Summary of feelings

Воздух в подвале "Последней капли" был густым, как всегда пропитанным запахом старого дерева, пива и пыли, а тишина не благоприятной для размышлений, скорее давящей и звенящей, где отчетливо звучало эхо недавних событий. Прошла неделя. Семь долгих дней, в течение которых холод, исходивший от Кейтлин, стал осязаемым, как иней на стекле. Теперь у неё были не просто односложные ответы, а полное, отточенное игнорирование, взгляд, скользящий мимо, будто Вай была пустым местом, краткие, деловые реплики, если обращение было абсолютно необходимо по учебе, и та стена — высокая, гладкая, ледяная, что выросла между ними окончательно, только успев разрушиться. Сегодня Вай не била грушу, а сидела на краю дивана, склонившись, уперев локти в колени, а лицо спрятав в ладонях. Она снова видела свою протянутую руку. Уверенные, точные движения Кейтлин, когда та рисовала, сначала робкие, потом — все смелее. Это чувство… Это странное, теплое щекотание на коже, смешанное с жгучим любопытством и какой-то детской радостью... Она так редко позволяла себе просто радоваться чему-то бессмысленному и красивому, а этот рисунок был и правда таким — сложным, сделанным с такой концентрацией, будто это была самая важная формула в мире. А потом обвал. Не физический. Хуже. Ледяной, безмолвный, как будто кто-то резко выключил свет и тепло. Кейтлин отстранилась не телом, нет, она продолжала сидеть рядом, но вот всем остальным — да. Её голос стал плоским, мертвым, взгляд превратился в скользящий, невидящий. Каждое её односложное да или нет было как пощечина после той невероятной, хрупкой близости, которую они только что разделили. "Что случилось?" — этот вопрос крутился в голове Вай снова и снова, но она не могла найти ответа. Она проверила все: не сказала ли чего обидного? Не задела ли случайно? Но нет. Все было как всегда, немного колко, немного грубовато, но по-дружески. И тогда начинало скрести внутри другое, старое, знакомое чувство, от которого сжималось горло. "Опять. Снова я что-то сделала не так. Снова меня слишком много. Слишком громкая. Слишком… Я. И человек, которому я начала… Которому я…" Она не могла договорить даже мысленно. Слово "доверять" казалось слишком громким, слишком опасным, но факт оставался фактом — это было оно. Она начала доверять. Не Джейсу с его навязчивой, но простой дружбой. А ей. Кейтлин. Этой замкнутой, правильной, странной девочке из другого мира, которая почему-то видела в ней не только хулиганку. И теперь этот хрупкий мост доверия дал трещину. Старые травмы, давно зарубцевавшиеся, будто ожили. Вспоминалось, как в более молодом детстве она пыталась подойти, подружиться, но её отталкивали из-за чрезмерно грязной одежды, из-за резких манер, из-за того, что она не умела "правильно" играть или говорить. "Отстань, проныра!" "Иди отсюда, у нас уже есть своя компания, третьи лишние не нужны." "Ты слишком шумная..." А потом Вандер. Он не оттолкнул. Он взял её и Паудер, дал крышу и шанс на выживание, но даже с ним иногда была эта стена разного опыта и мира. Он любил её, но не всегда понимал, от чего Вай научилась не ждать полного понимания, стала сильной в одиночку. И вот теперь, когда она на секунду позволила себе расслабиться, позволила себе поверить, что нашла кого-то, кто видит сквозь все эти стены — этот кто-то сам возвел новую, еще более неприступную преграду. Может, мать, та самая, ледяная женщина из поместья? Мысли Вай метнулись в это русло, ведь это было очевидно, кто еще мог так резко повлиять на Кейтлин? Кто еще мог заставить её отшатнуться от "Заунской грязи"? Гнев закипал где-то глубоко, знакомый, яростный, готовый вырваться наружу, сломать что-нибудь, закричать. Она сжала кулаки, и её пальцы тут же наткнулись на шершавые следы чернил — те самые линии, что нарисовала Кейтлин, и которые не до конца стерлись за эту неделю. Гнев, к большому удивлению, тут же схлынул, сменившись новой волной боли, обидной, горькой, чуть ли не детской. Рисунок был доказательством того, что миг слабости был, что Кейтлин не просто терпела её присутствие, а вложилась во что-то, пусть на пять минут. А потом взяла и отстранилась, как будто стерла ластиком. Что ей теперь делать? Подойти и спросить в лоб? "Эй, почему ты ведешь себя как пробитая крыса?"