Summary of feelings

Над Пилтовером медленно, но неумолимо сгущалась особая, предрождественская атмосфера, проникающая во все поры города, несмотря на его вечную технологическую прохладу. Воздух, еще вчера просто холодный и колючий, теперь будто наэлектризовался тихим, всеобщим ожиданием. Он приобрел особый запах — не просто мороза и выхлопных газов, а смеси хвои от появляющихся на центральных площадях ёлок, сладкой ваты и жареных каштанов с импровизированных уличных ларьков, и тонкой, едва уловимой нотки глинтвейна, доносящейся из респектабельных кафе. Дни стали короче, и город зажигал свои огни раньше, хоть это были уже не просто уличные фонари. Витрины магазинов, всегда сдержанные и элегантные, теперь утопали в сиянии гирлянд, мерцающих белыми, золотыми и серебряными огоньками. На фасадах зданий появлялись сложные световые инсталляции — взмывающие в небо олени, переливающиеся звезды, огромные мерцающие снежинки. Весь Пилтовер постепенно превращался в одну гигантскую, сверкающую драгоценность, стараясь компенсировать отсутствие настоящего, пушистого снега, искусственным сиянием. Настроение на улицах менялось. Спешка деловых кварталов приобретала чуть более лихорадочный оттенок — последние сделки, покупки подарков, подготовка к корпоративам. В воздухе витало то самое сладкое и тревожное чувство дедлайна, смешанное с детским предвкушением праздника. Даже самые строгие Пилтоверские леди позволяли себе накинуть на плечи шарфы с рождественскими узорами, а в разговорах деловых партнеров мелькали фразы, вроде "ну, это уже в следующем году" или "успеем обсудить после праздников". В школе царила похожая, но более сдержанная лихорадка. Учителя старались закончить сложные темы до каникул, ученики шептались о подарках и планах на выходных. В коридорах иногда появлялись скромные, но милые украшения — бумажные гирлянды, нарисованные учениками младших классов, или маленькая искусственная елочка в холле. Даже в строгих, высоких потолках поместья Кирамман витало это ожидание. Кассандра, конечно, не позволяла излишней сентиментальности, но дом украшали с безупречным вкусом — дорогими, минималистичными венками из благородных пород дерева, стильными серебряными подсвечниками и одной огромной, живой пихтой в бальном зале, от которой пахло хвоей и старыми, добрыми традициями, которые нужно было соблюдать, даже если они казались утомительными. А где-то в Зауне, в его дымных, теплых недрах, рождественский дух проявлялся иначе — не в блеске, а в тепле. В окнах "Последней капли" и других подобных заведений зажигались желтые, тусклые, но такие уютные огоньки. Люди, не обладавшие Пилтоверским достатком, мастерили украшения из подручных материалов, и эти кривые, самодельные звезды и ангелы светились особенной, человеческой любовью. Здесь ждали праздника не как красивого шоу, а как передышки, как редкой возможности собраться с близкими в тесной, но своей квартире и забыть о ежедневной борьбе хотя бы на один вечер. И над всем этим, над сияющим Пилтовером и теплым, дымным Зауном, висело низкое, свинцовое зимнее небо, готовое в любую минуту разразиться не снегом, а холодным, колючим дождем. Но даже это не могло испортить общее настроение тихой, всепроникающей магии, которая, словно невидимый морозный узор, медленно, но верно покрывала весь город, напоминая каждому его обитателю, что скоро наступит время чуда. Или, по крайней мере, время надежды на него. Кейтлин подошла к подготовке подарка для Вай с той же скрупулезной тщательностью и аналитическим подходом, с каким она решала сложнейшие задачи по физике или составляла безупречные конспекты. Однако на этот раз объектом её исследования была не абстрактная формула, а живой, сложный и глубоко ранимый человек. И этот факт добавлял всему процессу совершенно новое, нервное и волнующее измерение. Она начала с анализа, вспомнила каждую их беседу, каждый оброненный намек, каждый взгляд. Музыка. Мечта о гитаре, заглушенная суровой реальностью. Желание просто слушать, отгораживаясь от внешнего шума. Практичный ум, ценивший функциональность над показной роскошью. Гордость, не терпящую жалости или снисхождения. Исходя из этого, Кейтлин вывела четкие параметры идеального подарка:

Он должен быть личным.

