Summary of feelings

Очередной временной скачок в Пилтовере встретил календарную весну. Она вступила в свои права лишь формально, украсив витрины магазинов изображениями цветов и пасхальных яиц. За окнами же по-прежнему царила упрямая, затяжная зима. Снег, вместо того чтобы таять, выпал с новой силой — уже не колючий и сухой, а крупный, пушистый, медленно и весело падающий хлопьями. Для детей это было неожиданным подарком — продление зимних забав. Для городских служб — головной болью. А для Кейтлин Кирамман эта затянувшаяся зима стала странным, сюрреалистичным фоном для её внутренней бури. Вступительные соревнования в Пилтоверскую Стрелковую Лигу были уже не на горизонте. Они были здесь, прямо перед ней. И тревога, которую она когда-то научилась отгонять снежками и смехом, вернулась с удесятеренной силой. Теперь она была тоньше, острее. Она не парализовала, а скорее грызла изнутри, как тысячи ледяных иголок. Каждую ночь Кейтлин просыпалась от собственного учащенного сердцебиения, представляя себе момент на соревнованиях: тишину зала, сотни глаз, мишень, которая вдруг начинает плыть перед глазами, и собственную руку, предательски дрогнувшую в самый ответственный момент. Она тренировалась до изнеможения, но теперь даже идеальные попадания не приносили прежней радости. Они были лишь статистикой, которую её подсознание тут же начинало анализировать: "А на соревнованиях будет такой же свет? А такой же приклад? А дыхание так же ровно ляжет?". Давление, которое раньше было абстрактным грузом "не опозорить мать", теперь стало конкретным, почти осязаемым чудовищем, дышащим ей в затылок. Но в этом ледяном аду появилось одно, крошечное, но невероятно теплое отличие. Теперь, когда паника подступала слишком близко, сжимая горло и застилая взгляд, у неё была рука. Не метафорическая рука помощи. Самая что ни на есть настоящая. Она могла, сидя на скамейке в раздевалке после тренировки, или стоя у окна в своей комнате, или даже просто идя по школьному коридору, мысленно представить её. Шершавую, с коротко подстриженными ногтями, сильную… И вспомнить то чувство — сначала страх, леденящий ужас от вторжения, а затем... Постепенное, медленное таяние этого ужаса, сменяемое странным, глубинным спокойствием и теплом, которое шло от этой ладони. Она могла сжать свою собственную руку в кулак, представив, что сжимает ту, другую. И от этого простого, воображаемого жеста становилось немного легче дышать. Это было как тихий якорь, брошенный в бушующее море её тревог. Он не успокаивал шторм, но давал точку опоры, за которую можно было зацепиться, чтобы не утонуть окончательно. Кейтлин ни разу не искала Вай специально, чтобы попросить об этом. Это было бы слишком прямо, слишком уязвимо. Да и Вай, чувствуя её напряжение, не лезла с объятиями или словами. Она просто была рядом, иногда бросала через весь коридор: "Эй, Кексик, не разваливайся!" или в библиотеке, видя, как Кейтлин замирает, уставившись в одну точку, пинала её ногой под столом и бросала смятую бумажку. Её поддержка была колючей, неловкой, но всегда своевременной, и главное — она напоминала Кейтлин о том, что существует мир за пределами её страхов. Мир, в котором можно дурачиться, кидаться снежками и держаться за руки в тишине. И вот сейчас, за день до соревнований, глядя на падающий за окном весенний снег, Кейтлин снова сжала руку в кулак. Где-то глубоко внутри, под толщей льда тревоги, тлела та самая, крошечная искра тепла — память о крепком, неуклюжем, но таком настоящем прикосновении. Это не делало её бесстрашной, но давало ей тихую, непоколебимую уверенность в одном: что бы ни случилось завтра, она не останется одна со своим страхом. У неё есть якорь, пусть даже он сейчас существует только в её памяти и в крепко сжатом кулаке.