? Это, конечно, очень хорошо, проблемы надо сразу прорабатывать, обговаривать, чтобы обоим людям было от того легче, но Вай казалось, что это не сработает, будто бы с Кейтлин так нельзя. Нужно было что-то другое. Или просто отступить... Дать ей то, чего она, видимо, хочет — дистанцию. Взять, да вернуть все как было: они — просто одноклассники, между которыми нет никаких рисунков, никаких кувырканий в снегу, никаких объятий, никаких разговоров о травмах, и уж тем более, никаких тихих побед. Мысль об этом вызывала тошнотворную пустоту в груди. Глупее всего было то, что Вай даже не могла понять, чего именно ей будет не хватать. Возможно, этого странного спокойствия рядом с Кирамман, этого чувства, что тебя видят, а не просто боятся или презирают. Она потерла пальцем нарисованную молнию, контуры которой были наполовину стерты, как и их дружба с Кейтлин. Стереть рисунок полностью было бы легко, достаточно всего лишь взять мыло, да воду, чтобы все следы окончательно исчезли. Но Вай не хотела стирать их. Даже сейчас, будучи обиженной, растерянной, злой, она не могла позволить себе так быстро остыть, потому что это было первое за долгое время нечто хорошее, что кто-то сделал для неё что-то не из долга, не из жалости, а потому что так захотелось. Она опустила руку и закрыла глаза, прислонившись головой к спинке дивана. Внутри бушевала буря из обиды, страха быть брошенной, злости на мать Кейтлин, на весь этот проклятый Пилтовер с его правилами, и глупой, наивной надежды, что все как-нибудь само собой рассосется. Но надежда была слабой, почти беспомощной. В мире Вай вещи редко рассасывались сами, их либо били, либо отворачивались от них, а от этого — от этой хрупкой, нарисованной связи — она бить не хотела, но и не знала, как её защитить... Дверь в подвал вдруг скрипнула, означая конец долгой смены. По лестнице спустился Вандер, снимая с плеч потертую куртку, пахнущую табачным дымом и алкоголем. Его массивная фигура казалась особенно сгорбленной, но глаза, заметив сидящую в темноте Вай, мгновенно прояснились и насторожились. — Опять тут, пока Паудер с ребятами гуляют, как сыч сидишь? — Его хриплый голос нарушил гнетущую тишину, — Грушу сегодня не обижаешь, ну слава богу. А то она у меня на прошлой неделе чуть не отвалилась от твоей заботы. Он ждал отмашки, привычной колкости в ответ, но её не последовало. Вай сидела, обхватив колени, уставившись в пол перед собой. Даже её поза, обычно такая вызывающе расслабленная или напряженно-собранная, сейчас выражала только одно — глубокую, беспомощную усталость. Вандер вздохнул, повесил куртку на гвоздь и тяжело опустился на старую бочку напротив. Он не торопился, давая ей время собраться с мыслями. Знакомые качели... — Вай, — произнес он наконец, не как вопрос, а как констатацию, — Говори. Что стряслось? Это было все, что ей было нужно — разрешение. Приглашение вывалить наружу весь тот ком грязи, обид и непоняток, что копился внутри целую неделю. Она заговорила. Сначала сбивчиво, путаясь в словах, смотря куда угодно, только не на него. Про медленное развитие дружбы. Про тяжелый путь, что они выстроили, чтобы спокойно общаться. Про тот миг странной, легкой близости, а потом — про лед. Про то, как все оборвалось в одно мгновение. Как Кейтлин, которую она… С которой она просто стала чужой. Монотонные ответы. Взгляд сквозь неё. Полное, беспричинное отстранение. — Целую неделю, — её голос сорвался на хриплый шепот, полный недоумения и накопленной боли, — Целую неделю... Как будто я воздух! Как будто