Summary of feelings

Зима в Пилтовере вступила в свои самые суровые права. Воздух, пронизанный ледяной влагой с реки, резал легкие как стекло, а небо почти всегда было затянуто тяжелым, свинцовым пологом, готовым в любой момент обрушить на город колючую крупу или мокрый, тяжелый снег. В такие дни даже богатые кварталы замирали, кутаясь в тишину и тепло домов. Но не Кейтлин Кирамман. Для неё эти предновогодние недели стали временем предельного, почти аскетичного напряжения. Её подготовка к вступительным соревнованиям в Пилтоверскую Стрелковую Лигу вышла за стены комфортного, теплого тира и переместилась на открытый, заброшенный полигон на окраине города, который её тренер считал идеальным для закалки характера. Здесь не было ровных, подогретых полов и бесшумной вентиляции. Здесь был глубокий, по колено, снег, укатанный ветром в жесткие, неровные сугробы. Ледяной ветер, гуляющий между ржавыми каркасами старых мишеней, выл, пытаясь выбить из рук оружие и сбить прицел. Температура редко поднималась выше минус десяти, и металл винтовки обжигал незащищенные пальцы даже через перчатки. И Кейтлин бежала, преодолевая снежную целину бегом, с полной выкладкой — винтовкой за спиной, патронташем на поясе. Дыхание вырывалось клубами пара, ноги вязли, мышцы горели от непривычной нагрузки. Порой она спотыкалась о скрытый под снегом бугорок или проваливалась в яму, и тогда снег, холодный и обжигающий, забивался за воротник, под одежду. Раньше она бы вскрикнула от неожиданности и отвращения, поспешно отряхиваясь. Теперь она лишь отфыркивалась, стиснув зубы, поднималась, отряхивала снег с оружия, проверяла, не попала ли влага в механизм, и бежала дальше. Падение было не позором, а просто еще одним препятствием, которое нужно было преодолеть. Достигнув огневой позиции, она не позволяла себе долго отдышаться. Нужно было занять устойчивое положение — лежа, с колена, стоя — на замерзшей, неровной земле, сквозь слой снега. Дрожь от холода и усталости пыталась вывести из равновесия, сделать дыхание прерывистым. Она заставляла себя успокоиться, делала глубокий, ледяной вдох, задерживала дыхание, сливаясь в одно целое с винтовкой, с мишенью, колеблющейся на ветру в пятидесяти, семидесяти, ста метрах. Её мир сужался до перекрестия прицела и черной точки вдали. Затем — выстрел, четкий, сухой звук, едва слышный в завывании ветра. Снова. И снова. Она не думала о победе как о личном достижении. Мысли о славе или признании даже не приходили ей в голову. Ей двигали две простые, железные формулы, вбитые в сознание годами: "Должна преодолеть" и "Не опозорить мать". "Должна преодолеть" — это снег под ногами, ледяной ветер, дрожь в руках, усталость, затуманивающая зрение. Каждая трудность была врагом, которого нужно было победить не ради удовольствия, а потому, что она стояла на пути к цели. Цель была не в том, чтобы чувствовать себя сильной, а в том, чтобы быть сильной. Достаточно сильной, чтобы никакие внешние обстоятельства не могли повлиять на точность её выстрела. "Не опозорить мать" — этот мотив витал над ней незримым, но самым тяжелым грузом. Она представляла себе ледяной, оценивающий взгляд Кассандры Кирамман, если её дочь покажет результат ниже ожидаемого. Фамилия Кирамман была синонимом безупречности. Провал на соревнованиях, даже не полный, а просто недостаточно высокий результат, был бы не её личным провалом, а пятном на репутации всего клана. Это была не мотивация, а каторжный кнут, гнавший её вперед, когда тело умоляло остановиться. И она стреляла. Падала. Поднималась. Бежала. Замерзала. Снова стреляла. Её щеки обветрились, пальцы покрылись мелкими трещинками, но в её глазах, прищуренных от ветра и сосредоточенности, горел холодный, неумолимый огонь решимости. Она не готовилась к соревнованиям, а вела целую войну. Войну с погодой, с усталостью, с собственными пределами. И самым главным противником в этой войне был призрак возможного стыда, который она не могла, не имела права допустить. Очередная серия выстрелов. Пять патронов. Пять