***

День соревнований наступил с той же неумолимостью, с какой всегда наступает срок сдачи самого важного экзамена. Утро встретило Кейтлин не бодрящей прохладой, а тяжелой, липкой слабостью, разлившейся по всем конечностям тела. Горло саднило, голова гудела тупой, навязчивой болью, а все тело ломило, будто после самой изнурительной тренировки. Она стояла перед зеркалом в своей комнате, пытаясь застегнуть строгий, элегантный костюм для стрельбы — темные брюки, белая рубашка, теплый жилет. Пальцы не слушались, петли расползались. В отражении её лицо казалось бледным, под глазами легли синеватые тени. "Температура", — пронеслось в голове с леденящей ясностью. Но мысль эта была тут же отброшена, задавлена железной волей. Нет. Не может быть. Не сегодня. Она выпрямила спину, втянула живот, подняла подбородок. Лицо в зеркале постепенно приняло привычное, бесстрастное выражение — маска идеальной, собранной Кейтлин Кирамман. Ни тени слабости. Ни намека на недомогание. Она глубоко вдохнула, ощущая, как воздух обжигает воспаленное горло, и медленно выдохнула. "Все хорошо. Я справлюсь." Внизу её уже ждала Кассандра. Её пронзительный, аналитический взгляд скользнул по дочери с ног до головы, выискивая малейший изъян. — Ты готова? — Спросила она ровным, деловым голосом. — Абсолютно, мама, — ответила Кейтлин, и её собственный голос прозвучал удивительно твердо, лишь слегка приглушенно, — Все в порядке. Она улыбнулась идеальной, вымученной улыбкой, которая должна была излучать уверенность. Внутри же все сжималось в тугой, болезненный комок. Кейтлин не просто лгала матери. Она лгала самой себе. И от этой лжи тревога росла, как снежный ком, набирая новые слои. Всю дорогу до престижного, закрытого тира Пилтоверской Стрелковой Лиги она чувствовала, как мир начинает плыть. Огни фонарей расплывались в цветные круги, звук моторов казался приглушенным, доносящимся из-под воды. Её руки, лежащие по швам, мелко дрожали, и она сжимала их в кулаки, пряча в складках брюк. Но главный источник паники был не в физическом состоянии. Он был в голове. Сегодня за ней будут наблюдать не только судьи, не только другие участники и их влиятельные семьи. Сегодня там будут они. Джейс, её старый друг, её солнечная константа, чья вера в неё была безоговорочной и оттого особенно ценной. И... Вай. Вай, которая пролезла сквозь все барьеры Кейт, и теперь сидела где-то там, на трибунах для гостей, и, наверное, со своим вечным, немного саркастичным выражением лица, которое сейчас, как юная Кирамман знала, будет внимательным и... Поддерживающим. Мысль о том, чтобы подвести их, виделась ей куда страшнее, чем разочаровать мать. Разочаровать мать было провалом системы. Подвести их — было бы предательством. Предательством той хрупкой, новой реальности, что она начала строить. И эта мысль, смешиваясь с жаром, лихорадочно бьющейся в висках, и с дрожью в руках, создавала внутри неё настоящую бурю. Кейтлин стояла на пороге тира, выпрямленная и бледная, улыбаясь матери на прощание, и чувствовала, как под идеальной маской её уверенности трещит и осыпается все — её сила, её контроль, её хладнокровие. Оставалась только одна, жгучая, всепоглощающая мольба, обращенная в никуда: "Только бы не опозориться. Только бы не упасть. Только бы сделать все как надо. Ради них. Ради себя. Пожалуйста". — Участникам - подготовка, тридцать минут! — внезапным басом разнесся по залу без эмоциональный голос главного из судей. Кейтлин сделала шаг вперед, к стрелковому месту, и мир вокруг поплыл. Звуки стали приглушенными, краски — размытыми. Её ноги были ватными, а в ушах стоял нарастающий звон. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной и липкой. Ей казалось, что сейчас она рухнет на идеально чистый, натертый до блеска пол, прямо на глазах у всех. Она физически ощущала на себе сотни взглядов. Взгляды судей — холодные, оценивающие. Взгляды других участников — конкурентные, изучающие. Взгляды зрителей на трибунах — любопытные, ожидающие. И среди них — три самых важных. С трибун, из первого ряда, на неё смотрела Кассандра. Её поза была безупречно прямой, лицо — каменной маской, но в глазах, сузившихся до ледяных щелочек, читалась не просто глубокая поддержка своего ребенка, но и тяжелейшее, давящее ожидание. Каждый её нерв, казалось, был настроен на безупречность. Этот взгляд впивался в Кейтлин, словно зажимая её в тиски, напоминая о каждой неудаче, каждом возможном промахе. Он говорил без слов: "Не опозорь нас". Чуть выше, в общем секторе, сидели её друзья. Вай вцепилась в край сиденья, её костяшки побелели. Вся её натура, привыкшая к действию, бунтовала против этой вынужденной пассивности. Она не могла крикнуть, не могла подсказать, не могла ничем помочь, кроме как смотреть. И её взгляд, обычно такой колючий, сейчас был полон такого немого, почти животного волнения, что от него становилось ещё страшнее. Джейс сидел рядом, пытаясь сохранить ободряющую улыбку, но и его обычно беззаботное лицо было напряженным. А Кейтлин стояла у своего стола и пыталась подготовить оружие. Руки, обычно такие уверенные и точные, дрожали. Она роняла патроны, её пальцы скользили по знакомым рычажкам винтовки, будто впервые их видя. Фамильная винтовка, такой точный, выверенный инструмент, в её руках вдруг стал чужим, тяжелым, непослушным куском металла и дерева. Кирамман пыталась вставить магазин, и он со звонким, унизительно громким стуком упал на стол. Кто-то в зале сдержанно кашлянул. Щеки пылали огнем стыда. Она украдкой взглянула на трибуны. Взгляд матери стал еще тяжелее. Вай, казалось, вот-вот сорвется с места. Джейс беспомощно развел руками. Тридцать минут подготовки. Для неё они растянулись в вечность позора и нарастающей паники. Кейтлин чувствовала, как её мечта, её упорные тренировки на морозе, все это вот-вот рухнет из-за одного этого ужасного, парализующего страха. И самый страшный страх был даже не проиграть. Быть осмеянной. Не оправдать. Разочаровать. Итак, время подготовки закончилось с резким, повелительным свистком главного судьи, прокатившимся под высокими сводами тира, заставляя вздрогнуть даже самых опытных стрелков. Все участники, выстроившись в ряд, замерли в стойке ожидания. Грудь Кейтлин тяжело вздымалась под плотным жилетом, каждый вдох обжигал горло, а в ушах, поверх гула собственной крови, все еще стоял тот унизительный стук упавшего магазина. Она чувствовала, как мелкая дрожь, исходящая от самой глубины её существа, пытается прорваться сквозь железный контроль, который она натянула на себя, как вторую кожу. Кирамман стояла, выпрямившись, вцепившись взглядом в свою винтовку, лежащую на столе, но видела не её, а лишь размытое пятно на фоне яркого света прожекторов, бивших прямо в лицо. На центральную эстраду поднялся сам глава Пилтоверской Стрелковой Лиги, седовласый мужчина с лицом, высеченным из гранита, и голосом, не требующим микрофона. Он начал представлять кандидатов. Каждое имя звучало громко и весомо, сопровождаемое перечислением заслуг: победы в юниорских чемпионатах, семейные династии оружейников, рекомендации от гильдий и кланов. Звучали имена, которые Кейтлин знала с детства — отпрыски влиятельных семей, её конкуренты в учебе, теперь ставшие конкурентами на этом поле. И вот дошла очередь до неё. — Кейтлин Кирамман, — раздался голос, и сотни глаз устремились на неё, — Наследница клана Кирамман. Рекомендация от школы стратегии и тактики Пилтовера. Победительница закрытых юниорских турниров. От неё ждут не просто точности, но и хладнокровия, достойного будущего главы одного из самых уважаемых домов. Эти слова, которые должны были вселить гордость, легли на её плечи новым, свинцовым грузом. Ждут. От неё ждут. Мать, клан, вся эта толпа. И она стоит здесь, с пустой головой и дрожащими руками, чувствуя, как предательский жар лихорадки смешивается с леденящим страхом. Затем судья огласил правила. Состязание делилось на три этапа, призванные испытать не только меткость, но и выдержку, собранность, умение действовать в условиях стресса и физической нагрузки.

