Summary of feelings

Сердце колотилось до невозможности, будто пыталось вырваться из грудной клетки и ускакать куда подальше от этого класса, от этой парты, от необходимости дышать одним воздухом с ней. Пот, холодный и липкий, прилепил тонкую прядь волос ко лбу, несмотря на холод в помещении. Каждый вздох давался с трудом, будто в легких вместо воздуха был тяжелый, раскаленный песок. Весь урок Вай сидела, уставившись в учебник, но не видя ни буквы. Её спина была неестественно прямой, а пальцы, сжатые в кулаки под партой, побелели от напряжения. Она чувствовала жар, но не от какой-нибудь болезни, а от внутреннего пожара — смеси страха, стыда за этот самый страх, дикого волнения и той самой, гложущей неопределенности. Он пылал где-то под ребрами, растекался по всему телу, заставляя кожу под одеждой зудеть и гореть. Медленно подняв затуманенные от волнения глаза, девушка тут же встретилась со знакомым затылком синих волос, со спиной Кейтлин, что была идеально прямой, как всегда, непроницаемой. Казалось, даже её поза сегодня излучала дополнительный холод, отталкивающий и безмолвный. Каждый урок тянулся вечностью, каждый звонок был одновременно и облегчением, и новым витком тревоги — потому что приближался момент после. Её руки под партой сильнее задрожали. Вай сжимала и разжимала кулаки, пытаясь хоть как-то унять дрожь, но та исходила из самой глубины, откуда-то из-под ребер, где сидел сжатый, болезненный комок страха. Это был не страх перед дракой или физической болью, а страх быть униженной, увидеть в глазах Кейтлин то самое ледяное, безразличное презрение, которого она так боялась, что её прямая, мирная попытка будет встречена вежливым, но убийственным "отстань от меня уже". Мысли метались, как пойманные птицы. "А может, не надо? А может, просто встать и уйти? Сделать вид, что ничего не было? Сохранить хоть какое-то подобие достоинства?" Но тут же всплывало тяжелое, спокойное лицо Вандера. "Чтобы не съедать себя по ночам." Да, она хотела этого, но желание это было похоже на жажду самому дернуть зарытый в землю кол, зная, что под ним может быть мина. Жар волнения разлился по телу новой, разгоряченной силой. Щеки загорели в еще большем пылу. Она чувствовала, как взгляд её то и дело самопроизвольно прилипает к часам на стене, стрелка которых двигалась с чудовищной, издевательской медлительностью. Каждое слово учителя пролетало мимо ушей, превращаясь в белый шум. Вся её вселенная сузилась до пространства между её партой и спиной Кейтлин, до тиканья часов и бешеного стука собственного сердца. Вай пыталась дышать глубже, как иногда делала перед сложным броском, но дыхание срывалось, становясь прерывистым, а в горле стоял предательский ком. Вай представляла себе сцену: вот она подходит, вот Кейтлин оборачивается, а потом что? Что она скажет? "Почему?" — звучало как обвинение. "Можно поговорить?" — слишком формально. "Эй, Кексик, что случилось-то?" — слишком панибратски, учитывая последнее время. Каждой клеткой своего тела Вай ненавидела эту слабость, эту тряску, ведь она привыкла действовать, а не ощущать такой яркий прилив страха. Но сейчас действовать значило сделать самое трудное — обнажить свою уязвимость, не прикрываясь злостью или сарказмом, а показать, что ей действительно не все равно. Это было в тысячу раз страшнее любой драки, от чего ладони стали совершенно мокрыми, и незаметно вытерев их о штаны, Вай почувствовала, как подступает новая волна тошноты от переживания. Вот-вот сейчас прозвенит звонок и ей придется встать, сделать эти несколько шагов, а затем, нарушить тот невидимый, ледяной барьер, что возвела Кейтлин. Она закрыла глаза на секунду, пытаясь собрать в кулак всю свою решимость, всю ту ценность, о которой вчера говорил Вандер. Вай была сильной: она выживала в Зауне, терпела эту школу, пережила неделю ледяного ада, так справится и с этим, даже если будет больно или невероятно сильно стыдно. Самое главное, Вай должна просто подойти и сказать, да что угодно, просто начать, потому что дальше жить в этой неопределенности, в этом ожидании, в этом постоянном внутреннем вопросе — было уже невозможно. Сегодня. Сейчас. Она покончит с этим.

