Summary of feelings

Тишина в спальне Кейтлин была густой, звенящей, нарушаемой лишь её собственным неровным, чуть свистящим дыханием и мерным тиканьем старинных напольных часов где-то внизу. Лихорадка, отступившая после лекарств и сна, сменилась изнуряющей слабостью, разливавшейся по телу тягучим, неподвижным свинцом. Она лежала на спине, уставившись в темный потолок, где свет от уличного фонаря рисовал причудливые, плывущие узоры. Соревнования. Они всплывали в памяти не цельной картиной, а обрывками ярких, болезненных вспышек: ослепляющий свет софитов, холодный металл приклада в потных ладонях, цифры на табло, пляшущие перед глазами. И затем — главная, самая яркая, самая тревожащая вспышка. Тепло. Не абстрактное. Очень конкретное. Давящее, сильное, грубое. Воплощенное в рывке через весь зал, в крепких руках, в хриплом смехе прямо у уха. Вай. Её объятие было как стихийное бедствие, сметающее все преграды, все правила, все её внутренние запреты. Кейтлин медленно подняла руку — ту самую, что тогда, дрожа, поднялась, чтобы ответить на это вторжение. Она разглядывала её в полумраке, пальцы, ладонь. Девушка снова пыталась ощутить то самое — шершавую ткань куртки под пальцами, напряжение мышц спины, пульсацию живого, безудержного счастья, которое, казалось, передавалось через прикосновение. Она мысленно возвращалась в тот миг, когда мир сузился до этого единственного ощущения, а все остальное — осуждение, протокол, усталость, даже победа — утратило всякий смысл. И от этой мысли по спине пробегал странный, противоречивый холодок. Страх и… Тоска. Страх от того, что она позволила этому случиться, что сломала свою же броню. Тоска от того, что этого ощущения больше нет. Комната была огромной, идеально чистой, невероятно пустой. Потом в памяти всплывало другое лицо. Мать. Кассандра. Её появление сразу после, её сдержанные, точные слова поздравления, обращенные к судьям и зрителям, её беглый, ледяной взгляд на Вай, уже отскочившую назад, но все еще сияющую. А затем, по дороге домой, когда Кейтлин, полубессознательная, прижалась лбом к плечу матери от усталости, Кассандра сказала ровным, не терпящим возражений тоном:

"Ты переутомилась и заболела, Кейтлин. Это последствия стресса и небрежного отношения к своему здоровью. Как только тебе станет полегче, мы должны будем обсудить твое поведение после финала. Некоторые… Публичные проявления были крайне неуместны и не соответствуют твоему положению".

Слово Заунка произнесено не было, ведь его не нужно было произносить. Оно витало в воздухе между ними, тяжелое и ядовитое. Дружба превратилась в "неуместные публичные проявления". Тот простой, яростный, спасительный порыв — в предмет для строгого, аналитического обсуждения. Кейтлин закрыла глаза, но картинки не исчезали. Она видела, как Вай перепрыгивает через барьер — свободная, стремительная, не думающая о последствиях. И видела взгляд матери — оценивающий, разочарованный, стирающий всю эту свободу в порошок. Она лежала в своей идеальной, выверенной комнате, победительница, чемпионка, а внутри было чувство, будто она балансирует на самом краю пропасти. С одной стороны — теплое, яркое, пугающее своей искренностью воспоминание о том объятии. С другой — холодная, неумолимая реальность долга, ожиданий и того обсуждения, что ждало её завтра. И где-то в самой глубине, под слоями усталости и жара, шевелился новый, незнакомый вопрос, вовсе не о том, кто прав — мать или Вай, а о том где теперь её, Кейтлин, настоящее место. В безупречном, холодном порядке, где каждое движение рассчитано? Или там, где мир на секунду сужается до теплого, крепкого, неидеального объятия, от которого перехватывает дух, но не хочется, чтобы оно заканчивалось? Она повернулась на бок, к стене, сжавшись в комок под одеялом, будто пытаясь сохранить внутри то самое украденное у суровой реальности тепло.