мгновений полной концентрации, когда весь мир — ветер, холод, ноющая усталость в мышцах — отступал, оставляя только её, винтовку и мишень, пляшущую на ветру словно насмешливое пятно. Она дышала, замирала, плавно нажимала на спуск. Выстрел. Выстрел.. Выстрел... Выстрел.... Выстрел..... Звуки растворились в воющей метели. Кейтлин опустила винтовку, её пальцы, онемевшие от холода, с трудом разжимались. На бумажной мишени, изорванной ветром и предыдущими попаданиями, в самом центре, там, где сходились круги, зияла одна, аккуратная, почти идеально круглая дырка. Остальные четыре пули впились в бумагу так близко к ней, почти в одном миллиметре, что образовали практически единую пробоину размером с монету. Все пять выстрелов — в яблочко. На мгновение она забыла о пронизывающем холоде, о ноющих мышцах, о давящем грузе ожиданий. Чистая, детская, ничем не омраченная радость вспыхнула в ней ярким пламенем. Широкая, неподдельная улыбка озарила её обветренное лицо. Гордость, теплая и светлая, разлилась по всему телу. Это было её достижение, её умение, её терпение, её невероятная собранность в пятнадцать лет. В эту секунду стрельба перестала быть просто полезным навыком для самодисциплины или суровым обязательством. Она снова стала тем, чем была в самом начале, — хобби. Тайным, личным языком, на котором она могла говорить с миром, и мир отвечал ей идеальной симметрией попадания в цель. Она стояла в снегу, улыбаясь самой себе, и чувствовала себя не наследницей клана, а просто девочкой, которая только что совершила маленькое, но такое важное для неё чудо. Именно в этот момент из-за угла старого, полуразрушенного склада, служившего укрытием, появилась фигура. Это был Тобиас Кирамман. Он стоял, закутанный в длинное темное пальто и шарф, его лицо, обычно выражавшее мягкую, несколько отстраненную усталость, сейчас было серьезным. Тобиас наблюдал за ней, вероятно, уже несколько минут. Видел падение дочери в снег, видел, как она, стиснув зубы, поднималась. Видел её абсолютную концентрацию во время стрельбы. А теперь он видел эту редкую, сияющую, по-настоящему счастливую улыбку на лице своей малышки. — Отец, — произнесла она, и её голос прозвучал чуть хрипло от холода и неожиданности, — Что ты здесь делаешь? Тобиас сделал несколько шагов вперед, его ботинки скрипели на утрамбованном снегу. На его лице, оттаивая от холода, появилась легкая, одобрительная улыбка. — Кассандра... Беспокоится, — сказал он, и в его голосе не было упрека, лишь констатация факта и, возможно, легкая тень самоиронии, — Говорит, тренировки на таком морозе - это уже не закалка, а издевательство над организмом. Велела проверить, жива ли её главная надежда. Несмотря на формальность поручения, в его тоне звучало неподдельное восхищение. Он окинул взглядом заснеженный полигон, ржавые мишени, одинокую фигуру дочери с винтовкой. — Но, судя по тому, что я только что видел... — Он кивнул в сторону мишени, — Надежда не только жива, но и в прекрасной форме. Отличная работа, Кейтлин. Очень точная. Слова отца, простые и лишенные материнской критичности, подействовали на Кейтлин как бальзам. — Спасибо, папа, — тихо ответила она, чувствуя неожиданный прилив тепла, несмотря на ледяной ветер, — Просто... Стараюсь. — Это видно, — Тобиас подошел ближе и засунул руки в карманы пальто, — но не забывай и про себя. Руки совсем замерзли? Он не стал читать лекцию о важности здоровья или о соблюдении меры, как это сделала бы Кассандра. Его забота была практичной и тихой. — Немного, — призналась Кейтлин, сжимая и разжимая пальцы в тонких стрелковых перчатках, — но это... Помогает не отвлекаться на дискомфорт. — Понимаю, — кивнул Тобиас. Он помолчал, глядя на неё, и в его глазах читалась сложная смесь гордости, грусти и того самого, молчаливого понимания, которое всегда было между ними, — Ты стала очень сильной. И не только в стрельбе. Эти слова, сказанные так просто, без пафоса, заставили что-то екнуть внутри Кейтлин. Она почувствовала, как горло снова сжимается, но на этот раз не