Первый этап — "Точность"

Классическая стрельба с места по неподвижным мишеням на различной дистанции. Оценка — чистота попадания в десятку.

Второй этап — "Скорость и движение"

Серия подвижных мишеней, появляющихся в случайном порядке на ограниченном временном отрезке. Участнику предстояло не только точно поразить цели, но и быстро перемещаться между короткими и длинными дистанциями, имитирующими условия в ограниченном пространстве.

Третий, финальный этап — "Испытание хладнокровия"

О нем говорили с особым придыханием. После первых двух раундов баллы суммировались. И лишь трое участников, набравших наивысшие результаты, допускались до финала. Детали этапа держались в секрете, но ходили слухи о стрельбе в условиях симуляции помех — при тусклом или мигающем свете, с элементами внезапной звуковой или психологической нагрузки. Мысль о необходимости не просто хорошо стрелять, а бегать, концентрироваться на лету, а затем еще и выдерживать какой-то неизвестный финальный тест, заставила Кейтлин едва заметно пошатнуться. Её ноги, и так ватные, теперь казались совсем отрезанными от тела. Физическая слабость накатывала новой волной, и она с трудом подавила подступающую тошноту. Взгляд её, беспомощно затуманенный, сам собой в очередной раз метнулся к трибунам. Проскочил по каменному лицу матери — и там не нашел спасения, лишь добавил давления. Скользнул по озабоченному лицу Джейса — и его обычная солнечная уверенность сейчас казалась лишь немым укором её собственному состоянию. И тогда она нашла их. Глаза Вай. Они были прищурены, словно Вай целилась во что-то невидимое между ними. И в этом взгляде не было ни жалости, ни паники, которые так боялась увидеть Кейтлин. Там была попытка поддержать с той самой, хищной, звериной собранностью, с которой Вай бросалась в драку или рвалась к кольцу с мячом. Она смотрела на Кейтлин так, будто видела не дрожащую девочку в костюме, а друга, кем они и являлись друг другу. И Кейтлин, встретив этот взгляд, сделала первый за последние минуты полный, глубокий вдох. Воздух снова обжег легкие, но на этот раз это ощущение было ясным, четким, почти болезненно реальным. Дрожь в руках не исчезла, но её хаотичные всплески как будто пропали. Она медленно, очень медленно опустила глаза на свою винтовку. И уже не видела размытое пятно. Она увидела ложе, приклад, предохранитель, знакомые царапины на цевье. Свой инструмент. Голос судьи грянул снова, объявляя начало первого этапа. — Участники, к выполнению упражнения "Точность"... Приготовиться! Она выдохнула. Подняла винтовку. Почувствовала привычную, успокаивающую тяжесть в руках. И сделала свой первый шаг к позиции выстрела, уже не думая о трибунах, о матери, о провале. Думая только о мишени в конце зала. И о том, что с неё сейчас смотрит кто-то, кто верит не в Кирамман, а просто в неё. Вот этого, дрожащего, больного, но все еще держащегося человека.