того общения… Того рисунка… Тех объятий вообще не было! Я думала, может, сама что… Но нет же. Все как обычно. Только она не та… Она замолчала, переводя дух, её пальцы нервно теребили шов на штанах. — И я не знаю, что делать. Подойти и спросить? Она же просто посмотрит своими холодными глазами и скажет "все в порядке" или вообще ничего. Игнорировать в ответ? Так я уже… Я пытаюсь, но это же… — Она резко махнула рукой, не в силах подобрать слова. — Это болит, — спокойно, без всякой жалости, закончил за неё Вандер. Он смотрел на неё, и в его усталых глазах читалось понимание не того, что произошло с Кейтлин, а того, что творится внутри самой Вай, — Похоже, ты этой чистокровной Пилтоверке не на шутку прикипела. Вай фыркнула, но звук вышел слабым, безоружным. — Прикипела. Глупо звучит. Она же… Она из другого мира, Вандер. У неё там свои правила, свои родители... Может, её мамаша что сказала. А может, она просто передумала, поняла, что дружить с Заункой ниже её достоинства, лишь поэтому решила по-тихому слиться. — Возможно, — согласился Вандер, потирая переносицу, — а может и нет. Люди из их мира… Они редко делают что-то просто так. Особенно такие, как ты её описываешь - правильная, умная. У неё наверняка свои причины. Может, страх, может, давление. Сама говоришь, какая у неё мать. — Так что мне, жалеть её теперь? — вырвалось у Вай с внезапной злостью, — Она меня игнорирует! Мне от этого хреново! А я еще и причины искать должна, чтобы оправдать её?! — Нет, — твердо сказал Вандер, — Жалеть не надо. И причины искать тоже не твоя работа, если она сама о них не говорит. Но понять… Хотя бы попытаться понять, что это, может, не про тебя лично - это стоит, чтобы самому не сгореть от злости. Он помолчал, его взгляд стал тяжелым, проницательным. — Ты хочешь сохранить эту дружбу? — произнес он слово, которое Вай сама избегала, и оно прозвучало в подвале непривычно громко. Вай замерла. Хочет ли она? Неделю назад ответ был бы ясен, естественно, она хотела. Сейчас… После недели ледяного молчания, после этой постоянной, ноющей боли от непонимания… Вай тупо не могла скрывать, что эта дружба превратилась в тягостное и негативное чувство, будто бы она была грузом на плечах Кейтлин. — Не знаю, — честно выдохнула она, — Раньше хотела. Сейчас… Не знаю. Но это чувство… Это как грязь под ногтями. Не выковыривается. Мешает. — Вот и ответ, — кивнул Вандер, — Если мешает - надо разбираться. Но не кулаками и криком. Следует находить другие методы. — Какие? — почти простонала Вай, чувствуя себя снова той потерянной девочкой с улицы. — Прямой вопрос - один из методов, — сказал Вандер, — Не "эй, почему ты меня игноришь?", а… Четче. Конкретнее. Можешь написать письмом, чтобы не смотреть в эти её холодные глаза, если боишься сорваться, спросить, все ли в порядке. Не между вами, а с ней. Может, у неё свои тараканы. И дать понять, что ты заметила перемену, что тебе это не все равно. А дальше… Смотри по ответу. Он сделал паузу, глядя на её скорбное лицо. — И будь готова к любому ответу, девочка. К тому, что она скажет "отстань" или вообще не ответит. И тогда тебе придется принять это. Отпустить человека, как бы не было больно. Потому что тащить на себе того, кто не хочет идти рядом - себе дороже. Ты и так тащишь достаточно. Его слова, мудрые и неутешительные, повисли в воздухе, а Вай сидела, обдумывая их. Прямой вопрос. Не через агрессию и подкалы. Просто спросить. Рискнуть, получив окончательный отказ. Или, может быть… — А если… — Начала она, и голос её дрогнул от неуверенности, — Если это и правда её мать? Если ей просто запретили?