мне нравится этот вид спорта, как и сам он. Быстрая, чистая агрессия. А в остальном... — она снова посмотрела в окно, — ...В остальном это не мое дело. Это просто инструмент. Как молоток. Ударил - и полегчало. А музыка... Она изнутри. Она не вышибает, а лечит. Кейтлин слушала, и её мир снова перевернулся. Она видела перед собой не просто бунтарку или спортсменку. Она видела сложного, многослойного человека с глубоко спрятанной мечтой и своим, уникальным способом справляться с тяжестью мира. И в этот момент она поняла, что те наушники и тот плейлист — это не просто подарок. Это будет очередной мост в их взаимоотношениях, за который ей позволили ухватиться. Попытка протянуть руку к той самой, хрупкой и нежной части Вай, которая так тщательно скрывалась за броней грубости и спортивной ярости. Кейтлин медленно вернула наушник, её пальцы чуть дрожали. Воздух в библиотеке, казалось, сгустился, наполнившись этим неожиданным откровением. Она смотрела на одноклассницу не как на проект или загадку, а как на человека, чья внутренняя вселенная оказалась неизмеримо глубже и сложнее, чем можно было предположить. — Спасибо, — тихо сказала Кейтлин, и это спасибо означало гораздо больше, чем просто благодарность за возможность послушать музыку. Оно означало "спасибо, что позволила мне снова увидеть тебя настоящую.". Вай лишь кивнула, быстро убирая наушники обратно в карман, словно пряча улики. Её щёки слегка порозовели, и она снова уставилась в окно, восстанавливая привычную маску отстранённости. Но броня в очередной раз дала трещину, и они обе это прекрасно почувствовали. — Ладно, — Вай откашлялась, её голос снова приобрёл привычную хрипловатую грубоватость, но теперь в нём слышалась тень смущения, — Хватит на сегодня душевных излияний. Давай лучше разберёмся с этим дурацким уравнением, а то я уже забыла, что такое логарифм. Кейтлин кивнула, понимая, что момент прошёл, и отступать теперь было некуда. Она открыла учебник, но её мысли были далеко от математических формул. В её голове уже складывался план. Она не просто подарит наушники. Она найдёт именно ту музыку, что услышала — меланхоличную, нежную, гитарную. Возможно, она даже попробует найти что-то похожее, но от Пилтоверских исполнителей, чтобы создать некий мост между их мирами. Они просидели ещё где-то полчаса, занимаясь учебой, но атмосфера между ними изменилась безвозвратно. Тишина теперь была не неловкой, а задумчивой, наполненной уважением к только что обнародованной тайне. Когда они собрали вещи, чтобы уходить, Кейтлин посмотрела на Вай. — Эта музыка... Она очень красивая, — снова сказала она, на этот раз глядя Вай прямо в глаза. Та выдержала её взгляд, и в её розовых глазах мелькнуло что-то теплое, почти уязвимое. — Ага, — коротко бросила она в ответ и, развернувшись, направилась к выходу, оставив Кейтлин с новой, тихой решимостью в сердце и с мелодией чужой, но такой понятной грусти, звенящей в ушах. Заказ наушников был уже не просто исполнением желания — это был жетон доверия, самый ценный подарок, который одна душа может сделать другой.