***

Звонок отзвенел, разрезая воздух, но его звук почти утонул в другом, гораздо более мощном и монотонном — в яростном, неумолимом грохоте ливня за высокими окнами класса. Весенняя гроза обрушилась на Пилтовер с внезапной свирепостью, небо, еще недавно светло-серое, потемнело до темного, а вода хлестала по стеклу сплошной, дрожащей пеленой, как если бы сама погода олицетворяла нынешнее состояние Вай. Гул дождя заполнил все пространство, приглушив звонкие голоса одноклассников и скрип отодвигаемых стульев, создав ощущение изоляции, будто школа превратилась в хрупкий ковчег, затерянный в бушующем океане. Воздух, даже внутри, стал влажным и тяжелым, пахнущим мокрым камнем и промокшей до нитки землей, а в коридорах уже тянуло холодным, пронизывающим сквозняком. Именно в этот момент, когда все инстинктивно торопились домой, готовя зонты, Вай заставила свои ватные ноги сделать первый шаг, затем второй. Её сердце колотилось теперь в унисон с ударами капель по крыше, а в ушах стоял оглушительный микс из гула одноклассников и собственного звона в ушах. Она подошла к парте Кейтлин, которая, уже аккуратно сложив учебники, готовилась к стремительному броску под защиту своего зонтика, поправляя его складки. Вай преградила ей путь, не словом, а просто своим напряженным, застывшим телом. — Кейтлин, — её голос прозвучал хрипло, едва перекрывая шум дождя. Она видела, как взгляд одноклассницы, обычно такой целенаправленный, метнулся к окну с ливнем, а затем вернулся к ней, и в нем, помимо привычной сдержанности, промелькнула тень чего-то вроде раздраженного нетерпения. Этот взгляд обжег сильнее, чем Вай ожидала, — Мне нужно… Поговорить. С тобой. Наедине. Она произнесла это, глотая ком в горле, и ждала холодного отказа, вежливого "извини, я спешу", которое прозвучало бы как приговор. Волнение, которое сотрясало Вай изнутри, казалось, должно было быть видно невооруженным глазом — в дрожании рук, в слишком частом дыхании, в блеске чрезмерно широко раскрытых глаз. Но снаружи она выглядела просто мрачной и настойчивой, по крайней мере, пыталась так выглядеть. Кейтлин замерла, а пальцы, теперь поправлявшие ремень ранца, остановились. Её собственное волнение было другого рода — не взрывным, а ледяным, сковывающим, оно читалось в чуть слишком резком движении, с которым она подняла глаза, в едва заметном напряжении губ, в том, как её взгляд стал слишком часто и быстро метаться из стороны в сторону, то к ливню, то куда-то еще, будто ища оправдания для побега. Очевидно, Кирамман не хотела этого разговора. Это было написано на её лице — в этой внезапной замкнутости, в этой мгновенно возведенной стене, которая стала еще выше за неделю молчания. Холод от её позы казался ощутимее сквозняка из коридора. — Сейчас идет ливень, — произнесла Кейтлин ровным тоном, но в нем слышалось небольшое напряжение, — Я не хочу задерживаться. Мне нужно домой. Это был не полный отказ, а попытка отложить, избежать необходимого между ними разговора, такого важного и страшного одновременно. — Пять минут, — выдохнула вдруг Вай, и в её голосе прозвучала мольба, которую она тут же возненавидела сама в себе, — Всего пять. Можно где-нибудь здесь, в классе. Остальные уже разбежались, никто не увидит и не услышит нашего диалога. Если не устраивает, можем выйти на улицу, постоять возле ворот или на заднем дворе школы, можем в спортзале, сегодня как раз тренировок нет... Да где угодно! Она жестом указала на пустеющее помещение, где остались лишь они и гул дождя за окном. Пять минут звучало как срок для допроса или как крошечная, ограниченная территория, на которую Кейтлин могла снизойти, не рискуя слишком сильно. Кирамман смотрела на одноклассницу, в её глазах шла внутренняя борьба. Вай прекрасно видела, как та взвешивает все: стремительный побег в уют и порядок своего дома против этой неприятной, неудобной, мокрой задержки с непредсказуемым исходом. Видела, как её пальцы снова сжали ремень ранца, и это было самое открытое и очевидное движение