… Вандер тяжело вздохнул. — Тогда, Вай, это её выбор, слушаться или нет. У каждого свой крест и своя цена за непослушание. Ты можешь только дать понять, что твоя дверь приоткрыта. Но ломать её, чтобы ворваться, категорически нельзя. Это уже принудительное насилие. Он встал, положил тяжелую руку ей на плечо. — Подумай. Решай сама. Но не ешь себя изнутри. От этой кислоты только дыры в желудке остаются, да и то, они не смогут затянуться полностью. Он потрепал её по плечу и начал подниматься по лестнице, оставляя Вай одну с грузом его слов и еще более сложным решением, чем было до разговора. Выговориться стало легче, но проще не стало. Теперь нужно было выбирать: рискнуть еще раз, обнажив свою уязвимость, или постараться, как советовал Вандер, отпустить, что казалось задачей не менее невыполнимой, чем пробить лбом кирпичную стену. Ступеньки под тяжелым шагом Вандера снова заскрипели, он шел медленно, не стремясь быстро уходить, как будто бы давай своей дочери молчаливую поддержку. И тут что-то в Вай сорвалось. Не рассудок, не гордость — какая-то внутренняя плотина, сдерживавшая все, что копилось не неделю, а гораздо дольше. — Вандер... Голос её прозвучал не громко, но с такой резкой, отчаянной интонацией, что шаги на лестнице тут же замерли. Он обернулся, его лицо в тусклом свете сверху было неразличимо, но поза выражала настороженное внимание. Она не встала. Сидела, сгорбившись, и слова полились из неё сами, быстрые, скомканные, полные давно скрываемой горечи. — Я баскетбол бросаю. Точнее, хочу бросить. Молчание в ответ было красноречивым. Вандер спустился на пару ступеней обратно, но не прерывал. — Надоело. Надоело выбивать из себя все на этом дурацком паркете. Как об стенку. Шум, грохот, а потом кромешная пустота и злость, которая никуда не девается, только прикрывается усталостью. Я думала, это помогает. А это… Это как дырявое ведро! — Она сжала кулаки, её голос стал ниже, — А потом она… Кейтлин… Эти её учебники, её занудные объяснения, её тишина… Это было другим. Это было… Спокойно. Не легко, наоборот, очень сложно, но от этого внутри не бушевало, а укладывалось по полочкам! И я думала, что наконец-то нашла не способ выплеснуть все к черту, а способ справиться, не сломать что-то, а собрать хотя бы по кусочкам. Она подняла на него глаза, в тусклом свете Вандер увидел то, чего не видел очень давно — блеск не от ярости, а от непрошенных, предательских слез, готовых хлынуть. — А теперь что? — Её голос сорвался, став тонким, почти детским от обиды и страха, — Теперь и это отнимают не сказав ни слова. Просто взяли и отобрали у меня, как игрушку у ребенка. И я сижу тут и не понимаю… Что я сделала опять?! Я опять оказалась слишком… Слишком такой?! Слишком громкой?! Слишком настырной?! Слишком… Заунской?!.. Я же старалась! Я училась, я терпела её правила, я слушала! Я даже… Я даже благодарна была! А теперь меня просто выкинули как мусор, даже не потрудившись объяснить почему! Первая слеза, жгучая и неловкая, скатилась по её щеке, оставив грязный след. Она смахнула её тыльной стороной ладони с яростью, будто это было проявление слабости, но слезы предательски наворачивались снова, доказывая, что внутри бушевала неприкрытая детская обида, а эта злость и вовсе очередной маской, надетой, ради защиты. — И самое страшное, — прошептала она, уже почти не контролируя дрожь в голосе, — что я боюсь... Боюсь подойти и спросить, потому что вдруг она посмотрит на меня так, как все они смотрят... С этим… Этим холодным презрением, с этим "ты не отсюда, и никогда не будешь своим"... Я с этим живу каждый день в этой проклятой школе! Жду этого от учителей, от этих Пилтоверских щенков в их дорогих нарядах! Я научилась не обращать внимания, посылать их к черту! Но от неё… — Её голос окончательно сломался, став еще более хриплым, а тихие всхлипывающие звуки заполнили пустое пространство вокруг, заполняя собой паузы между слов, — От неё я этого не ожидала. Я думала, она видит... Видит не Заунскую шпану, а просто… Меня... Вай замолчала, задыхаясь от рыданий, которые пыталась подавить, превращая их в сдавленные, хриплые всхлипы. Все её тело тряслось от напряжения и накопленного стресса. Неделя ледяного молчания