Касаться той самой, спрятанной, нежной части Вай.

Он должен быть качественным и практичным.

Никаких дешевых безделушек, которые сломаются через день, но и никакого вычурного Пилтоверского пафоса, который лишь подчеркнул бы разницу между ними.

Он не должен выглядеть как подачка или попытка купить расположение.

Дарение должно быть естественным, почти случайным. Первый пункт был решен быстро: наушники, да не какие попало. Кейтлин провела несколько вечеров, изучая обзоры, технические характеристики, отзывы. Она искала баланс между отличным, чистым звуком, надежностью и определенной брутальностью дизайна, ведь блестящие, хрупкие наушники Вай сразу же отвергла бы. В итоге её выбор пал на модель с закрытыми амбушюрами из мягкой, износостойкой кожи, матовым черным корпусом и впечатляющей автономностью. Они выглядели солидно, серьезно и без излишеств. Второй частью подарка стал плейлист, что было самым сложным. Кейтлин, чей музыкальный вкус ограничивался классикой и спокойными школьными композициями, чувствовала себя первооткрывателем в незнакомой стране. Она вернулась к той самой, услышанной в библиотеке, меланхоличной мелодии и, используя все доступные ей алгоритмы и рекомендации, начала искать похожее. Она искала не просто грустную музыку, а что-то с душой, с акустической гитарой, с той же атмосферой тихого убежища. Девушка прослушивала десятки треков, отбирая лишь те, что отзывались в ней самой какой-то струной понимания, пытаясь угадать, что могло бы тронуть Вай. В итоге на небольшой, стильной флеш-карте, также матово-черной, оказалось чуть больше трех часов тщательно отобранной музыки — никаких имен исполнителей в подборке не было, только номера треков, чтобы не смущать излишней Пилтоверской осведомленностью. Третьим, почти невидимым, но очень важным элементом стала упаковка. Никаких бантов, стразов или поздравительных открыток с пафосными надписями. Кейтлин нашла простую, но добротную коробку из темного, грубоватого дерева. Внутри теперь лежали наушники в своем кейсе и флешка. Все. Никаких намеков на стоимость или попыток произвести впечатление. Когда все было готово, Кейтлин положила коробку на стол в своей комнате и долго смотрела на неё. Внутри бушевала буря противоречий: волнение, страх, что подарок не оценят или сочтут неискренним, и та самая, теплая, щемящая надежда, что он попадет точно в цель. Она продумала каждую деталь, каждый возможный сценарий, кажется, Кейтлин была идеально готова, оставалось только подарить. В этом "только" заключалась самая сложная часть — та, где бессильны были все логические расчеты и безупречные планы, и где все решало одно-единственное, живое мгновение... Тем временем в подвале "Последней капли" царил творческий, хотя и несколько хаотичный, предпраздничный хаос, который был полной противоположностью безупречно спланированной операции Кейтлин. Для Вай подготовка подарков была не стратегией, а скорее инстинктивным, глубоко личным процессом, сплетенным из любви, долга и её своеобразного, практичного понимания заботы. Для семьи все было, в каком-то смысле, проще, потому что исходило из самой сердцевины её внутреннего мира. Для Вандера она копила несколько месяцев, откладывая мелкие деньги с подработок: помощь в баре, мелкий ремонт для соседних помещений. Она присмотрела новую, добротную трубку — не вычурную, а простую, крепкую, такую, какую он всегда брал в руки с видимым удовольствием, но свою старую никак не решался заменить. И к ней — пачку его любимого, крепкого табака, который он обычно себе отказывал, покупая что-то подешевле. Это был подарок не столько вещи, сколько минуты тихого, ничем не омраченного удовольствия для глубоко уставшего человека. Для Паудер копилась целая сокровищница. Вай, зная свою сестру как облупленную, собирала нечто вроде "набора юного инженера-разрушителя". Туда входили: набор ярчайших, почти кислотных фломастеров, несколько мотков разноцветной изоленты, пара странных, но явно полезных шестеренок и пружинок, подобранных на свалке и тщательно очищенных, и самая ценная часть — несколько листов настоящей, качественной чертежной бумаги, которую Вай выменяла у одного из студентов-архитекторов, выполнив для него небольшую, но рискованную просьбу. Это был подарок-возможность, подарок-вдохновение. Для Майло и Клэггора готовились практичные и веселые мелочи: для Майло — новая, неубиваемая фляжка, для Клэггора — теплые перчатки с усиленными наладонниками. Для Экко, вечного болтуна и мелкого воришки информации — крутая бейсболка с вышитым логотипом какой-то Заунской группы, о которой он все время зудел. Но когда дело доходило до Кейтлин, весь её уверенный, инстинктивный подход давал сбой. Здесь не работали простые, практичные решения. Здесь нельзя было подарить что-то нужное или веселое. Кейтлин, казалось, уже все имела. Или, точнее, имела все то, что можно было купить. А Вай хотела подарить то, что не купишь. Именно поэтому она старалась больше. Готовилась дольше. Думала до головной боли. Сначала были абсурдные идеи: подарить ей свой лучший, закаленный в уличных драках кастет для разнообразия в её идеальной жизни. Или смастерить какую-нибудь диковинную, бесполезную, но красивую безделушку из гаек и проволоки. Но все это отпадало. Это было бы слишком по-Вай, слишком грубо и неуместно для того хрупкого мира, в который она теперь была допущена. Поэтому она также, как и Кейт, наблюдала. Запоминала все мелочи. Видела, как Кейтлин иногда касается переносицы, будто вспоминая ту самую травму. Заметила, как та всегда аккуратно складывает свои вещи, и как её пальцы, такие уверенные с ручкой или винтовкой, иногда нервно теребят край блокнота. Видела тот самый, редкий и такой настоящий смех, который появлялся на её лице в их самые легкие моменты. И постепенно, мучительно медленно, идея начала формироваться. Она не была грандиозной, а лишь тихой, как та самая музыка, что Вай слушала в наушниках. Это должен был быть подарок не вещь, а знак. Знак того, что её видят. Не Кейтлин Кирамман, наследницу клана, а просто Кейт, ту, что рисует кексы на гипсе, смеется над глупыми шутками и ищет свободы на старых крышах. Вай приступила к работе. Это требовало терпения, которого у неё обычно не было, и тонкости, которой она не обладала от природы. Она потратила несколько вечеров, сидя при тусклом свете лампы в подвале, пока Паудер спала, а Вандер был в баре. Она не говорила никому, что делает. Это был её секрет. Её собственная, тихая битва за то, чтобы сделать приятно человеку, который, сам того не зная, уже подарил ей так много — просто своим присутствием, своей упрямой, неловкой, но такой искренней попыткой быть рядом.