***

Вселенная сузилась до тоннеля. В этом тоннеле не было ни высоких сводов тира, ни сотен глаз, ни даже собственного тела. Была только ослепительно белая мишень в дальнем конце, которая плыла и двоилась перед глазами, наливаясь кровавыми кругами. Была невыносимая, пульсирующая боль в висках, синхронная с лихорадочным стуком сердца, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Было леденящее ощущение ватных ног, готовых подкоситься в любой миг, и ладоней, скользких от холодного пота на рукояти винтовки. Она прошла в финал. Второе место. Один шаг от вершины, и этот шаг казался неподъемной горой. Все, что было до этого — "Точность", где она стреляла на автомате, заглушая внутреннюю дрожь чистой мышечной памятью; "Скорость и движение", превратившееся в адский бред, где она бежала, спотыкалась, ловила ртом воздух и все же поражала мишени сквозь пелену нарастающего жара — все это теперь слилось в одно сплошное, мучительное пятно усталости. Физической — до тошноты. Моральной — до полного опустошения. Синдром отличника, этот внутренний надсмотрщик, не ликовал от второго места. Он язвительно шептал на ухо: "Почему не первое? Ты могла бы лучше. Ты должна быть лучше. Смотри, вон тот парень с первого места улыбается. Он уверен. А ты? Ты вся дрожишь. Самозванка". И она дрожала. Жар, который она так яростно игнорировала с утра, разгорелся внутри Кейт полным пожаром. Казалось, еще немного — и сознание попросту отключится, оставив тело падать на холодный пол под сводами полной тишины или, что хуже, — под взрывами аплодисментов для кого-то другого. И тогда, в самый последний миг, когда темнота уже начала сгущаться по краям зрения, сквозь оглушающий гул в ушах прорвался звук. Не просто шум трибун, крик. — ДАВАЙ, КЕКСИК! ЛОМАЙ ИХ! Голос был хриплым, сорванным, лишенным всякой гладкости. В нем не было ничего от вышколенной поддержки Пилтоверской элиты. В нем была грубая, неотшлифованная ярость, вера, приказ. Это был голос Вай. И в нем не было ни капли сомнения. Ни грамма сожаления о втором месте. Была только яростная, почти звериная уверенность в том, что та, которая стоит у старта, — её, и она способна на большее. Это был крик с той самой улицы Зауна, где слова не гладят по голове, а толкают вперед, даже если под ногами нет сил. Этот крик, как удар током, пронзил туман в голове Кейтлин. На миг мир проявился снова — не как враждебная арена, а как место, где за неё болеют по-настоящему. И Джейс вторил рядом, его голос был звонким и напористым. Это были люди, кому она рассказывала о своих страхах, о том, как боится не оправдать ожиданий. Той, кто не дал советов из учебника, а просто крепко взял её дрожащую руку в свою, шершавую и твердую. Это воспоминание — о тепле той ладони, о немом договоре о понимании — вспыхнуло в сознании ярче лихорадки. Она заставила глаза сфокусироваться. Сквозь двоящуюся мишень, сквозь боль, сквозь адскую усталость. Последнее испытание было кошмаром, воплощенным в реальность: мигающий стробоскоп, диссонирующие звуки, внезапные хлопки. Но Кейтлин уже не думала. Она действовала. Каждый выстрел был не результатом расчета, а слепым актом воли, вырванным из самого нутра вопреки всему — вопреки жару, дрожи, голосу надсмотрщика в голове. Она стреляла, опираясь не на зрение, которое подводило, а на ту самую мышечную память, что была выточена до автоматизма, и на тот самый крик, что гремел у неё в ушах, заменяя собой ритм сердца. И когда отзвучал последний хлопок и свет стал ровным, она просто стояла, не в силах пошевелиться, не понимая, что произошло. Винтовка в руках казалась невыносимо тяжелой. Тишина, затем — гул электронных систем, подсчитывающих баллы. На гигантском табло замигали цифры, имена финалистов, результаты. Рядом с ее именем — Кейтлин Кирамман — вспыхнула цифра. 