Summary of feelings

Кейтлин стояла на том же самом месте, глядя, как фигура с розовыми волосами становилась все меньше, растворяясь вдали. Её сердце, только что согретое их разговором, снова сжалось в холодный, тугой комок. Она не просто видела спину Вай, удаляющуюся к мосту, который вел, по мнению девушки, в другой мир, а видела натянутую линию её плеч под потертой толстовкой, короткие, решительные шаги, легкое покачивание спортивной сумки на плече. В этой обычной картине было что-то невероятно живое, настоящее, что притягивало и пугало одновременно. Это была не та Вай, что огрызалась и бросала мячи с яростью, не та, что сбегала, залитая стыдом и злостью, и даже не та, что обняла её в тире с такой силой, что перехватило дух. Это была другая Вай, та, что спокойно призналась, что нашла что-то поспокойнее, та, что поблагодарила её за помощь с учебой, назвав это тихой победой, и которая, уходя, пообещала подумать. Кейтлин заставила её подумать... Не криком, не приказом, а просто своим существованием, своей чопорной, нудной, занудной любовью к порядку. И в этом был самый большой ужас. Потому что это становилось слишком серьезно, слишком глубоко, чем уровень простых одноклассников, что по правилу её матери обязывались ограничиться обычной помощью с учебой. То, что начиналось как случайная травма, вынужденный проект и неловкие попытки искупить вину, превратилось во что-то неконтролируемое — в дружбу. В то самое слово, которое Кассандра произнесла с таким ледяным презрением, в связь, которую она требовала ослабить. И Кейтлин, стоя сейчас одна на пустынной улице, чувствовала себя не победительницей соревнований, а девочкой на краю пропасти, где определялась её судьба. Она вспоминала каждую деталь их сегодняшней встречи, как легко было говорить о собаках, как неожиданно трогательно было слышать от Вай благодарность не за шоколадку и не за дверь, которую подержала, когда у Вай был гипс, а за что-то неосязаемое, за "другой кайф", а также как собственное сердце Кейт отозвалось на это странной, теплой гордостью, признательностью за то, что человек ценит не только успехи Кирамман за учебу. А потом она вспоминала лицо матери в ту ночь. Не мягкое, усталое лицо у её постели, а другое, твердое, непреклонное, а также глаза, в которых читались не страх за дочь, а холодный, стратегический расчет и глубокая, непоколебимая уверенность в своей правоте. "Эта дружба… Это увлечение… Оно вредоносное. Оно сбивает тебя с пути. Для твоего же будущего, для твоего спокойствия и безопасности - эту связь нужно ослабить. Сильно ослабить." Слова были как острые осколки льда, впивающиеся в кожу. Мать не запрещала, она предлагала выбор. Но это был выбор между долгом и чувством, между миром, который она знала с пеленок — миром четких правил, ожиданий и ледяного, но предсказуемого одобрения — и миром хаотичным, ярким, пугающим, но живым. Миром, где можно нарисовать глуповатый кекс на гипсе и услышать хриплый, искренний смех, миром, где тебя благодарят не за пятерку, а за то, что ты просто был рядом и не сбежал от чужой грубости. И Кейтлин боялась. Боялась не осуждения общества — на него она научилась смотреть свысока, и даже не разочарования матери — с этим она жила всегда. Она боялась самой этой дружбы вместе с Вай, её силы, её способности растапливать лед внутри, который она считала своей защитной броней. Кейтлин боялась той растущей потребности видеть Вай, слышать её колючий голос, знать, что где-то в этом чужом для неё городе есть точка опоры, которая не имеет ничего общего с именем Кирамман. Эта потребность делала её уязвимой, а быть таковой — значит рисковать, причем рисковать всем, что у неё есть. Она посмотрела на то место, где только что была Вай. Там теперь была пустота, и она почему-то болела куда сильнее, чем любое напряжение перед выстрелом. "Нужно остановиться.". Мысль пронеслась в голове с леденящей ясностью. Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас. Пока еще не поздно. Пока эта странная, хрупкая нить между двумя мирами не превратилась в прочный канат, за который будет уже невозможно не держаться, пока она сама не начала искать встреч, не начала ждать этих редких, неловких, но таких важных разговоров, что делало её детство настоящим, и наполненный радостью. Кейтлин должна отступить, сделать шаг назад в свой привычный, упорядоченный мир.