***

Последний учебный день перед рождественскими каникулами в Пилтоверской школе был особенным. Строгий распорядок дал трещину, уступив место атмосфере приглушенного, но всеобщего празднования. Некоторые занятия сократили, а после обеда всех учеников пригласили в главный зал — огромное, торжественное помещение с высокими сводами и витражами. Обычно здесь проводили выпускные и важные церемонии, но сегодня зал преобразился: гирлянды мерцали по стенам, в углу стояла высокая, украшенная ёлка, а в воздухе витал запах имбирного печенья и яблочного сидра. Группы учеников смеялись и общались, учителя, скинув на время строгие маски, улыбались и принимали поздравления. В этом всеобщем движении и гуле было легко затеряться, но для Кейтлин и Вай этот зал стал ареной для их личной, тихой и очень нервной драмы. Они держались на почтительном расстоянии друг от друга, каждая в своей привычной социальной орбите. Кейтлин рядом с Джейсом и несколькими другими учениками их круга, Вай в тени у колонны, откуда она могла наблюдать за всем, не привлекая внимания. Но их взгляды постоянно, как на магнитах, находили друг друга, быстро отскакивая в сторону, едва встретившись. Джейс, конечно, был в своей стихии. С сияющей улыбкой он носился по залу, раздавая небольшие, завернутые в яркую бумагу коробочки. Он вручил одну Кейтлин — она, покраснев, приняла её с тихой благодарностью. Потом его глаза нашли Виктора, сидевшего в сторонке с книгой, и Джейс, не смущаясь, подошел к нему с еще одним свертком. Виктор, явно удивленный, поднял голову, что-то сухо пробормотал, но взял подарок, и на его обычно невозмутимом лице мелькнула тень смущенной благодарности. Через минуту он, в свою очередь, протянул Джейсу небольшую, плоскую, аккуратно упакованную вещь, возможно, книгу или чертеж. Этот молчаливый обмен между солнечным заводилой и тихим гением был трогательным и простым. И вот настал момент, когда общее веселье достигло такого накала, что два островка, один у колонны, другой у группы Кейтлин, оказались в относительной изоляции. Шум голосов создавал иллюзию уединения. Кейтлин, сжимая в руках небольшую, темную картонную коробку, почувствовала, как у неё пересыхает в горле. Она видела, как Вай, нахмурившись, что-то переминает в кармане своей куртки, возможно собственные пальцы, явно сильно нервничая. Это был момент решения. Можно было просто отступить, сделать вид, что ничего не было задумано, отдать подарок потом, наедине, или вообще не отдавать, сославшись на забывчивость. Но каждая из них знала, что отступление сейчас будет означать не просто отсрочку, а настоящую капитуляцию. Капитуляцию перед страхом, неловкостью и перед теми самыми невидимыми барьерами, которые они с таким трудом разрушали все эти месяцы. Кейтлин сделала первый шаг. Не физический, а взглядом. Она поймала глаза Вай и, не отводя их, коротко, почти незаметно кивнула в сторону дальнего, более тихого выхода из зала, ведущего в пустой зимний сад. Это было приглашение, рискованное, потому что его можно было проигнорировать. Вай замерла на секунду, её пальцы крепче сжались внутри кармана. Потом, с решительным, почти злым выражением лица, которое она обычно надевала перед дракой, она кивнула в ответ и, оттолкнувшись от колонны, начала медленно, будто нехотя, двигаться в указанном направлении, стараясь не привлекать внимания остальных учеников школы. Кейтлин, почувствовав, как сердце начинает бешено колотиться, извинилась перед Джейсом, сказав что-то невнятное про свежий воздух, и, крепче сжимая свою коробку, пошла следом. Её ноги были ватными, а в ушах стоял звон, заглушавший праздничный гул. Они шли навстречу своему личному, самому важному и самому страшному, рождественскому испытанию — моменту, когда придется вручить друг другу не просто подарки, а частицы своих, таких разных, но теперь уже связанных, миров. Зимний сад был пуст и тих. Стеклянные