***

Кошмар был без формы, но наполнен ощущениями. Бесконечная стрельба по мишеням, которые превращались в осуждающие лица, ледяной паркет уходил из-под ног, а хриплый, спасительный крик Вай тонул в нарастающем гуле голоса матери, холодного, безостановочного, разбирающего на молекулы каждый её промах, каждый неверный взгляд, каждый миг того объятия… Кейтлин рванулась вперед с глухим, захлебывающимся стоном. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, а все тело было покрыто липким, холодным потом. Комната плавала в темноте, и она несколько секунд не могла понять, где сейчас находится. — Кейт. Голос прозвучал негромко, но так близко, что та невольно вздрогнула. Не крик, не повелительный тон, а… Тихий. Напряженный. Рядом с кроватью, в кресле, которое обычно стояло пустым, сидела Кассандра Кирамман. Она была не в строгом костюме, а в темном домашнем халате, и её волосы, обычно собранные в безупречную прическу, были распущены, смягчая суровые линии лица. В слабом свете ночника её глаза казались не ледяными щелочками, а просто усталыми. На коленях у неё лежала тряпка для компресса и пустая чашка. — Ты кричала во сне, — сказала Кассандра, и её голос был лишен привычной стали. В нем слышалась растерянность, глубокое, непривычное беспокойство, — И снова горишь. Лихорадка вернулась. Она не ждала ответа, а движения были четкими, но на удивление мягкими. Кассандра наклонилась, положила прохладную ладонь на лоб дочери, и Кейтлин невольно замерла. Это прикосновение было другим. Не для контроля. Не для оценки. Оно было… Диагностическим, заботливым. — Мама… — Прохрипела Кейтлин, с трудом выдавливая из себя звук, — Я… Что…? — Молчи, — тихо прервала её Кассандра, но без привычной резкости, — не трать силы. Она смочила тряпку в тазу с водой, который, видимо, принесли заранее, аккуратно отжала и положила её Кейтлин на лоб. Прохлада была блаженной. Потом Кассандра поправила сбившееся одеяло, её пальцы на мгновение задержались на краю, будто проверяя, не жарко ли, не холодно ли. И тут произошло нечто, от чего Кейтлин совсем перестала дышать. Кассандра, закончив свои манипуляции, не отодвинулась на прежнюю дистанцию, а осталась сидеть на краю кровати. Её поза была все еще прямой, но не неприступной. Женщина смотрела на дочь, и в её глазах, впервые за долгие-долгие годы, Кейтлин увидела не стратега, не наставника, не судью. Она увидела мать. Испуганную, уставшую, совершенно потерянную в ситуации, которую нельзя решить планом или приказом. — Ты… Очень напугала меня вчера, — произнесла Кассандра тихо, глядя куда-то мимо Кейтлин, в темноту комнаты, — На соревнованиях. Ты выглядела так, будто… Будто вот-вот исчезнешь. А потом эта… Эта девочка… Она запнулась, подбирая слова, которые не были бы обвинением. Слово Заунка так и не сорвалось с её губ. — …И я стояла и не знала, что делать. Я не могла… Я не умею так. Бросаться через зал. Кричать, — Голос её дрогнул, и она сжала руки на коленях, — Я могу обеспечить тебя лучшими врачами, лучшими тренерами, лучшим образованием. Я могу выстроить для тебя путь. Но когда ты так смотришь… Так дрожишь… Я не знаю, как это… Исправить... Она замолчала. Тишина в комнате стала густой, но уже не враждебной. Она была наполнена этим тяжелым, неловким признанием. Потом, медленно, почти нерешительно, Кассандра протянула руку, но не чтобы поправить одеяло или измерить температуру. Она просто положила свою ладонь поверх руки Кейтлин, лежавшей на одеяле. Прикосновение было теплым, сухим, и немного неуверенным, как будто она боялась, что дочь её оттолкнет. — Просто… Поправляйся, — выдохнула она, и в этих простых словах было больше заботы и беспомощной нежности, чем во всех её прежних строгих наставлениях, вместе взятых, — Все остальное… Мы как-нибудь разберемся. Позже. Сейчас главное твое здоровье, Кейтлин... И она так и сидела, не двигаясь, держа дочь за руку, пока та, ошеломленная, не закрыла глаза. Жар еще пылал, кошмар еще маячил на краю сознания, но поверх всего этого легла другая реальность. Тяжелая, неловкая, несовершенная. Но настоящая. Ладонь матери на её руке была другим якорем — не таким ярким и освобождающим, как объятие Вай, но таким же крепким. Якорем из тихой, растерянной, но отчаянной попытки наладить контакт, попытки быть просто матерью для своей больной, испуганной, победившей и совершенно потерянной дочери.