Отвечать односложно.

Не оставаться после уроков.

Не соглашаться на совместные проекты.

Отказаться от помощи, если Вай снова предложит.

Постепенно, без скандала, но неумолимо возвести стену снова, ту самую, которую она с таким трудом и страхом начала разбирать, чтобы позволить новому человеку стать её новым другом, новым доверенным лицом. "Это будет больно..." — уже сейчас, от одной такой мысли, у Кейт свело живот. Но это будет… Правильно?… Конечно же, с точки зрения логики, долга, безопасности — да, еще как будет, ведь это защитит Кейтлин, и, как ни парадоксально, возможно, защитит и саму Вай от сложностей, которые неизбежно обрушатся на неё, если связь с Кирамман станет слишком явной, слишком публичной для остальных в школе. Кейтлин глубоко вдохнула, выпрямила плечи, взяла себя в руки — в те самые, что еще помнили шершавость чужой куртки и тепло ответного объятия, а затем, повернулась и твердым шагом пошла по направлению к своему дому, к тишине своей комнаты, к учебникам, где на каждую задачу был только один верный ответ. Она принимала решение. Рациональное. Взрослое. Правильное. Но где-то глубоко внутри, в самом потаенном уголке души, который не подчинялся логике и долгу, уже звучал тихий, предательский шепот, полный сожаления и страха: "А что, если это самая большая ошибка в твоей жизни? Что, если правильный ответ в конце этого учебника — вовсе не тот, что ты собираешься выбрать?" Она тут же заглушила этот шепот стуком своих каблуков по брусчатке, ровным счетом ничего не значащим внутренним монологом о предстоящей контрольной по химии. Заглушила, как умела заглушать все, что мешало быть идеальной... Естественно, уйти от собственного отражения в темных витринах магазинов она уже не могла, и в нем Кейтлин видела не победительницу, а просто девушку с очень грустными и очень одинокими глазами, которая только что сделала самый трудный выстрел в своей жизни — выстрел в свое собственное, едва зародившееся счастье и попытку сделать из детства детство. Юная Кирамман еще не знала, ранит ли этот выстрел смертельно или просто оставит шрам, который будет ныть каждую весну, когда воздух станет пахнуть так, как пах сегодня — свободой, которой она только что добровольно отказалась. Шрам, который будет ныть каждый божий день, стоит будет ей оглянуться на последние парты или просто пройти мимо того человека, что стал ей за год обучения по-настоящему родным.

***

Перемена в Пилтоверской школе была временем контрастов. В одних уголках царила тихая сосредоточенность — кто-то доучивал конспекты, кто-то, уткнувшись в тетрадки, отгораживался от мира, в других — бушевал шумный, неудержимый поток энергии: смех, крики, беготня, шлепки учебниками по спинам. Кейтлин обычно принадлежала к первой категории. Она сидела ближе к окну, образуя свой собственный, упорядоченный островок. Сегодня же, по стечению обстоятельств, связанных с перестановкой мебели после вчерашней лекции с проектором, её временная парта оказалась сзади, прямо позади Вай. Сначала Кейтлин, конечно же, пыталась делать вид, что этого не замечает, дабы избежать лишнего контакта, который сейчас был под запретом. Раскрыв учебник по высшей математике, девушка попыталась вникнуть в сложное доказательство теоремы, но её внимание, к большому сожалению, упрямо уплывало в сторону. Она видела ссутуленные плечи Вай в черной майке с выцветшим, нечитаемым принтом, видела, как та перебирает в пальцах потрепанный жизнью карандаш, явно скучая, видела, как острый угол её лопатки выпирает под тонкой тканью при каждом невольном движении. И Кейтлин помнила свое решение: твердое, рациональное, правильное решение отстраниться. Она провела за него всю предыдущую ночь, строя в голове планы: избегать, отвечать односложно, не встречаться взглядом. Кейтлин даже подготовила несколько нейтральных фраз на случай, если Вай заговорит первая. Но сейчас, сидя так близко, видя знакомый затылок с выбивающимися розовыми прядями из-под резинки, образующей небольшой хвостик сзади, Кейт чувствовала, как все эти планы рассыпаются в прах. Вай, как будто почувствовав на себе взгляд, а может, просто от