от слез радости за попадание, а от чего-то более глубокого. От признания. Не за оценки, не за безупречное поведение, а за её внутреннюю силу, которую кто-то наконец-то увидел и оценил. — Спасибо, — снова прошептала она, опуская глаза. — Ладно, не замерзай окончательно, — Тобиас потрепал её по плечу через толстый слой одежды - жест неуклюжий, но искренний, — Я доложу матери, что её надежда цела и невредима и к тому же метко стреляет. — Спасибо, что пришел. Тобиас, уже развернувшись, чтобы уйти, вдруг остановился и постучал себя по лбу, как бы вспоминая что-то несущественное. — Ах, да, совсем из головы вылетело. К тебе, кажется, гости. Прежде чем Кейтлин успела что-либо сообразить, из-за того же угла ржавого склада, где только что появился её отец, вынырнула еще одна фигура. Знакомая, чуть сутулая, в объемной куртке и с торчащими из-под шапки ушанки розовыми прядями. Вай. Она неуверенно помахала рукой, её лицо, покрасневшее от холода, растянулось в широкой, немного виноватой улыбке. Кейтлин застыла с винтовкой в руках, её мозг отказался обрабатывать эту картину. Вай? Здесь? На её секретном, заброшенном полигоне? — А ты что тут забыла?! — вырвалось у неё, больше от шока, чем от гнева. — Я соскучилась, — парировала Вай, подходя ближе и подпрыгивая на месте, чтобы согреться. Её дыхание клубилось густым паром, — Ну, знаешь, библиотека закрыта, дома пропахло из-за того, что Паудер что-то вечно мастерит. На каникулах... Скучно. Тобиас, наблюдая за этой сценой с мягкой, понимающей улыбкой, кивнул им обеим. — Ну, я пойду. Не простудитесь. И, повернувшись, он зашагал прочь, оставив их наедине в ледяном царстве полигона. Как только его фигура скрылась, Кейтлин уставилась на Вай. — Объясняйся. Сейчас же. Как ты здесь оказалась? И что значит соскучилась? Ты же знаешь, где я живу... Могла прийти в любой другой момент! Вай снова поежилась, на этот раз не только от холода. — Ну... Я и пришла. К тебе. В поместье, — призналась она, избегая прямого взгляда, — Но, видимо, у вас там не принято просто стучать в дверь. Я... Э-э... Попробовала наш с тобой старый метод. С камушками. Кейтлин закрыла глаза, чувствуя приближающуюся головную боль. — О, нет... — Да-да, — Вай закатила глаза, вспоминая, — Только вышла не ты. Вышел он, — она кивнула в сторону исчезнувшего Тобиаса, — Весь такой важный, в халате. Спросил, не нужна ли мне помощь, и не собираюсь ли я разбить все стекла. Пришлось... Объясняться. — И что ты сказала? — спросила Кейтлин. — Что мы дружим. И что я хотела тебя увидеть, а он сказал, мол, ты здесь где-то стреляешь, ну а я не знала, как найти, — Вай пожала плечами, — Он немного помолчал, потом сказал: "А, понятно". И привел меня сюда. Сказал твоей маме, что пошел проведать тебя, как она и просила. Про меня... Я думаю, он что-то умолчал. Кейтлин слушала, и её первоначальный шок постепенно сменялся чем-то вроде изумленной благодарности. Её отец привез Вай к ней, зная кто она, зная, как на это может отреагировать Кассандра. Он просто... Сделал это. Без лишних вопросов, без осуждения. — Боже, — прошептала Кейт, все еще не в силах поверить, — Он сделал это… — Ага, — Вай фыркнула, но в её голосе не было насмешки, — Довольно крутой тип, я про твоего папашу. Не такой... Ну, ты поняла. Они стояли, глядя друг на друга, в ледяном ветру. Абсурдность ситуации была оглушительной. И все же, вид Вай здесь, в её мире тяжелых тренировок и суровых обязательств, вызывал в Кейтлин странное, теплое чувство. — Ну что, — нарушила молчание Вай, потирая руки, — Будешь дальше стрелять, или покажешь мне, как это делается, о великий снайпер? Только, пожалуйста, без падений в сугроб, а то я за тебя волнуюсь. И Кейтлин, неожиданно для самой себя, рассмеялась. Звук смеха, чистого и легкого, разнесся по пустынному полигону, странно гармонируя с завыванием ветра. В этот момент ледяной груз ответственности на её плечах стал чуточку легче. Потому что теперь она делила этот холод, эту тяжесть и эту странную, суровую красоту места с кем-то еще. С подругой.