***

Следующий день просочился в комнату неярким, размытым светом, пробивающимся сквозь полупрозрачные шторы. Кейтлин открыла глаза не сразу. Сначала — осознание тишины. Гул в ушах утих. Голова, хоть и тяжелая, больше не раскалывалась от боли. Жар отступил, оставив после себя лишь изможденную слабость во всем теле. А потом — осознание другого тепла, не того, что жжет изнутри при лихорадке, а внешнего, плотного, обволакивающего. Оно исходило от бока, и было сопровождаемо ритмичным, глубоким, совершенно непривычным звуком — ровным дыханием спящего человека совсем рядом. Очень медленно, стараясь не шелохнуться, Кейтлин повернула голову. Кассандра спала. Спала на её кровати, на краю, а её тело было развернуто к дочери. Одна её рука, выскользнув из-под одеяла, лежала поверх плеча Кейтлин, плотно, но не тяжело обнимая его. Её ладонь, обычно столь уверенная и повелительная, сейчас выглядела просто рукой — с тонкими пальцами, слегка согнутыми во сне. Её строгий профиль на подушке казался неожиданно мягким, усталым, без привычной брони собранности и контроля. Она дышала глубоко, как человек, вымотанный до предела. Кейтлин замерла, пораженная. Мать. В её кровати. Обнимающая её. Это нарушало все мыслимые и немыслимые правила их сосуществования. Подобное отношение было таким неприлично близким... Все её воспитание, вся её выстроенная дистанция кричали внутри о неловкости, о вторжении, о тошнотворной непривычности такого контакта. Она должна была аккуратно высвободиться, отодвинуться, восстановить границы. Но это была мать, не строгий наставник сейчас, не холодный стратег, а та самая женщина, что сидела всю ночь, клала прохладные тряпки на её лоб, держала её за руку и говорила сбивчивые, неуверенные слова забота, та, чье лицо в свете ночника было искажено беспомощным страхом за неё. И этот простой, детский, глубоко запрятанный инстинкт — искать защиту и тепло у самого родного человека — пересилил все годы дрессировки и отчуждения. Страх перед прикосновениями отступил, смешавшись с другим, более древним страхом — страхом потревожить этот хрупкий, невероятный момент, страхом, что если она пошевелится, это видение растает, и мать снова станет той, прежней — отстраненной и правильной. Поэтому Кейтлин не отодвинулась. Она лежала неподвижно, впитывая это новое, ошеломляющее ощущение. Тепло материнского тела рядом. Тяжесть её руки.. Ровный звук её дыхания... Это было пугающе, а также неловко, но где-то под грудной костью, в самом нутре, где всегда была пустота и холод, что-то медленно, мучительно таяло. И тогда, движимая импульсом, более сильным, чем разум, Кейтлин сделала едва заметное движение. Она не высвободилась из объятия, наоборот, девушка очень, очень медленно, боясь разбудить, повернулась чуть больше на бок, навстречу спящей матери, осторожно укладывая голову рядом с ней, а затем так же осторожно подняла свою руку. Пальцы её дрогнули, наткнувшись на ткань материнского халата, а затем — обвили её талию. Сначала просто касаясь, потом — держась. Она не обнимала мать в полном смысле, Кейтлин просто крепко держалась за неё, прижимая её к себе, как утопающий за соломинку. Губы плотно сжались, чтобы не вырвался ни звук, ни вздох, а внутри бушевало море противоречий: детское облегчение и взрослая неловкость, тошнота от непривычной близости и жгучая потребность в ней, но доверие — то самое, глубинное, нерациональное доверие к тому, кто дал тебе жизнь, — оказалось сильнее. В этом тихом утреннем свете, в этой непривычной близости, оно на секунду перевесило всё. Кассандра, кажется, сквозь сон, почувствовала это движение. Её дыхание на миг сбилось, она не открыла глаз, но её рука под другой ладонью дочери чуть сжалась в ответ, не отстраняясь, не убирая, просто отвечая. Так они и лежали, мать и дочь, в непривычном, неловком, безмолвном переплетении рук, пока за окном медленно разгорался новый день, неся с собой обещания трудных разговоров и хрупких перемен. Но в эту минуту ничего не нужно было говорить. Нужно было просто держаться. И Кейтлин держалась. Изо всех оставшихся сил. Спустя время, свет в комнате стал ярче, золотистым, мягким. Кассандра не шевелилась еще несколько минут после того, как дыхание дочери у её плеча изменило ритм, выдавая бодрствование, а затем, она осторожно, чтобы не сделать резко, убрала свою руку и приподнялась, опираясь на локоть. Её лицо было бледным, с тенью усталости под глазами, но взгляд, которым она окинула Кейтлин, был сосредоточенным, внимательным. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, и голос её был тихим, но четким, без ночных трепетных ноток, уже больше похожим на привычный, но все же менее жестким, — Температура в норме? Голова не болит? Кейтлин, прижимая к своей собственной груди одеяло, как щит, медленно кивнула. — Лучше. Гораздо лучше, мама. Спасибо что осталась. Эти слова дались ей нелегко. Кассандра лишь слегка склонила голову в знак принятия благодарности, а после, села на край кровати, сохраняя дистанцию, но не уходя. — Ты много говорила во сне. Неразборчиво. Но было ясно, что тебе снились соревнования, — она сделала паузу, изучая лицо дочери, — Это был огромный стресс. Не только физический. Расскажи мне. Это был не приказ. Это было приглашение. Неожиданное и пугающее. Кейтлин отвела глаза к своей руке, которая уже сжимала край одеяла. — Я… Я боялась, — призналась она тихо, и это первое признание вырвалось само, как прорвавшая плотину вода, — Не просто проиграть. А… Опозориться. На глазах у всех. У тебя. У… — Она запнулась. — У твоих друзей, — спокойно закончила за неё Кассандра. — Да, — Кейтлин глубоко вдохнула, — И когда я стояла там, перед последним выстрелом, все плыло. Я думала, что упаду. А потом… Потом я услышала, как Вай кричит. И это будто выдернуло меня оттуда. Из этого ужаса. Она рискнула поднять глаза. Кассандра слушала, не перебивая, её лицо было непроницаемым, но и не осуждающим, просто внимательным. — Это объятие… — начала Кейтлин, и голос её дрогнул, — Оно было… Не таким, как все. Оно было настоящим. Я не ожидала его. Я даже… Я его боюсь. Оно нарушает все. Но в тот миг… Оно было единственным, что имело значение. Оно меня спасло. От паники. От обморока, наверное. Она выпалила это, не думая, и тут же сжалась внутри, ожидая ледяной отповеди, рационального разбора, почему такие нервные срывы непозволительны. Но Кассандра молчала. Долго. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, её пальцы медленно постукивали по колену. — Ты выиграла, — наконец произнесла она, — Ты показала выдающийся результат под колоссальным давлением. Этим можно и нужно гордиться. Но цена… — Её взгляд вернулся к дочери, — цена оказалась слишком высока. Ты заболела. Ты истощена. И ты оказалась в ситуации, где твоим якорем стал… Порыв постороннего человека. — Она не посторонняя! — вырвалось у Кейтлин прежде, чем она успела подумать. И, увидев, как брови матери чуть приподнялись, добавила тише, но твердо, — Она моя… Моя одноклассница. Она помогла мне. Не раз. — Помощь бывает разной, — холодно, но без злобы констатировала Кассандра, — Помочь с учебой, поднести вещи, когда травмирована - это одно. Но врываться на официальное мероприятие, нарушая все нормы приличия, вовлекать тебя в публичную, эмоциональную… Демонстрацию… — Она подбирала слова, будто они обжигали ей язык, — Это уже не помощь, а вторжение. И оно ставит тебя в уязвимое положение. — Она не хотела меня поставить в положение! — защищалась Кейтлин, чувствуя, как привычная стена непонимания снова вырастает между ними, — Она просто… Обрадовалась. За меня. — Её мотивы сейчас не главное, — отрезала Кассандра, и в её голосе снова зазвучали стальные нотки, хотя она и старалась их сдерживать, — Главное - последствия для тебя. Ты - Кирамман. Ты только что одержала важную победу. Твое имя, твое поведение - все теперь под прицелом. Связи, которые ты заводишь, люди, которых ты допускаешь так близко… Они отражаются на тебе. На семье. И эта девушка… Вай. Её происхождение, её манеры, её полное пренебрежение правилами… — Кассандра закрыла глаза на секунду, как бы собираясь с силами, — Она - хаос, Кейтлин. А твоя жизнь, твое будущее должны быть построены на порядке. На