нерешительности. И, к собственному удивлению и, возможно, к ужасу, Кейтлин кивнула, всего один раз, коротко и резко. — Пять минут, — повторила она, и в её голосе уже не было просто нетерпения, а появилась какая-то холодная, деловая решимость, будто она соглашалась на хирургическую операцию, — Здесь. У окна. Только быстрее. Кейтлин осталась стоять, прислонившись к краю учительского стола, тут же скрестив руки на груди, создав максимально закрытую и неуютную позицию для любого диалога. Её взгляд был направлен куда-то в сторону, на потоки воды, стекающие по стеклу, будто она была готова в любую секунду мысленно раствориться в этом хаосе за окном. А Вай стояла перед ней, мокрая не от дождя, а от внутреннего напряжения, чувствуя, как эти отмеренные пять минут начинают тикать в её голове с громкостью бомбы замедленного действия. — Ладно, — начала она, и её голос прозвучал неестественно громко в почти пустом классе, — Я не знаю, с чего начать. Наверное, с самого очевидного. Ты меня игнорируешь, причем уже неделю. Ровно неделю, если что. С того самого дня, когда… — Она запнулась, её взгляд упал на свою руку, — Когда мы тут сидели и разговаривали. Причем нормально разговаривали. И ты изрисовала мне руку. А потом все. Стоп. Молчание. А я сижу и не знаю, что я не так сделала. Я сказала что-то не то? Наступила на больную мозоль? Что? Она выпалила это скороговоркой, не давая себе передышки, боясь, что если остановится, то не сможет продолжить. Глаза Вай впивались в профиль Кейтлин, та не шелохнулась, но её губы слегка сжались. — Нет. Нет... Что нет? Нет, не сказала что-то не то? Или нет, не хочет об этом говорить? Вай почувствовала, как первая искра раздражения щелкнула где-то глубоко, но она подавила её. — Такой ответ ничего не объясняет, Кейт, — её голос стал жестче, — Люди просто так не начинают вести себя как привидение с другим человеком. Особенно после нормального общения. Было же нормально? Или мне и здесь показалось?! Она позволила в голосе прозвучать ноте уязвимости, надежде на то, что это хоть как-то растает лед, но Кейтлин лишь медленно перевела на неё взгляд. В её глазах не было ни тепла, ни даже раздражения, была лишь усталая, отстраненная пустота, которая была страшнее любой злости. — Ничего не случилось, — произнесла она ровным, безжизненным тоном. — Как это ничего? — Вай не смогла сдержать всплеска возмущения, но тут же взяла себя в руки, опустив голос, — Кейтлин, смотри на меня. Не в окно. Мы разговариваем. И мы… Я думала, мы… — Она запнулась, так и не решаясь произнести "подружились", — А потом ты просто выключилась. Если я что-то сказала, наступила на какую-то твою болячку… Скажи. Прямо. Я не умею читать мысли. — Ты ничего не сделала, — последовал тот же плоский ответ. Раздражение начало подниматься в Вай горячей, едкой волной. — Тогда в чем дело? В том, что я из Зауна? В том, что твоей матери не понравилось, как я тебя обняла на соревнованиях? Это из-за неё? Она тебе запретила со мной общаться? На этот раз Кейтлин вздрогнула почти незаметно, но её взгляд так и не оторвался от окна. Пауза затянулась. — Это не имеет значения, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала легкая, но отчетливая усталость. — Не имеет значения? — Вай не выдержала, её голос стал громче, перекрывая на мгновение шум дождя, — Для меня имеет! Мне неделю хреново из-за этой твоей немой игры! Я тут извожусь, гадаю, что случилось, а ты стоишь и говоришь, что ничего! Так не бывает! Она сделала шаг вперед, но Кейтлин не отпрянула, продолжив стоять, и её молчание, её полное отсутствие эмоций было хуже любой агрессии. — Я пытаюсь говорить с тобой нормально, — прошипела Вай, уже почти не сдерживаясь, её пальцы дрожали от напряжения, — По-человечески. Без крика, без… Без всего этого! Я спрашиваю прямо. А ты… Ты отгораживаешься этими дурацкими односложными ответами! Словно я не заслуживаю даже объяснения! — Объяснение тебе не нужно, — отрезала Кейтлин, и её голос впервые за весь разговор приобрел легкую