невыносимой скуки, вдруг резко обернулась. Она не стала аккуратно поворачиваться на стуле, а развернулась всем корпусом, перекинув руку через спинку, и уставилась на Кейтлин своими пронзительными, слишком внимательными глазами. — Ну что, Кексик, — начала она без предисловий, её голос был чуть хрипловат после утреннего молчания, — Сидишь тут, как мангуст, в своем убежище. Учебник, я смотрю, уже наизусть выучила. От скуки сдохнуть можно. Кейтлин, застигнутая врасплох, лишь приподняла брови, пытаясь сохранить маску отстраненности. — Я повторяю материал к контрольной. Это не скучно, а необходимо. — Ага, необходимо, — фыркнула Вай, и её взгляд скользнул по идеальным строчкам в тетради Кейтлин, — У меня от одного вида этих каракуль голова кругом идет. Лучше бы ты их куда-нибудь применила с пользой. Она помолчала, изучая Кейтлин, будто та была сложным, но интересным механизмом, а затем, вдруг протянула руку через пустое место между их партами. Но не для рукопожатия. Она просто положила свою ладонь тыльной стороной вверх на край стола Кейтлин. Кожа на костяшках была шершавой, в мелких царапинах и следах от старых ссадин. Рука лежала совершенно неподвижно, но в самом жесте был немой, дерзкий вызов. — Ну, давай. Раз уж такая умная и руки золотые, то нарисуй что-нибудь. А то скучно, как в очереди к зубному. И еще, я уж точно уверена, тебе также скучно, и ты также хочешь какого-нибудь разнообразия. Кейтлин замерла, её глаза перебегали с лица Вай, на котором читалось смесь скуки и азарта, на эту протянутую, уязвимую ладонь. Весь её внутренний голос, голос долга и страха, завопил в тревоге: "Нет! Это именно то, чего нельзя! Это шаг назад! Это нарушение всех собственных решений! Отстранись! Скажи, что это глупо! Скажи, что не умеешь! Скажи ей прямо, что тебе некомфортно!" Но её пальцы, лежавшие на учебнике, сами по себе задрожали. Она вспомнила тот вечер в комнате для гостей: Теплую, шершавую поверхность гипса под фломастером. Удивленно-радостный взгляд Вай на её корявый кекс.. Тишину, нарушаемую лишь их смехом... Ощущение легкости, которое тогда посетило её впервые за долгие годы.... И этот миг эгоизма накрыл её с головой, внезапной, неконтролируемой волной: "Даже если это будет плохо, даже если за это придется платить... Я просто хочу почувствовать себя лучше, немного счастливее. Разве я так многого прошу? Наверняка мама не узнает, если я немного побуду эгоисткой..." Она молча, не говоря ни слова, отложила свою идеальную ручку в сторону, а затем потянулась к своему пеналу за набором гелевых ручек для конспектов. Кейтлин выбрала один — с тончайшим, почти волосяным стержнем черного цвета, и, не поднимая глаз на Вай, осторожно, кончиком коснулась её кожи. Вай даже не вздрогнула, она лишь слегка сжала пальцы, а потом расслабила руку, отдавая её полностью во власть Кейтлин, а взгляд стал пристальным, заинтересованным в том деле, что сейчас сотворяет её одноклассница. Сначала Кейтлин вела линию робко, боязливо, как будто чертила не по коже, а по тончайшему пергаменту, который вот-вот порвется — простую, извилистую линию вокруг запястья, похожую на реку на карте. Потом, почувствовав, как Вай не дергается, а наоборот, замирает в сосредоточенном ожидании, она набралась смелости, и рука Кейт стала увереннее. Она не думала, что рисует. Она просто позволяла руке вести себя в дурашливом танце, создавая все больше и больше разнообразных вещей. Рисовала завитушки, похожие на те, что видела в старинных книгах по каллиграфии на полях, мелкие, точные звездочки, рассыпанные по тыльной стороне ладони, стилизованную молнию, которая обвивала большой палец, множество различных смайликов, мордашек, животных... А потом, почти неосознанно, крошечное, идеальное сердечко, спрятанное в складке кожи у основания мизинца. Детскую ерунду. Чистый, бессмысленный, прекрасный бред. Вай наблюдала, притихшая, и её обычная колючая усмешка сменилась выражением глубокого, почти детского любопытства. Потом она заговорила, тихо, чтобы не привлекать внимания других, болтая о чем-то своем, смешном и неважном. — Видишь вон того, Грега? — кивнула она подбородком