***

После ухода отца тренировка обрела новое, более легкое дыхание. Бремя будто чуть-чуть свалилось с плеч, и Кейтлин, все еще сосредоточенная, позволяла себе чуть больше свободы в движениях. Она отрабатывала не только статичные выстрелы, но и стрельбу с коротких остановок после перебежки, имитируя возможные сценарии на соревнованиях. Она только что закончила очередной забег по глубокому снегу, резко заскользила на колено, вскинула винтовку и, почти не целясь, на мышечной памяти отправила пулю в центр качающейся мишени. Удовлетворенно выдохнув облачко пара, она опустила оружие и потянулась, разминая затекшие мышцы спины. В этот момент, когда она была максимально расслаблена и не ожидала ничего, кроме пронизывающего ветра, в неё со всей силы прилетел снежок. Это оказалась плотная, слепленная с явным знанием дела ледышка, которая со звонким, чувствительным шлепком ударила её точно между лопаток по одежде. Удар был не болезненным, но неожиданным настолько, что Кейтлин аж подпрыгнула на месте, инстинктивно вжав голову в собственные плечи. — Агх! — вырвалось у неё, и она резко обернулась, уже готовясь к нападению неизвестного нарушителя спокойствия полигона. Из-за того же самого угла старого склада, откуда появился Тобиас, сейчас выглядывала Вай. На её лице сияла самая широкая, самая дерзкая и совершенно бесшабашная улыбка, какую Кейтлин когда-либо видела. В её руках, в тонких перчатках с отрезанными пальцами, она лепила уже следующий снежок. — Неплохо стреляешь, Кексик, — прокричала она через завывание ветра, её голос звенел от смеха, — Но вот с периметром безопасности у тебя явные проблемы! Ни один снайпер не должен подпускать врага так близко к своей позиции! Кейтлин стояла, все еще в легком шоке, ощущая холодную влагу, медленно просачивающуюся через одежду на спине. И что-то внутри неё — та самая, недавно освобожденная от груза часть — екнула и ответила на этот вызов. Не гневом, не раздражением, а почти детским азартом. — Это ты сейчас узнаешь, кто тут снайпер! — крикнула она в ответ, забыв на секунду о всех правилах и достоинстве, и, бросив винтовку на заранее подготовленный брезент, наклонилась, чтобы наскрести пригоршню липкого, мокрого снега. Что началось как неожиданная атака, мгновенно переросло в самую настоящую, безудержную войну. Все правила, вся строгая дисциплина, все должна и нельзя были сметены вихрем летящего снега и звонкого, хриплого смеха Вай. Кейтлин, сначала неуклюже лепившая комки, быстро втянулась. Её аналитический ум мгновенно перестроился с расчета баллистики на оценку траекторий снежков и поиск укрытий. Она ныряла за ржавые бочки, отбегала к развалинам склада, её движения, отточенные на тренировках, теперь служили совершенно иной, безумно веселой цели. Она целилась, кидала, промахивалась, попадала. И смеялась. Этот смех рвался из самой глубины, вырываясь наружу вместе с паром на морозном воздухе. Кейт дышала не той свободой, которую она робко выпрашивала у себя в комнате, глядя на звезды, а грубой, живой, захлебывающейся свободой момента, когда тебе пятнадцать, вокруг тонны снега, а напротив — человек, который бросает в тебя снежки не со зла, а потому что это... Весело. И потому что между вами уже нет той стены, которая заставляет держаться на расстоянии. Вай была неутомимым противником. Она метала снежки с той же яростной целеустремленностью, с какой играла в баскетбол, и так же лихо уворачивалась. Но в её глазах, сиявших азартом, не было ни капли настоящей агрессии — только чистое, заразительное веселье. Исход битвы решила случайность. Кейтлин, пытаясь увернуться от особенно меткого броска, поскользнулась на обледеневшем участке и с негромким, больше удивленным, чем испуганным, возгласом плюхнулась в глубокий сугроб. Через секунду Вай, слишком увлекшись атакой и не рассчитав инерцию, налетела на неё, и они вместе, смеясь и спотыкаясь, рухнули в снег. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, прерывистым дыханием. Они лежали рядом на спине, глядя в небо, из которого начала сыпаться редкая снежная крупа. Весь мир сузился до белого пространства вокруг них, до звука их дыхания и далекого воя ветра. И тут Кейтлин осознала. Её дорогая, практичная, но все же элегантная тренировочная куртка была вся в снегу. Снег набился за воротник, растаял и теперь холодной влагой пропитывал свитер под ней. Штаны промокли от падения, а перчатки были мокрыми насквозь. Все её тело было перепачкано, проморожено и абсолютно, совершенно не соответствовало никаким понятиям о порядке и чистоте. Раньше подобное привело бы её в состояние, близкое к панике. Мысль о том, чтобы предстать перед матерью в таком виде, вызвала бы леденящий ужас. Но сейчас, лежа рядом с Вай, которая отряхивалась с таким же довольным видом, как и она сама, это осознание не вызвало ничего, кроме... Легкого, почти философского вздоха спокойствия. С Вай это было легче принять. Потому что Вай и сама была вся в снегу, её розовые волосы слиплись от влаги, а на куртке красовались явные следы попаданий. Потому что в этом совместном, веселом беспорядке не было осуждения. Не было того оценивающего взгляда, который заставлял бы её съежиться от стыда. Было только понимание: они обе испачкались, обе промокли, и это было... Нормально. Более того, это было частью того самого момента свободы и безумия, который они только что разделили. — Ох, — просто выдохнула Кейтлин, глядя в небо, и в её голосе не было укора, лишь легкая, усталая констатация, — Я промокла... Вай повернула к ней голову, и её улыбка стала немного мягче, понимающей. — Зато весело было, да? Лучше, чем пялиться в одну точку через прицел. Кейтлин кивнула, не глядя на неё, и на её губах снова появилась та самая, спокойная улыбка. — Да. Весело. Они еще немного полежали в тишине, позволяя усталости и остаткам адреналина разойтись по телу, и Кейтлин с удивлением обнаружила, что даже холодная влага, просачивающаяся через одежду, не кажется ей теперь такой уж невыносимой. Это была цена. Цена за момент абсолютной, ничем не скованной радости. И с Вай, которая заплатила ту же цену, эта цена казалась справедливой. Даже... Приятной. Тишина после снежной битвы была не неловкой, а глубокой, насыщенной усталостью и странным, новым уровнем доверия. Они лежали на спине, глядя в серое небо, и их дыхание постепенно выравнивалось. Снежная крупа щекотала лица. — Знаешь, — неожиданно, тихо, начала Кейтлин, не поворачивая головы. Её слова вырвались наружу почти против её воли, подогретые этой близостью и остатками адреналина, — Мне... Очень тяжело. Когда ко мне прикасаются. Она сказала это прямо в небо, как будто признаваясь не Вай, а всему миру. И ждала реакции — насмешки, непонимания. Но насмешки не последовало. Вай тоже смотрела вверх, а её лицо стало серьезным. — Ага, — просто сказала она, — Я заметила. Думала, это я такая... Неприкасаемая. Кейтлин покачала головой, снег похрустывал под затылком. — Нет. Это не совсем про тебя, хотя такая причина тоже есть... Это вообще. Даже с Джейсом порой тяжело, и с родителями... Это всегда как... Нарушение границ. Как будто в меня вторгаются. Мне физически не по себе. Она замолчала, собираясь с духом, чтобы высказать то, что никогда не говорила вслух. — Мама почти не обнимала. Не гладила по голове. Только... Поправляла прядь, если она выбивалась. Как поправляют картину на стене. И теперь любое прикосновение либо как эта поправка для меня холодное, оценивающее. Либо... Просто чужое. И страшное. Вай слушала, не перебивая. Потом вздохнула. — А у меня все наоборот. Я - агрессор. Первая лезу в драку, толкаюсь, хватаю за куртки. Потому что иначе... Иначе как до меня достучаться? Словами? Да всем на мои слова плевать. А удар, толчок - это язык, который все понимают, — она помолчала, — Но иногда... Иногда так дико хочется, чтобы кто-то обнял просто так. Не Вандера, не Паудер. А кого-то другого. Чтобы почувствовать, что ты не одна, что ты кому-то не безразличен не потому что ты семья, а потому что ты... Ты. Понимаешь? Кейтлин кивнула, хотя с трудом. Она понимала. Острое, щемящее желание быть увиденной и принятой не за статус, а за личность было ей