стены и потолок пропускали холодный белый свет зимнего дня, а тропические растения казались призрачными, неестественными в этом окружении. Воздух пах землей и сыростью. Здесь не было ни праздничного шума, ни посторонних глаз. Они стояли друг напротив друга, разделенные несколькими шагами и невероятно громкой тишиной. И Кейтлин, и Вай держали в руках свои подарки, как дуэлянты, готовые обменяться выстрелами. — Ну, — хрипло начала Вай, ломая молчание. Она смотрела на коробку в руках Кейтлин, потом на свою собственную, завернутую в простую, непримечательную коричневую бумагу, — похоже, у нас обоих... Есть что вручить. — Да, — коротко кивнула Кейтлин, чувствуя, как её ладони становятся влажными. Она протянула свою, темную картонную коробку, — Это... Для тебя. С наступающим. Вай быстро, почти выхватывая, взяла коробку, но её движения тут же стали осторожными. Она развязала простой бантик и сняла крышку. Увидев внутри матово-черные наушники в их строгом кейсе, она замерла. Её глаза широко раскрылись, а дыхание на мгновение прервалось. — Ты... — Она выдохнула, поднимая на Кейтлин взгляд, полный неподдельного, оглушительного шока, — Ты запомнила. Просто... Я так, между делом... — Я запомнила, — тихо подтвердила Кейтлин, и в её голосе прозвучала легкая дрожь облегчения. Вай осторожно вынула наушники, повертела их в руках, оценивая вес, фактуру. Потом её взгляд упал на маленькую черную флешку, лежавшую рядом. — А это? — спросила она, уже подозревая. — Музыка, — еще тише сказала Кейтлин, краснея, — Я... Попыталась подобрать что-то похожее. На то, что ты мне давала послушать. Не уверена, что получилось... Там три часа. Три часа. Эти слова, казалось, окончательно сломали последние защитные барьеры Вай. Её лицо, всегда такое колючее и защищенное, смягчилось, а в глазах вспыхнул такой яркий, живой, ничем не прикрытый восторг, что Кейтлин впервые увидела её по-настоящему, без единой маски. — Три часа... — Прошептала Вай, сжимая флешку в кулаке, будто это было самое ценное сокровище, — И... И в вашей, в Пилтоверской, нашлось что-то похожее? Правда? Её голос звучал не просто радостно, а с какой-то глубокой, детской надеждой, будто она только что обнаружила, что её одинокий островок не одинок в огромном океане. — Кажется, да, — улыбнулась Кейтлин, и эта улыбка была такой же неуверенной, но счастливой. Вай ещё секунду смотрела на подарки, словно не веря своей удаче, потом резко подняла голову. Её глаза блестели. — Можно тебя обнять? Вопрос прозвучал так же прямо и грубо, как и все, что она делала, но в нем не было привычной дерзости, только искренний, неловкий порыв, вырвавшийся наружу под напором искренней радости. Кейтлин почувствовала, как все внутри неё сжимается в один тугой, болезненный узел отвращения и паники. Её спина выпрямилась, плечи инстинктивно поднялись, будто готовясь к удару. Мысль о том, чтобы чьи-то руки, тем более руки Вай, которые она все еще подсознательно ассоциировала с грязью, улицей и чуждостью, обхватили её, прижали к себе, вызвала почти физическую тошноту. Воздух, казалось, стал густым и тяжелым. Категоричное, ледяное "Нет!" уже застыло у неё на языке, готовое отсечь эту непрошенную близость. Она видела, как лицо Вай, сияющее от восторга, начало меняться. В её глазах мелькнуло понимание, а затем — быстрое, почти незаметное, но такое живое разочарование и смущение. Она уже начала отводить руку, готовясь отступить, снова натянув на себя привычную броню. И в этот момент Кейтлин, преодолевая мощный внутренний импульс оттолкнуть, заставила себя сделать что-то. Не объятие. Нет. Это было бы слишком и нарушило бы все её внутренние границы. Но и просто отвернуться она теперь не могла. Её рука, все еще холодная и чуть дрожащая, медленно поднялась, и тут же, преодолевая дрожь отвращения, которую она тщательно скрывала, легла на крепкое плечо Вай. Не похлопала, не потрепала. Просто