42. На мгновение воцарилась тишина, и Кейтлин подумала, что ослышалась, что это галлюцинация. Потом грянул оглушительный рев, но она не слышала его, лишь смотрела на табло. Первое место, её имя на вершине с отрывом в один балл. Всего один. Тончайшая грань между триумфом и поражением. Та самая грань, на которой она балансировала все это время. Не было бурной радости. Не было слез счастья. Был только ледяной, всепоглощающий шок и дикая, абсолютная усталость, накатывающая волной, против которой уже не было сил бороться. Она медленно, очень медленно опустила винтовку на стол, соблюдая все правила безопасности, движения автомата выученного до мелочей, а потом обернулась к трибунам. Её взгляд, затуманенный жаром и истощением, выхватил из пестрых лиц двоих. Кассандра аплодировала сдержанно, но в её глазах читалась лишь гордость за свою дочь. А чуть выше… Вай не хлопала. Она стояла, опираясь руками о барьер, и просто смотрела. Её розовые волосы были взъерошены, на лице не было улыбки. Было что-то вроде ошарашенного облегчения и той же самой усталости, будто они прошли этот адский путь плечом к плечу. Их взгляды встретились через весь зал. И Кейтлин, держась последними силами за край стола, чтобы не упасть, едва заметно, так, что никто, кроме Вай, возможно, не увидел, кивнула. Один раз. Коротко. Это не было кивком чемпиона, а кивком человека, который дошел до предела, что выстоял не в одиночку. Первый результат — 42 балла — горел на табло, но для неё в этот момент важнее была не эта цифра, а тихое, беззвучное "спасибо", отправленное через весь шумный зал в пару безудержно искренних глаз. А потом мир наконец пошел ходуном, и Кейтлин поняла, что сейчас, прямо здесь, она может лишиться чувств. Но теперь уже можно. Шум трибун, оглушительный и ликующий, превратился для Кейтлин в глухой, далекий гул, будто её голову окунули под воду. Цифра "42" плясала перед глазами, сливаясь с бликами от софитов. Все тело было одной сплошной, пульсирующей болью — жар выжигал изнутри, мышцы горели, а ноги больше не чувствовали пола. Она держалась на ногах только чудом и остатками воли, уже почти парализованной усталостью. Она видела, как мать, Кассандра, медленно поднимается с места. Её аплодисменты точные, размеренные. Её лицо — маска одобрения, но в глубине глаз читается мгновенная оценка ситуации: дочь на вершине, цель достигнута, но вид у дочери… Неподобающий. Шаткий. На грани срыва. Это пятно на безупречной картине. И Кассандра уже делает первый шаг вниз, к площадке, чтобы взять ситуацию под контроль, увести чемпионку, придать ей вид, достойный Кирамман. А Кейтлин стояла, как истукан, и смотрела на приближающуюся фигуру матери. Этот взгляд, полный скрытого неодобрения и требования немедленно взять себя в руки, стал последней каплей. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Сейчас мать возьмет её за локоть, скажет что-то ровным, четким голосом, и этот хрупкий миг — миг немого, шокированного триумфа — рассыпется, как пыль. И она, Кейтлин, послушно повернется и уйдет, как всегда, подавив все, что чувствует. И тут движение на периферии зрения. Резкое, стремительное, вопреки всем правилам. Вай. Она не пошла по проходу. Она, с ловкостью и силой, от которой захватывало дух, перемахнула через барьер трибуны, спрыгнула вниз, слегка приземлившись на полусогнутые ноги, и рванула через открытое пространство, игнорируя удивленные взгляды трех судей и охранников. Её волосы развевались, как вызов всем этим строгим костюмам и протоколам. И прежде чем кто-либо