Кейтлин была лишь последней каплей, а под ней — месяцы борьбы за место в чужом мире, вечное ощущение себя не на своем месте, страх за Вандера, который надрывается ради её шанса на хорошее будущее, страх за Паудер, которую нужно защищать, и постоянная, изматывающая необходимость быть сильной, колючей, непробиваемой. И в этом всем Кейтлин стала не просто подругой. Она стала гаванью. Местом, где можно было на секунду перестать быть "Вай-из-Зауна-которой-повезло". Просто быть. Уставшей. Раздраженной. Глупой. И получать взамен не насмешку или снисхождение, а терпеливое, пусть и чопорное, понимание. А теперь эта гавань захлопнула свои ворота, от чего Вай осталась посреди бушующего моря одна, с ощущением, что её последнее, хрупкое убежище оказалось миражом, что она, видимо, сама во всем виновата. Как и всегда… Вандер молчал весь монолог. Он не бросился её обнимать, не пытался утешить пустыми словами. Он просто стоял, тяжело дыша, впитывая её боль, её страх, её гнев, но при этом испытывая такой же удар, который родитель ощущает в период, когда его ребенок страдает. Потом медленно спустился обратно в подвал, подошел и сел рядом с ней на диван. Вандер, понимая всю серьезность ситуации, тут же приподнял руку, сразу положив её на плечи девушки, давая понять, что он здесь. — Вот так-то, — наконец произнес он, и его голос стал тихим, полным такой глубинной, непоказной нежности, что слезы у Вай хлынули с новой силой, — Все копилось, копилось, а тут щелчок, да понеслось. И баскетбол, и учеба, и эта девочка… Все в одну кучу… Подняв ладонь с плеча Вай, он тут же опустил её ей на голову, слегка поглаживая, как делал, когда она была совсем маленькой и прибегала к нему побитой и грязной с улицы. — Бросай, если хочешь. Не для того я тебя в эту школу устраивал, чтобы ты мучилась. Спорт должен силу давать, а не выжимать последнюю, — он сделал паузу, — А насчет той девочки… Страх отвержения - одна из самых противных штук на свете, особенно когда уже поверил, что можешь быть не один. Он вздохнул, в его вздохе слышалась вся усталость мира. — Но слушай меня сюда. Даже если она отвергнет, даже если посмотрит этими своими ледяными глазами и скажет то, чего ты боишься - это не будет значить, что с тобой что-то не так, понимаешь? Это будет значить, что с ней что-то не так. С её миром, с её страхами, с её мамашей. Это её выбор и её потеря. Вандер убрал руку и повернулся к ней, заставляя встретить его взгляд. — Твоя ценность, Вай, не в том, принимает тебя какая-то Пилтоверская отличница или нет. Твоя ценность - вот она, — аккуратно, не со всей силы, он ткнул пальцем в грудную клетку дочери, — в твоей силе, которая сейчас рыдает, но не сломалась, в твоей преданности семье, в твоем упрямстве, с которым ты грызешь этот гранит науки ради меня, хотя ненавидишь его всей душой. Да даже в этих твоих дурацких розовых волосах, которые бросают вызов всему их чопорному миру. Это - ты. И это - чертовски много. Больше, чем сможет понять любая, даже самая умная, девочка из золотой клетки. Слезы у Вай текли уже не от обиды, а от чего-то другого. От облегчения, что её наконец услышали не только про Кейтлин, а про все. От той простой, грубой, безоговорочной веры, которая исходила от этого усталого великана. — Так что, — закончил Вандер, вставая, — решай сама, что делать. Но иди и смотри ей в глаза не ради неё, а ради себя, чтобы потом не съедать себя по ночам вопросами "а что, если". А какой бы ответ не был, помни: твой дом здесь. Твоя сила здесь. И ничье отвержение этой силы у тебя не отнимет. Поняла, девочка? Он не ждал ответа. Вандер просто потрепал её по плечу еще раз и тяжело зашагал наверх, на этот раз уже не останавливаясь. Тишина в подвале после ухода Вандера была уже иной, не давящей, не звенящей от обиды, а тяжелой, но плодородной, как земля после бури. Вай сидела, не шевелясь, и впитывала в себя каждое слово, сказанное