остроту, — Тебе нужна драма. А её нет. Это было уже слишком. Гнев, сдерживаемый с таким трудом, рванул изнутри. — Драма? — её голос сорвался на визгливую, гневную ноту, — Да ты сама её и устраиваешь этим своим королевским молчанием! Я пришла сюда не скандалить! Я пришла спросить! Понять! А ты ведешь себя как… Как замороженная рыба! Или как твоя мамаша, которая смотрит на всех свысока! Может, ты и правда вся в неё? Она выпалила это и тут же пожалела, заметив, как плечи Кейтлин напряглись до предела, как её пальцы впились в рукава крепким хватом. Но лицо осталось непроницаемым. — Тебе показалось. Удар был точным и холодным. Вай физически отшатнулась, будто от пощечины. Показалось. Все. Все эти разговоры, этот смех, моральная и физическая поддержка, этот чертов рисунок на руке… Просто показалось?... Гнев, горячий и ядовитый, начал подниматься еще сильнее, грозя сорваться с языка колкостью, а еще хуже, оскорблением. "Мирно. Мирно, черт возьми!" — останавливала себя Вай в голове. — Хорошо, — сквозь зубы процедила она, чувствуя, как голос начинает дрожать от усилия сдерживаться, — Допустим, мне показалось. Тогда объясни, почему сейчас, в эту секунду, ты со мной разговариваешь так, будто я тебе дорогу перешла? Будто бы я тебе противна! Что изменилось за неделю? В чем проблема просто сказать мне прямо, без этих тупых загадок и молчания? Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию чуть сильнее, от чего поза Кейтлин стала еще более закрытой, а плечи напряглись. — Ничего не изменилось, — последовал очередной лаконичный, ничего не значащий ответ, — У меня просто… Нет времени на подобные разговоры. — На какие подобные? — Вай уже почти не могла сдерживать нарастающую ярость, а все попытки быть прямой, честной и уязвимой разбивались о каменную стену равнодушия, — На разговоры вообще? На то, чтобы объяснить человеку, почему с ним перестали общаться? Это что, роскошь для тебя, что ли? Пять минут на человеческое объяснение? — Ты сама сказала - пять минут, — холодно парировала Кейтлин, и её взгляд снова уплыл в окно, будто разговор был исчерпан, — Они почти вышли. Это было невыносимо. Это циничное использование её же условий против неё! Вай чувствовала, как трещит её хрупкое самообладание, а вся натура, привыкшая к прямым столкновениям, рвалась наружу, требуя встряхнуть эту ледяную куклу, заставить её почувствовать хотя бы малейшую эмоцию. — Да пошло все к черту, Кейтлин! — голос сорвался на полтона выше, но она еще пыталась держать его в рамках, не переходя на откровенный крик, — Я здесь стою, пытаюсь понять, неделю мучаюсь, думаю, что не так! Я извиняюсь заранее, если что не то сделала или сказала! Рву себе задницу от постоянных угрызений советы буквально ни за что! А ты… Ты стоишь и несешь какую-то чушь про нет времени и показалось! Ты думаешь, я дура?! Ты думаешь, я не вижу, что ты просто отгородилась? Зачем?! Хотя бы скажи ЗАЧЕМ?! Чтобы я отстала после всего того, через что мы успели пройти? Чтобы я поняла, что мы не друзья и никогда ими не были? Так скажи мне это в лицо! Четко! Чтобы я знала! Последние слова она выкрикнула уже почти не сдерживаясь, прозвучав в гулком классе заглушено, но оттого еще более отчаянно. Вай ждала, что хотя бы крик пробьет лед, что Кейтлин вздрогнет, обернется, в её глазах мелькнет хоть что-то — гнев, досада, сожаление, что угодно, кроме этой мертвой пустоты. Кирамман медленно повернула к ней голову, но на её лице, вместо понимания, была холодная, почти безразличная усталость и что-то еще, глубоко запрятанное, похожее на боль. — Зачем ты настаиваешь? — спросила она тихо с недоумением, смешанным с раздражением, — Зачем тебе это? Зачем тебе нужно, чтобы я что-то объясняла? Чтобы я оправдывалась? Разве тебе недостаточно того, что все уже и так ясно? Все и так ясно... Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и двусмысленные. Ясно что? Что их дружба была ошибкой? Что она, Вай, снова оказалась не на своем месте? Что между мирами Зауна и Пилтовера нет и не может быть мостов? Вай стояла, переводя дыхание, чувствуя, как гнев отступает, сменяясь леденящим, обидным пониманием. Она получала свой косвенный, уклончивый ответ, который толком таковым и не является вовсе. Стена не рухнула, лишь продемонстрировала свою неприступность, и теперь Вай нужно было решить из двух вариантов продолжения события — продолжать биться в эту стену головой, умоляя о четкости, которую Кейтлин явно не желала давать, или отступить, приняв этот холодный, неявный отказ как окончательный. Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, что, она сама не знала. Обещание отстать? Последнюю, отчаянную попытку достучаться? Но слова застряли в горле. Она смотрела на Кейтлин, на её скрещенные руки, на лицо, обращенное к ливню, и впервые за весь этот мучительный разговор почувствовала не только свою боль, но и изоляцию, исходившую от самой Кирамман. Вай не знала, что делать дальше, диалог висел на волоске, оборвавшись на полуслове в напряженной тишине, которую заполнял только бесконечный, равнодушный рев дождя. И тут, Вай увидела это первое, настоящее движение на лице Кейтлин: губы задрожали, веки судорожно сомкнулись, а в глазах, мелькнувших в её сторону, промелькнула невыносимая, животная паника. Прежде чем девушка успела выкрикнуть следующую порцию гнева, эта паника превратилась в действие: Кейтлин резко, почти по-ребячески, толкнула себя от стола, покрепче сжала лямку ранца и, не глядя, рванула к выходу из класса. Это не было уходом, а самым настоящим бегством, чистым, неконтролируемым побегом от проблемы, пока другой не увидел её нервный срыв. — Эй! — Рявкнула Вай, и удивление на секунду пересилило ярость. Она опоздала на долю мгновения, её мозг отказывался обрабатывать, что эта идеальная, правильная Кейтлин Кирамман бежит. А потом сработали рефлексы. Она вцепилась в свою потрепанную сумку и бросилась вдогонку, ботинки гулко застучали по полу пустого коридора. Девушка выскочила на улицу как раз в тот момент, когда Кейтлин, с трудом управляясь с зонтом под порывами ветра, ступила на мокрую брусчатку. Ливень обрушился на Вай моментально, ледяными хлесткими струями, промочив волосы и куртку насквозь за секунды. Несколько учеников, прятавшихся под навесом у входа, удивленно покосились на них, но Вай уже ничего не замечала. — Стой, ты! — её голос прорвался сквозь грохот дождя, хриплый от бега и нахлынувших эмоций. Она настигла Кейтлин, схватив её за рукав, заставляя ту резко обернуться под темным куполом зонта, а затем, схватилась за воротник двумя руками, чтобы удержать одноклассницу на месте. Их лица были в сантиметрах друг от друга, залитые потоками воды — у одной от дождя, у другой от слез. — Что, сбежать решила? — закричала Вай, не обращая внимания на мокрых зевак. Вся сдерживаемая агрессия, обида и неделя боли вырвались наружу, подогретые этим побегом, — Обстреляла меня холодом, накормила тупыми отговорками, а теперь думаешь сбежать? Не хочешь объяснять?! Так я сама объясню! Ты дала мне ложную надежду! Ты втерлась в доверие, заставила поверить, что ты не такая, как все они! Что ты можешь видеть человека, а не ярлык! А оказалось, что ты хуже всех вдвое! Потому что они хотя бы презирают открыто и честно, а ты… Ты сначала протянула руку, а потом плюнула в неё и сделала вид, что ничего не было! Ты осознаешь, как это подло?! Ты понимаешь, как это до безумия ранит?! Вай трясла её, не в силах остановить поток слов, каждое из которых было острым осколком её собственных разбитых ожиданий. И тогда Кейтлин сломалась окончательно. То, что произошло дальше, не было ни холодным ответом, ни дальнейшим бегством. Её лицо исказилось гримасой такой первобытной, детской боли, что Вай на мгновение ослабила хватку на её воротнике. Из груди Кейтлин вырвался не крик, а сдавленный, надрывный вой, заглушенный грохотом ливня, но оттого казавшийся еще более душераздирающим. — Да, господи, ДА! — Зарыдала она, слезы хлынули из её глаз ручьями, смешиваясь с каплями дождя на щеках. Зонт выскользнул