положила. Легкое, едва ощутимое, почти формальное прикосновение через толстую ткань куртки. Контакт. Минимальный, дозированный, но контакт. Это был её максимум, её способ сказать: "Я принимаю твою радость. Я разделяю этот момент. Но вот так. Только вот так". Вай замерла, почувствовав это прикосновение. Её взгляд перешел с лица Кейтлин на её руку на своем плече, а затем снова встретился с её глазами. Она все поняла. В её взгляде не было обиды, только усталое принятие и капля той самой, грустной нежности. — Ладно, — тихо выдохнула она, и в её голосе снова появилась легкая, защитная хрипотца, — Проехали. Кейтлин быстро убрала руку, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она сжала её в кулак, пытаясь стереть остаточное ощущение чужеродного контакта. Было неловко. Было мерзко. Было страшно. Но было и что-то еще — крошечное, горькое удовлетворение от того, что она не отступила полностью. Что она нашла свой, пусть и очень неуклюжий, способ ответить на этот искренний порыв, не предавая при этом саму себя. — Теперь... Твоя очередь, — проговорила Кейтлин, её голос все еще звучал немного сдавленно, и она кивнула на подарок в руках Вай, спеша перевести внимание на что-то более безопасное - на сам предмет обмена. Вай, все еще немного смущенная, но уже переключившаяся, протянула подарок. Он был небрежно, но крепко завернут в простую коричневую бумагу, перевязанную ниткой. — Не ожидай ничего эпичного, — буркнула она, избегая прямого взгляда, — Просто... Думала, что тебе понравится. Да и полезно будет. Кейтлин, все еще ощущая на своей ладони призрачное покалывание от недавнего контакта, осторожно взяла его. Она развязала нить и развернула бумагу. Внутри лежал не купленный в магазине предмет, а что-то рукотворное. Это была небольшая, деревянная коробочка, тщательно, хоть и без особого изящества, обработанная. Дерево было темным, гладким на ощупь, будто его долго шлифовали, явно старались. На крышке не было инкрустаций или резьбы. Вместо этого там был выжжен рисунок. Кейтлин замерла, всматриваясь. Это был кекс. Тот самый, пухлый, с волнистой глазурью и вишенкой, который она нарисовала на гипсе Вай. Но здесь он был стилизованным, угловатым, выполненным в характерном для Вай уличном, графическом стиле. Рядом с кексом, такими же четкими, выжженными линиями, была маленькая, идеально круглая шестеренка. А ниже — две короткие надписи. Аккуратным, почти каллиграфическим Пилтоверским шрифтом: "Порядок из хаоса" и под ней — угловатым, дерзким почерком Вай: "Иногда хаос и есть порядок". Их диалог, их два мира, встретившиеся на гипсе, теперь были навечно запечатлены на дереве. Кейтлин молча смотрела на коробочку, её пальцы дрожали. Она прикоснулась к выжженным линиям, ощущая подушечками пальцев легкие углубления. Это было не просто мило. Это было... Невероятно. Это был самый личный, самый продуманный и самый понимающий подарок, который она когда-либо получала. В этой простой деревянной шкатулке была заключена вся их странная, неловкая, но такая настоящая история. Здесь было её желание порядка, её попытка навести мосты, её дурацкий кекс, и ответ Вай — её хаос, её принятие, её способ сказать: "Я вижу тебя. И то, что ты делаешь, имеет значение". Комок подступил к горлу. Глаза Кейтлин наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать, но они предательски навернулись на ресницы и скатились по щекам. Она не плакала от горя. Она плакала от переполнявшей её, щемящей и такой теплой радости, от чувства, что её наконец-то поняли на каком-то глубинном, невербальном уровне. — Я... — Её голос сорвался, — Это... Это прекрасно, Вай. Правда. Вай наблюдала за её реакцией, и её собственное, обычно такое суровое лицо, смягчилось. Она видела эти слезы, и в её глазах читалось огромное облегчение и тихая гордость. — Ну... Просто кусок дерева, — пробормотала она, отводя взгляд и почесывая