успел что-либо понять или остановить, она уже была рядом. Кейтлин даже не успела среагировать. Она лишь почувствовала стремительное приближение, а затем — тепло. Грубое, неожиданное, сильное. Вай врезалась в неё, обхватив руками так крепко, что на миг перехватило дыхание. Это не было вежливое, светское объятие. Это было объятие взаправду. Полное, безоглядное, стихийное. Вай трясла её слегка, смеясь прямо в ухо хриплым, счастливым смехом, в котором звенело и "я знала!", и "чертовка!", и просто дикая, неконтролируемая радость. И Кейтлин замерла. Весь её мир, все её воспитание, её личные барьеры — все кричало внутри. Тактильный контакт. Неприлично. Неуместно. Мать смотрит. Все смотрят. Отпусти. Отстранись. Сейчас же. Тошнота от переутомления и жара смешалась с тошнотой от этого вторжения в её личное пространство. Она стояла, окаменев, руки беспомощно висели по швам. Она видела прямо перед собой, поверх плеча Вай, лицо матери. Кассандра остановилась в нескольких шагах, её брови чуть приподнялись, губы сжались в тонкую, неодобрительную ниточку. В её взгляде читался ясный, безмолвный вердикт: "Позор. Неуправляемая уличная девчонка. И ты позволяешь этому… Этому… На публике!". Этот взгляд, полный холодного презрения к самому искреннему порыву, который Кейтлин когда-либо видела, стал последней соломинкой. Что-то внутри, то самое, что заставляло её сжиматься от каждого прикосновения, что выстраивало невидимые стены, — дало трещину. Не выдержало. Не выдержало контраста между ледяным осуждением и этим обжигающе-теплым, живым, дышащим счастьем, которое держало её сейчас, не давая упасть. И её руки, сначала медленно, неуверенно, будто против собственной воли, приподнялись. Повисли в воздухе на мгновение, дрожа, а потом опустились. Опустились на спину Вай, на грубую ткань её куртки. Сначала лишь кончиками пальцев, касаясь осторожно, как чего-то раскаленного. А потом — ладонями. Крепче. Пальцы вцепились в материал, будто ища опоры. И в тот миг, когда её руки обняли Вай в ответ, пусть и неловко, пусть и с минимумом силы, все ушло. Шум зала отступил, превратившись в невнятный фон. Осуждающий взгляд матери растворился, перестал иметь значение. Давящая тяжесть ожиданий, свинцовый плащ долга Кирамман — спали с плеч. Даже физическая боль и жар отступили на второй план, затмеваемые одним простым, невероятным ощущением. Тепла. Не того, что согревает тело, а того, что растапливает лед внутри, того, что говорит без слов: "Ты не одна. Ты сделала это. И это — правда. И это — здорово.". Она не плакала, не смеялась. Она просто стояла, уткнувшись лицом в чужое плечо, и дышала. Вдыхала странную смесь запахов — пота, пыли, дешевой жевательной резинки и чего-то металлического, что всегда витало вокруг Вай. И этот запах, этот хаос ощущений, был сейчас единственной реальной, якорной точкой в уплывающем мире. Это длилось всего несколько секунд, а затем Вай, словно спохватившись, отстранилась, но не отпустила до конца, держа её за плечи. — Ну что, Кексик? — Выдохнула она, и голос её был хриплым от эмоций, — Взяла свое, да? Кейтлин смогла лишь кивнуть, не в силах вымолвить ни слова, но в её глазах, уставших, лихорадочно блестящих, не было уже ни паники, ни отторжения, одно лишь потрясенное, бездонное облегчение и глубокая, тихая благодарность. Она обняла. Сама. И мир от этого не рухнул. Напротив — он на секунду обрел пугающую и прекрасную ясность. А где-то на краю сознания мелькнула мысль, что её мать все еще смотрит, но теперь этот взгляд казался уже просто далеким, не имеющим к самой Кейтлин никакого отношения, холодным пятном где-то там, за спиной. Там, где уже не было её настоящего места.