на высокого парня у доски, — Он вчера на физре так пытался подтянуться, что штаны порвал. Самый эпичный звук на свете - рвущаяся ткань и его визг. Думал, наверное, что это он так накачался, что мышцы одежду рвут, а оказалось совсем наоборот. Сплошная масса. Кейтлин, не отрываясь от рисунка, фыркнула. Звук был неловкий, но совершенно искренний. — А та с первого ряда, — продолжала Вай, её голос стал насмешливо-таинственным, — Она, кажется, влюблена в нашего учителя истории. Смотрит на него, как на греческого бога, а он, бедняга, даже нос вытереть боится при ней, чтобы образ не разрушить. Порой поражаюсь, до чего доводит детское восхищение... — Он и правда часто трет нос, когда волнуется, — вдруг заметила Кейтлин, все еще водя лайнером, теперь уже изображая что-то вроде крошечного, злого дракончика вокруг сустава, — Я думала, это у него аллергия. — Аллергия на дурость нашего класса, может быть, — парировала Вай, и они обе тихонько хихикнули. Это было странно. Сидеть посреди шумного класса и шепотом обсуждать дурацкие сплетни, пока одна рисует другой на руке завитушки. Это было так… Обыденно... Так по-дружески. Так не по-Кираммановски. И Кейтлин ловила себя на том, что не хочет, чтобы это заканчивалось, что она с нетерпением ждет следующей глупой истории от Вай, что ей нравится ощущение теплой, живой кожи под кончиком её ручки, нравится, как Вай иногда вздрагивает от щекотки, но не убирает руку. И что самое главное — она забыла. Забыла о матери, о запретах, о необходимости отстраниться. В этот момент, в этом маленьком пузыре их общего пространства, существовали только они две и тихий шепот, смех, рождающийся на шершавой коже причудливый, никому не нужный, но от этого еще более ценный узор. Кейтлин была эгоистичной. Ужасно, непростительно эгоистичной. Она знала, что этот миг беззакония может стоить ей дорого, что мать, если узнает, а у неё, казалось, были глаза на затылке, не простит такого панибратства, такой близости с "неподходящим" человеком, что сама Вай, возможно, даже не понимала, какой риск Кейтлин на себя взяла, просто позволив себе это. Но она не могла остановиться. Она добавляла новые детали, слушая, как Вай передразнивает кого-то из учителей, и чувствовала, как по её щекам разливается теплый румянец уже не от смущения, а от тихого, безудержного веселья. Девушка смотрела на свою работу — на эту смесь геометрической точности её линий и детской беспорядочности сюжета, и думала, что это самый красивый и самый бессмысленный рисунок в её жизни. И когда кончилась фантазия, Кирамман с сожалением оторвала ручку от кожи. Рисунок был готов. Запутанный, живой, но странно гармоничный. Вай подняла руку, повертела её перед глазами, изучая каждую линию, на её лице не было насмешки, было что-то вроде благоговейного изумления. — Ничего себе, — прошептала она, — Прямо татуировка. Только лучше. Её можно стереть или аккуратно подправить неровные линии. Потом она посмотрела на Кейтлин, и в её сияющих глазах было что-то теплое. — Спасибо, Кексик. Теперь хоть есть на что посмотреть, да раскрасить, когда опять эта нудятина начнется. Кейтлин сидела, уставившись в раскрытый учебник, но буквы расплывались перед глазами в серую, неразличимую массу. Её сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял высокий, нервный звон. Она чувствовала жар на щеках от внутреннего стыда — позорное свидетельство только что проявленной слабости, не сдержанного обещания остановиться, прекратить сближение и эту дружбу. Прямо перед ней, все так же развернувшись всем корпусом, сидела Вай. Она не торопилась поворачиваться обратно, всего лишь изучала свою руку, подняв её на уровень глаз, медленно поворачивая кисть то одним боком, то другим. Тончайшие черные линии, завитушки, звездочки и тот самый небольшой дракончик, выглядели на её шершавой коже чем-то волшебным и хрупким одновременно. Вай радовалась. Не просто ухмылялась или кивала. Она радовалась до жути, как маленький ребенок, попробовавший свою первую сахарную вату. Это читалось во всем: в том, как её глаза, обычно такие колючие, сейчас блестели неподдельным, почти детским восторгом, в