затылок, — Думала, можешь хранить там свои... Ну, знаешь, всякие важные мелочи. Карандаши, которые по цвету рассортированы. Украшения. Или пули для винтовки. Как хочешь. Но Кейтлин уже не слышала этих слов. Она смотрела на шкатулку, и в ней бушевало странное, противоречивое чувство. Все её существо, переполненное благодарностью и нежностью, кричало о том, что сейчас, в этот момент, правильным, единственно верным ответом были бы объятия. Настоящие, теплые, крепкие объятия, в которых можно было бы передать всю эту немую благодарность. Она представляла, как легко, почти не задумываясь, обняла бы сейчас Джейса, если бы он сделал для неё что-то подобное. Но перед ней стояла Вай. И хотя барьеры между ними рухнули, хотя она только что позволила тот минимальный контакт, мысль о том, чтобы обнять её по-настоящему, все еще вызывала внутри тупой, животный страх и глухое отвращение. Это было несправедливо. Это было глупо. Но это было правдой её тела, её нервной системы, воспитанной в стерильной дистанции. Она стояла, сжимая драгоценную шкатулку в одной руке, а другой беспомощно вытирая слезы, разрываемая между огромным желанием выразить свои чувства и непреодолимым внутренним барьером, который не позволял ей сделать это самым естественным для такого момента способом. И в этой тишине зимнего сада, полной невысказанных слов и неосуществлённых жестов, было что-то одновременно прекрасное и бесконечно грустное. Кейтлин, еще чувствуя влагу от слез на щеках и тепло деревянной шкатулки в своих руках, молча стояла. Слова застревали в горле, запутываясь в клубке переполнявших её эмоций. Весь её выверенный мир, все её привычные реакции казались сейчас слишком мелкими и не подходящими для того, что только что произошло. — Спасибо, — наконец выдохнула она, и это простое слово прозвучало так тихо, но с такой бездонной глубиной искренности, что затмило бы любые длинные речи. Она посмотрела на Вай, и в её глазах, все еще влажных, читалась вся гамма чувств - изумление, радость, неловкость и та самая, теплая, немыслимая еще несколько месяцев назад, привязанность, — Это самый лучший подарок, что я получала... Вай, поймав этот взгляд, снова слегка покраснела и потупилась, сделав вид, что поправляет рукав своей куртки. — Да брось, ладно, — пробормотала она, но уголки её губ дрогнули в смущённой, довольной улыбке, — Главное, что понравилось. Ну, и... Тебе тоже спасибо. За наушники. И... За музыку. Они простояли так еще несколько секунд, в тишине, нарушаемой лишь далеким гулом праздника из главного зала. Все важное уже было сказано, передано не словами, а через выжженные линии на дереве и черный пластик наушников. Дальнейшие попытки заговорить лишь разрушили бы эту хрупкую, совершенную минуту взаимопонимания. — Ну, я... Пожалуй, пойду домой, — неуверенно произнесла Вай, кивнув в сторону выхода, — Паудер, наверное, уже заждалась. И Вандер... — Да, конечно, — быстро кивнула Кейтлин, чувствуя странную пустоту при мысли, что этот момент заканчивается, — Увидимся... После каникул? — Ага, — Вай уже поворачивалась, чтобы уйти, но на полпути обернулась, — Не перетренируйся на этих своих стрельбищах, Кексик. Скоро ведь вступительные. Я запомнила. — Постараюсь, — улыбнулась ей в ответ Кейтлин. И Вай ушла, её шаги быстро затихли в коридоре, ведущем из зимнего сада. Кейтлин осталась одна среди призрачной зелени, сжимая в руках деревянную шкатулку. Она провела пальцем по выжженному кексу, и на её лице снова появилась улыбка, на этот раз спокойная и задумчивая. Они не обнялись, даже не сказали "С Рождеством", но они обменялись чем-то гораздо более ценным — безмолвным обещанием, что та странная, неловкая связь, что зародилась между ними, не собирается обрываться, что после каникул они снова встретятся в библиотеке, и все будет по-прежнему, и в то же время — уже совсем иначе. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.