из её ослабевших пальцев и упал на землю, подставляя их обеих под яростные потоки, — Мне запретили! Слышала?! Мне мать запретила с тобой общаться! Сказала ослабить связь, дистанцироваться! И я… Я попыталась! Я целую неделю пыталась! А ты… Ты подошла, и я… Я не смогла! Я снова не смогла! Она говорила, захлебываясь рыданиями, слова вылетали сбивчиво, путано, но в них была страшная, обнаженная искренность. — Я не хотела тебя ранить! Я не хотела этого молчания! Я просто… Я боялась! Боялась её, боялась ослушаться, боялась, что если не послушаюсь, то все станет еще хуже! А теперь… Теперь я все испортила! Я ранила тебя, и ты ненавидишь меня, и мы уже ничего не исправим, и ты отвернешься окончательно, а я… Я не хочу, чтобы ты отворачивалась!... Это был не монолог, а исповедь, вырванная из самой глубины души под аккомпанемент разбушевавшейся стихии. Кейтлин стояла, мокрая, дрожащая, с мокрыми прядями волос, прилипшими к лицу, и смотрела на Вай глазами, полными такого отчаяния и страха потерять её, что даже ярость в груди Вай на миг дрогнула, отступив перед шквалом этих внезапных эмоций. Но лишь на миг, потому что затем пришло понимание, такое полное, ясное, горькое. Кейтлин запретила мать. Ослабить связь.. И девушка послушалась, несмотря на все... Эта её попытка исправить, это рыдающее "я не хотела" — было уже слишком поздно и неискренне в своей запоздалости. Оно не отменяло недели боли, не отменяло того холодного отчаяния, в котором Вай находилась все эти дни, не отменяло того факта, что Кейтлин могла спокойно подойти и рассказать ей все, предупредить, поговорить об этой проблеме и решить вдвоем, что будет лучше, а что нет. И её собственная, черная, едкая злость, на время отступившая, вернулась с удесятеренной силой, смешавшись с леденящим презрением. — Ах, вот как, — голос стал низким, опасным, почти спокойным на фоне её бушующего внутреннего шторма, — Мамаша запретила. И ты, такая умная, такая самостоятельная, вместо того, чтобы сказать мне о случившемся, избежать тем самым недопонимания с двух сторон, сразу "да, мамочка, конечно, мамочка". А потом еще и рыдаешь тут, как будто не сама все это устроила. Исправить?! — Она засмеялась, и смех этот был сухим, беззвучным и полный яда, — Что исправить? Ты что, не понимаешь? Все без толку! Верх и низ. Масло и вода. И третьего не дано! Ты - свой мир с правилами и порядком. Я - свой, с грязью и борьбой. И никогда эти миры не смешаются. Никогда! Кейтлин, всхлипывая, пыталась что-то сказать, её рука потянулась ввысь в немом, отчаянном жесте зацепиться за руку Вай. — А как же мы?... — Выдохнула она сквозь слезы, и в этом "мы" была вся хрупкость их странной, недолгой связи. Это слово стало последней каплей. Оно звучало как насмешка, как жалкая попытка ухватиться за то, что уже разлетелось в прах. — Масло и вода, — жестко, не оставляя ни проблеска надежды, повторила Вай, — Ничего не выйдет. Никогда. Она смотрела, как эти слова, прямо как ножи, острием вонзаются в и без того разбитое лицо Кейтлин, и видела, как в её глазах гаснет последняя искра — не надежды даже, а просто способности что-либо воспринимать. В этот миг торжества своей жестокой правоты, Вай почувствовала не облегчение, а новую, еще более страшную пустоту. — Просто… Забудь меня, — бросила она напоследок, отстраняясь, чтобы пойти в сторону моста, в сторону своего Зауна, в сторону того мира, где не было места для слез из-за материнских запретов, где боль была проще, потому что она всегда приходила со стороны, а не из предательства того, кому ты начал доверять. Она не оглядывалась, лишь шла под проливным дождем, который смывал с её лица и дождь, и, возможно, какие-то другие следы — собственные слезы. Вай сделала свой выбор, да, жестокий, но окончательный и бесповоротный. Её мир снова разделился на черное и белое, на масло и воду, и в этом мире отныне не было места для хрупкой, испуганной девочки по имени Кейтлин, которая слишком поздно поняла чего стоит, и слишком слаба, чтобы за это постоять.