стабильности. На предсказуемости. Она сделала паузу, дав словам осесть. В комнате повисло тягостное молчание. — Я бы хотела, — произнесла Кассандра четко, глядя дочери прямо в глаза, — чтобы вы сократили общение. Свели его к необходимому минимуму, диктуемому учебной необходимостью и приличиями. Не обязательно разрывать все контакты резко. Но… Дистанцироваться. Для твоего же блага. Кейтлин почувствовала, как у неё внутри все оборвалось. Как будто тот самый теплый якорь, только что найденный в материнской близости, вдруг превратился в тяжелый камень, тянущий на дно. — Мама… Но она… — голос её сорвался, — Она первый человек, который… Который видит меня! Не Кирамман. Меня! И который принимает это. Да, грубо. Да, некрасиво. Но… Принимает! — Принимать тебя - моя обязанность, — сказала Кассандра, и в её голосе впервые прозвучала сдавленная боль, — И я… Я пытаюсь. Видишь, я пытаюсь. Но я также обязана защищать тебя. От всего, что может тебе навредить. А эта дружба… Это увлечение… Оно вредоносное. Оно сбивает тебя с пути. Оно заставляет тебя забывать, кто ты есть. И главное - оно приносит тебе боль. Сегодня это истощение и лихорадка. А завтра что? — Она приносит мне и хорошее! — почти крикнула Кейтлин, и слезы, против её воли, выступили на глаза, — Она заставляет меня чувствовать! Живую! Не просто правильно выполнять программу! Я устала быть просто… Идеальной машиной! Этот крик, это признание, вырвавшееся из самой глубины души, повисло в воздухе. Кассандра смотрела на плачущую дочь, и её собственное лицо выглядело вдруг постаревшим, изможденным внутренней борьбой. — Быть сильным - не значит быть машиной, Кейтлин, — наконец сказала она, и её голос снова стал тихим, усталым, — Быть Кирамман - не значит быть лишенной чувств. Но чувства должны быть под контролем. Они не должны управлять тобой. И они не должны приходить из таких… Неподходящих источников. Она встала с постели дочери, а затем, подошла к окну, отвернувшись, будто бы пытаясь огородить себя от чрезмерной мягкости. — Я не требую немедленного ответа. Ты еще больна. Тебе нужно поправляться. Но я прошу тебя подумать. Подумать о том, что для тебя действительно важно. О том, какой путь ты выбираешь, — женщина обернулась, и в её взгляде уже не было ночной мягкости, но была невероятная, тяжкая серьезность, — Я не буду запрещать. Я не стану устраивать сцены. Но знай: мое мнение на этот счет неизменно. Для твоего же будущего, для твоего спокойствия и безопасности - эту связь нужно ослабить. Сильно ослабить. Иначе она может привести к… Нежеланному эффекту. И чувствам. Кейтлин сидела, сжавшись, её пальцы впивались в одеяло так, что суставы побелели. Слова матери висели в воздухе — не как приказ, а как холодный, неумолимый приговор. Ослабить связь. Эти слова резали глубже, чем любая критика её стрельбы. — Мама, — её голос прозвучал тихо, но уже без дрожи. Слезы высохли, оставив после себя странную, ледяную ясность, — Ты говоришь о защите. О порядке. О моем будущем. Кассандра, стоя у окна, слегка склонила голову, давая понять, что слушает. — А что насчет моего настоящего? — выдохнула Кейтлин, — Тот порядок, что ты выстроила… Он меня чуть не сломал на соревнованиях. Я стояла там и думала не о победе, а о том, как бы не упасть и не опозорить тебя. Этот страх… Он парализовал. И он рождается именно из этого порядка. Из вечного страха сделать что-то не так, не соответствовать, быть недостаточно идеальной. Она подняла глаза, встречая взгляд матери. В её собственных глазах горел не бунт, а отчаянная, уставшая искренность ребенка, уставшего от постоянных стен в своей жизни. — Вай не учит меня быть безответственной. Она… Она показывает, что можно быть сильной по-другому. Не потому что так надо, а потому что так хочешь. Что можно ошибаться, злиться, быть некрасивой - и от этого не перестаешь быть ценной. Она приняла мою панику тогда, в спортзале, не как слабость, а как факт. И просто… Дала руку. Без осуждения. А вчера… Её крик, её объятие… это был не хаос, мама. Это была жизнь. Та самая, которой в моем расписании нет места. И она меня не сбила с