отцом. Они висели в воздухе, грубые и неотесанные, как все, что исходило от него, но в них была каменная, неоспоримая правда. "Твоя ценность, Вай, не в том, принимает тебя какая-то Пилтоверская отличница или нет." Она смотрела на свои руки, на шершавые костяшки, на следы от чернил, которых уже почти не было видно, но которые она все еще чувствовала как призрак. Её ценность. Что это? Умение драться? Да, было. Умение бегать быстрее всех на физре? Тоже. Но Вандер говорил не об этом. Он говорил о чем-то, что не измеряется победами или поражениями. Об упрямстве. О преданности. Даже о её дурацких волосах, которые были её личным знаменем. Она всегда измеряла себя через призму того, как её воспринимают другие. В Зауне нужно было быть сильной, иначе сожрут. В школе либо быть невидимкой, либо быть настолько крутой, чтобы тебя боялись. А с Кейтлин… С Кейтлин она вдруг захотела быть понятой. Не сильной, не крутой, а просто понятой. И когда это понимание, как ей показалось, отозвалось — она привязалась. Сильно. Слишком сильно для своей же защиты. И теперь страх отвержения грыз её именно из-за того, что она позволила этой привязанности пустить корни, позволила Кейтлин стать мерой своей собственной ценности. А Вандер напомнил ей, что мера эта — внутри, в том, что она каждое утро встает и идет в эту чужую, враждебную школу, чтобы оправдать его надежды, в том, что тратит вечера на уроки, которые ей скучны, ведь она дала слово, в том, что защищает Паудер не задумываясь. Кейтлин не дала ей эту ценность, она просто отразила её на время, как чистое, холодное зеркало, в котором Вай вдруг увидела не только хулиганку с улицы. И когда зеркало отвернулось, она испугалась, что образ рассыпется. Но образ остался. Он был в ней самой. Мысль об этом не сделала боль от молчания Кейтлин меньше, ведь она все также ныла, тупая и обиженная. Просто теперь в этой боли не было паники, ощущения полного конца света, а всего лишь досада, грусть, и что самое главное, была решимость. Она соглашалась с Вандером. Не полностью, не без внутреннего сопротивления. Часть её все еще кричала, что легче забиться в угол, огрызаться в ответ, сделать вид, что ей все равно, и найти новый способ выбивать дурь. Но другая часть, та, что выросла за эти месяцы рядом с учебниками и терпеливыми объяснениями, понимала: это будет бегством, означавшим её личное поражение не перед Кейтлин, а перед самой собой. Она поговорит. Не для того, чтобы выпросить назад дружбу или понять причины, а для того, чтобы прояснить все, чтобы снять эту невыносимую неопределенность, которая отравляла её изнутри, чтобы посмотреть в те самые ледяные глаза, и либо увидеть в них хоть искру того, что было, либо окончательно убедиться, что этого нет. Вай постарается сделать это мирно. Без её обычных колкостей, без агрессии, без обвинений, просто прямо, честно, как взрослая. Да, это будет чертовски сложно. Каждая клетка её тела привыкла отвечать ударом на удар, сарказмом на холод, сдерживаться будет мучительно, но она должна попробовать ради себя, чтобы потом, оглядываясь, не корить себя за то, что не сделала последний, самый трудный шаг через собственный страх и гордость. Она глубоко вздохнула, вытерла последние следы слез с лица, окончательно убедившись в решении. Встала, расправила плечи. В груди было тяжело, но уже не от бессилия, а от тяжести принятого решения. Завтра. После уроков. Она найдет момент и подойдет. Спросит. А что будет дальше… Дальше будет видно. Если Кейтлин оттолкнет окончательно, что ж, значит, Вандер прав, это будет её потеря, а Вай будет жить дальше, с баскетболом или без, с розовыми волосами и своей собственной, неизменной ценностью, которую никто не сможет у неё отнять. Все же, она попробует не как боец, идущий в атаку, а как человек, протягивающий руку в последний раз, чтобы либо пожать другую, либо наконец отпустить её и идти своей дорогой, не оглядываясь.