том, как уголки её губ тянулись вверх в широкой, неприкрытой улыбке, которую она даже не пыталась сдержать, в том, как она то и дело проводила пальцем левой руки рядом с нарисованными линиями, боясь их смазать, но не в силах не прикоснуться. — Смотри-ка, — прошептала она, не отрывая взгляда от своего запястья, где извивалась нарисованная Кейтлин река, — Прямо как карта. Только… Красивая. Не как эти унылые в учебнике. А эта штука… — Она ткнула пальцем в воздух над молнией на большом пальце, — Это вообще огонь. Выглядит, будто сейчас шарахнет током. Она засмеялась тихим, счастливым смешком и наконец подняла глаза на Кейтлин. В её взгляде было столько теплой, немой благодарности и такого живого интереса, что Кирамман почувствовала, как внутри у неё все сжимается от боли. От той самой боли, которая приходит, когда понимаешь, что сейчас придется ранить того, кто смотрит на тебя с таким доверием... — Ну что, гений рисования? Говорила же, что скучно. Теперь хоть есть на что глаз положить, — Вай наклонилась чуть ближе через пространство между их местами, понизив голос до конспиративного шепота, дабы только Кейт могла слышать, её розовая прядь упала на щеку, — Эй, а помнишь, как в прошлый раз на истории… И она начала рассказывать о чем-то своем. Какой-то глупый, смешной случай с одноклассником, который пытался списать и уронил всю стопку учебников с грохотом, похожим на артиллерийский залп. Она рассказывала живо, с жестами, передразнивая испуганную физиономию учителя и всеобщий хохот. Это была та самая, простая, бесхитростная болтовня, которая раньше заставляла Кейтлин невольно улыбаться, чувствуя себя частью чего-то легкого и настоящего. Но сейчас Кейтлин сидела, как статуя. Она смотрела на Вай, слушала её слова, но внутри у неё бушевала ледяная буря. Перед её глазами стояло не веселое лицо подруги, а суровое, неумолимое лицо матери. "Для твоего же будущего… Эту связь нужно ослабить. Сильно ослабить." Это был приговор. И она, Кейтлин, только что совершила тяжкое преступление, поддавшись минутной слабости. Теперь ей нужно было искупить вину. Немедленно. Пока еще не поздно. И она начала. Медленно, мучительно, отдавая себе отчет в каждом жесте, в каждой интонации. Она не отстранилась физически, не отодвинулась, ведь это было бы гораздо заметнее и подозрительнее. Кейтлин оставалась на месте, но между ними выросла невидимая, ледяная стена. Когда Вай, рассказывая анекдот, ждала реакции, она лишь медленно кивнула один раз, сухо. — М-м, — произнесла она монотонно. Её голос звучал плоским, безжизненным, как голос диктора, зачитывающего сводку погоды, — Понятно. Вай на секунду смолкла, её брови поползли вверх от удивления, но она, видимо, списала это на усталость или задумчивость Кейтлин. — Ладно, может, не смешно, — пожала она плечами, но энтузиазм в её глазах немного угас, — Эй, а видел кто-нибудь из наших одноклассников или параллели вчерашний спортивный матч у... — Нет, — отрезала Кейтлин, перебивая её, и на этот раз в её голосе прозвучала легкая, но отчетливая нота нетерпения, — Я не слежу за такими вещами. Пауза стала длиннее и ощутимее. Вай смотрела на неё, и её радостное возбуждение от рисунка на руке начало таять, уступая место настороженности. Она попробовала еще раз, уже осторожнее, сменив тему. — Ну ладно. А как там твои собаки? Младшая, кажется, так и не вернула тебе ту тетрадь? — С собаками все в порядке, — ответила Кейтлин тем же безэмоциональным тоном, глядя куда-то поверх плеча Вай, — Тетрадь неважна. И так продолжалось каждую попытку Вай завести легкий, дружеский разговор. Кейтлин встречала их ледяной стеной односложных, сухих, монотонных ответов. Она не улыбалась, не смеялась, не задавала вопросов в ответ. Девушка просто существовала рядом, но была при этом бесконечно далеко. Видимость отстраненности была настолько искусственной, что причиняла Кейтлин почти физическую боль — каждое да или нет, сорвавшееся с её губ, было как удар ножом по самой себе. Она видела, как гаснет свет в глазах Вай, как её улыбка, сначала широкая и открытая, сменилась настороженной, а потом и вовсе исчезла, оставив лишь привычную, немного