пути. Она дала мне сил этот путь пройти. Кассандра слушала, не шевелясь. Её лицо было каменным, но в уголках губ замерла едва заметная напряженность. — И что же, по-твоему, я предлагаю тебе не жить? — спросила она, и в голосе её впервые зазвучало что-то вроде горькой иронии, — Я предлагаю тебе не чувствовать? — Ты предлагаешь мне чувствовать только то, что уместно. И только тогда, когда это уместно. И только с теми, с кем это прилично, — парировала Кейтлин, — Ты предлагаешь заменить одну клетку на другую, просто более позолоченную. С более правильными людьми. Но клетку. — Это не клетка, Кейтлин. Это ответственность! — голос Кассандры дрогнул, в нем прорвалось давно сдерживаемое раздражение, — Это мир, в котором каждое твое действие имеет последствия! Ты думаешь, эта… Эта девушка из Зауна живет свободно? У неё нет своих клеток? Долга, бедности, необходимости бороться за каждый шаг? Её свобода - часто всего лишь отчаяние, загримированное под браваду! И ты хочешь променять безопасность, возможности, будущее, которое я для тебя создала, на это? — Я не хочу ничего променивать! — воскликнула Кейтлин, — Я хочу… Чтобы это будущее было моим. А не просто верно выполненным проектом! И Вай - она часть этого мое. Не потому что она из Зауна или у неё бойкий характер. А потому что с ней я могу быть… Не только Кейтлин Кирамман. Я могу быть просто Кейтлин. Уставшей. Испуганной. Счастливой. Глупой. И это… Это не уничтожает все, что ты построила. Это добавляет к этому что-то. Что-то живое. Она замолчала, переводя дух. Грудь болезненно вздымалась. — Ты просишь меня ослабить связь. А что, если я попрошу тебя попробовать её понять? Не как угрозу. Не как хаос. А как… Как человека. Который, пусть по-своему, уродливо и громко, за меня переживает. Который стал мне другом. Не вопреки твоим правилам, а… Помимо них. Кассандра отвернулась к окну, её плечи под строгим халатом были неестественно прямыми. Молчание длилось долго, такое тяжелое, что его можно было потрогать. — Понимание, — наконец произнесла она, и слово это звучало чуждо и трудно, — не отменяет рисков. Я видела, как ты держалась за неё тогда. Как цеплялась. Это зависимость, Кейтлин. Опасная. Ты начинаешь нуждаться в этих… Всплесках. В этой одобряющей грубости. А что будет, когда этого не станет? Когда она, по своей природе, уйдет, сломает тебя, бросит? Кто будет собирать тебя по кусочкам? Тот самый порядок, который ты сейчас так презираешь? — А что, если не бросит? — тихо спросила Кейтлин, — Что, если это надолго? Ты даже не допускаешь такой мысли. Для тебя это изначально обречено на провал. Поэтому и бороться бесполезно, да? Она видела, как сжались пальцы матери на подоконнике. — Я допускаю мысль, что ты можешь ошибаться, — жестко сказала Кассандра, — И что моя обязанность - уберечь тебя от последствий этой ошибки, пока не поздно. Сократить общение не значит уничтожить. Это значит… Оградить твое основное пространство. Дать тебе время и дистанцию, чтобы оценить, что для тебя на самом деле важно. Без этого… Давления её присутствия. — А если я не хочу этой дистанции? — прошептала Кейтлин, — Если её присутствие не давление, а… Облегчение? Кассандра обернулась. В её глазах не было уже ни гнева, ни мягкости. Была только усталая, непоколебимая решимость. — Тогда тебе предстоит сделать очень трудный выбор, Кейтлин. И будь готова нести за него ответственность. В одиночку. Потому что если ты решишь идти этим путем, то мой долг - отступить и наблюдать. Чтобы быть рядом, когда ты споткнешься. Но не чтобы поддерживать тебя на пути, который я считаю губительным. Она подошла к двери. — Ты поправляйся. У тебя есть время подумать. Но помни: некоторые двери, закрывшись, уже не открываются. И некоторые связи, будучи оборваны, бросают тень на все, что после. И, оставив эту тяжелую, двусмысленную фразу висеть в воздухе, Кассандра вышла, снова оставив Кейтлин наедине с тишиной, теплом постели и холодной, взрослой правдой: иногда самые болезненные выборы не между правильным и неправильным, а между безопасной, предсказуемой пустотой и опасной, непредсказуемой жизнью.