знакомо. — Моя травма - золотая клетка, — продолжила она, уже смелее, как будто бы поняв, что рядом человек, что не осудит её, — Все есть. Все идеально. И дышать нечем. Каждый шаг расписан. Каждая эмоция должна быть уместной. Любое проявление слабости, не идеальности - провал. Я выросла в вакууме. Стерильном. И теперь любой хаос, любая чужая эмоция, любое прикосновение - это угроза системе. Угроза мне. — А моя - чрезмерная свобода, — хрипло ответила Вай, — Вернее, её видимость. Можно делать что угодно, потому что всем плевать. Можно драться, можно пропадать на улице днями. Никто не скажет: "Иди домой, уже поздно". Никто не поправит воротник. Свобода, в которой тонешь, потому что нет берега, за который можно зацепиться. Никаких границ. Поэтому я их сама строю, кулаками. А внутри... Пустота. И холодно. Хочется к кому-то прижаться, чтобы согреться, но не умеешь, потому что привык только отталкивать. Они просто замолчали, но это молчание было уже другим. В нем не было неловкости. Было совместное понимание глубины ран друг друга. И, возможно, впервые, тихое, еще не осознанное до конца, ощущение, что их противоположные травмы могли бы... Дополнить друг друга. Что одна могла научиться принимать прикосновения, а другая — давать их не как агрессию, а как тепло. Но это было в будущем. Пока что они просто лежали рядом в снегу, две сломанные детали разных механизмов, нашедшие, к своему удивлению, что их трещины странным образом совпадают. После долгого молчания, в котором висели их тяжелые признания, Кейтлин почувствовала необъяснимый импульс. Слова о страхе и желании все еще звенели в воздухе, и тишина после них была слишком хрупкой, чтобы оставить её как есть. Она лежала на спине, её правая рука была вытянута вдоль тела, ладонью вверх, полураскрытой на холодном, мокром снегу. Медленно, почти не дыша, она повернула голову и посмотрела на свою же руку, будто видя её впервые. Потом её взгляд скользнул к Вай, лежащей рядом. Та смотрела в небо, но её тело было напряжено, будто она тоже ждала чего-то. Кейтлин заставила свою руку пошевелиться, не поднять, нет. Просто слегка повернуть ладонь, чтобы она была больше открыта. Это был немой, робкий вопрос, приглашение. Или, может быть, вызов самой себе. Вай заметила движение краем глаза. Она медленно повернула голову, и её взгляд упал на открытую ладонь Кейтлин. В её глазах промелькнуло удивление, затем — мгновенная, хитрая понимающая улыбка, и тут же — сосредоточенная серьезность. Она поняла. Поняла, какой это для Кейтлин подвиг. Не говоря ни слова, Вай осторожно, будто боясь спугнуть дикую птицу, протянула свою левую руку. Её пальцы, шершавые и холодные от снега, медленно приблизились к ладони Кейтлин. Они не схватили её. Они сначала просто коснулись. Легко, почти невесомо, кончиками пальцев.

you’re not alone on the phone

i will always keep the answer

Кейтлин вздрогнула, как от удара током. Все её тело напряглось, готовое отпрянуть. Внутри поднялась знакомая волна паники и отвращения. Чужое. Холодное. Нарушение. Но Кейтлин не отдернула руку. Она зажмурилась, стиснула зубы и заставила себя оставаться на месте. Она чувствовала каждую миллисекунду этого прикосновения. Вай, почувствовав эту дрожь, замерла, но не убрала руку. Вместо этого она аккуратно, с невероятной для неё деликатностью, положила свою ладонь поверх ладони Кейтлин, не сжимая, просто положила. Тепло её кожи, несмотря на холод, начало медленно просачиваться сквозь ледяное онемение. Это было похоже на то, как щенок, которому впервые позволили подойти к человеку, осторожно кладет лапу на его колено — неуверенно, вопросительно, но с огромным, сдержанным желанием довериться. И вот тогда Вай сжала пальцы, и это был не захват, а скорее... Самая обычная опора. Якорь в бурном море паники Кейтлин. Кейт дышала часто и поверхностно. Её пальцы под ладонью Вай сначала оставались неподвижными, скрюченными от напряжения. Потом, очень медленно, они начали разжиматься. Один палец. Другой. И, наконец, её большой палец дрогнул и легонько, почти незаметно, коснулся края ладони Вай.