уставшую маску. Кирамман прекрасно видела, как та украдкой проводит пальцем по нарисованным на руке рисункам, будто ища в ней утешения, и затем медленно, очень медленно опускает руку на стол. Вай не спрашивала, что случилось, она была не настолько ярким эмпатичным человеком, чтобы говорить о своем беспокойстве за близких открыто, но её поза стала закрытой, как минимум, жестикуляция, что моментально прекратилась, как если бы тот самый яркий огонь медленно погас. Она просто сидела, глядя то на Кейтлин, то в окно, и тихо, почти неразборчиво, продолжала что-то бубнить уже скорее для себя, чем для собеседника. О чем-то неважном. О погоде. О надоедливой мухе, которая билась о стекло. О том, что в столовой, наверное, опять будут эти дурацкие котлеты. А Кейтлин слушала этот тихий, почти бессвязный монолог и чувствовала, как что-то рвется у неё внутри. Она достигла цели, отстранилась, продемонстрировав холодность, дала понять, что не хочет этой близости в любом виде, включая продолжения веселья или простой детской забавы между ними. Это было именно то, что требовалось, то, что диктовал долг и страх. Но почему же тогда её собственное сердце сжималось так, будто его выжимали в ледяном прессе? Почему она смотрела на опущенные ресницы Вай и на ту самую, такую живую и такую не вовремя нарисованную молнию на её руке, и ей хотелось крикнуть: "Прости! Я не это имела в виду! От меня просто требуется такого отношения к тебе, я не хочу осуждать и отстраняться! Давай просто поговорим, как раньше!" Но она молчала, сидела с прямой спиной и каменным лицом, исполняя свою роль идеальной, холодной, послушной дочери Кассандры Кирамман. Эмоциональные качели раскачивались с леденящей жестокостью, сначала — ослепляющий восторг от её безрассудного поступка, от теплой кожи под пальцами, от тихого счастья в глазах Вай. Прямо здесь, в этом пузыре, не существовало запретов, матерей или будущего, были только они две, смех и причудливый узор, ставший тайным знаком их странной дружбы. А потом — обвальный, тошнотворный спуск в холод, где реальность накрывала своей ледяной волной с ног до головы: напоминание о долге, о матери, о своем же решении отстраниться. И Кейтлин начинала методично, с жестокой точностью, ломать только что созданное каждым её монотонным да или нет, что пробивал гвоздем в гроб той легкости, что они воссоздали между собой. Она смотрела, как гаснет свет в глазах Вай, как её радость превращается в настороженность, а потом в усталое отстранение, и этот взгляд причинял физическую боль острее, чем любое осуждение. Качели замирали в нижней точке, оставляя после себя не облегчение от выполненного долга, а пустоту, полную душераздирающих осколков. Внутри грызло мучительное противоречие: она поступила правильно, но чувствовала себя предателем, она защитила свое будущее, но отняла у настоящего самое живое, что в нем было. Тихий шепот, звенящий в тишине, спрашивал: а что, если правильный путь — это тупик? Когда прозвенел звонок на урок, она даже вздохнула с облегчением — мучительный спектакль был окончен. Кейт видела, как Вай, не глядя на неё, наконец развернулась обратно к доске, и её плечи были неестественно прямыми, а голова опущенной. Кейтлин опустила глаза в учебник. Там, среди формул и теорем, был порядок, были правильные ответы. Здесь не было этой мучительной, невыносимой боли от того, что ты только что своими руками разрушил что-то хрупкое и красивое между собой и человеком, которого считаешь родным, не было этого предательского, детского рисунка на руке, который теперь будет вечным укором собственной слабости и последующей жестокости, навязанной матерью, той, кто больше боялся мнения общественности, а не самой близости. Кейтлин постаралась. Она сделала то, что должна была. Но победа в этой тихой битве за отстраненность ощущалась как самое сокрушительное поражение в её жизни. И самый страшный парадокс заключался в том, что проиграла в ней не Кейтлин Кирамман, дочь Кассандры, а проиграла в ней просто Кейтлин — девочка, которая на пятнадцать минут позволила себе забыть кто она, и была за это жестоко наказана самой собой.