it’s your time on the line and now you will be mine

В этом простом, трудном, невероятно важном прикосновении было сказано больше, чем в любых их словах. Кейтлин преодолевала свой страх, шаг за шагом, ощущая не отвращение, а странное, нарастающее тепло. А Вай, этот вечный агрессор, училась давать тепло, а не вырывать его силой. Долгое молчание, наполненное лишь сцепленными в снегу руками и ровным дыханием, наконец нарушила Кейтлин. Слова, которые она до этого боялась произнести даже в собственных мыслях, теперь просились наружу, подогретые невероятным доверием этого момента. — Через два месяца, — тихо начала она, все еще глядя в небо, но её пальцы непроизвольно сжали ладонь Вай чуть сильнее, — эти вступительные. В Стрелковую Лигу. Вай не ответила, просто слушала, её большой палец медленно водил по тыльной стороне ладони Кейтлин, успокаивающе. — Иногда мне кажется, что я не справлюсь, — голос Кейтлин дрогнул, — Что все эти тренировки, весь этот холод, все это... Ничего не стоит. Что я выйду на линию, и все пойдет не так. Руки задрожат. Я промахнусь. И все увидят. Все узнают, что я... Что я не та, за кого себя выдаю. Что я не идеальна. Она говорила быстро, срывающимся шепотом, выпуская наружу демонов, которые грызли её изнутри все эти недели. Страх не оправдать ожиданий матери. Страх публичного позора. Страх, что её единственное по-настоящему свое увлечение окажется всего лишь иллюзией, прикрывающей её несостоятельность. Вай слушала, и её лицо стало серьезным. Она не знала, как поддержать словами. Не умела говорить красивые фразы о вере в себя. Её методы были другими — прямыми, грубоватыми, действенными. И когда Кейтлин умолкла, подавленная тяжестью своих же слов, Вай не стала говорить. Она просто резко, но не грубо, высвободила свою руку. Кейтлин почувствовала холодную пустоту и уже приготовилась к тому, что этот хрупкий момент доверия закончился, но Вай не ушла. Она перевернулась на бок, уперлась локтем в снег и посмотрела на Кейтлин с хитрой, озорной искоркой в глазах. — Знаешь что, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки дерзости, — Я тут подумала. Твоя проблема в том, что ты слишком серьезно ко всему относишься. Даже к страхам. Смотри. И прежде чем Кейтлин успела что-то понять, Вай быстрым движением зачерпнула пригоршню снега и нежно, почти нежно, хлопнула ею Кейтлин по щеке. Не как снежком, а как дурацким, холодным компрессом. — Эй! — вскрикнула Кейтлин от неожиданности, отпрянув. — Вот видишь! — торжествующе заявила Вай, уже лепя следующий комок, — Страх? Какая чушь! Ты же только что от моих пяти снежков подряд уворачивалась! Ты быстрая! А если быстрая - значит, и реакция хорошая. Значит, и руки дрожать не должны, если правильно настроиться. А настраиваться надо не на "ой, как страшно", а на "щас как вмажу!"!

wounds are irresistible you’re my reason why i’m inside my own my reason why i’m inside my own

И она снова бросила снежок, на этот раз целясь в плечо. Кейтлин, все еще ошеломленная, инстинктивно увернулась. — Но это же разные вещи! — попыталась возразить она, но в её голосе уже прорывался смех, — Стрельба - это... — Концентрация! Я знаю! — перебила её Вай, поднимаясь на ноги и отряхиваясь, — А снежки - это концентрация на летящей в тебя херни! Практически то же самое! Давай, вставай, отрабатываем "спокойствие под давлением"! И она снова начала дурачиться, кидая в Кейтлин рыхлые комья снега, не давая той погрузиться обратно в пучину тревожных мыслей.

wounds are everything what keeps us strong ’cause the pain is your friend, this is the happy end

И что-то в Кейтлин щелкнуло. Глупый, детский вызов Вай, её неумная, но такая живая логика, подействовали сильнее любых разумных доводов. Страх не исчез, он просто отступил на второй план, затмеваемый необходимостью защищаться от этой безумной Заунки, которая вдруг решила, что лучшая терапия от страха провала — это импровизированная снежная дуэль. Кейтлин вскочила, с громким, уже почти свободным смехом, и ринулась в контратаку. Они снова носились по заснеженному полигону, прячась за ржавыми бочками, кидая друг в друга снег и крича совершенно бессмысленные, смешные оскорбления. Все мысли о вступительных, о матери, о долге, растворились в этом чистом, сиюминутном веселье. И в этой простой, дурацкой игре было такое освобождение, такая легкость, которых не могли дать никакие, даже самые правильные, слова поддержки.