Summary of feelings

Мир Кейтлин Кирамман, всегда существовавший в четких, геометрически выверенных плоскостях, разделился прямо посредине, с треском, похожим на тот, с каким её зонт упал на мокрый асфальт. Было до и после, а между ними лежала пропасть, заполненная ледяной водой весеннего ливня и хриплым эхом последних слов: "Забудь меня" Она брела домой, механически переставляя ноги, которые казались тяжелыми, будто бы из чугуна. Зонт, раньше служивший для защиты от влаги, теперь бессмысленно болтался в руке девушки, что была слишком обессилена, чтобы укрыться им. Дождь хлестал её по лицу, по рукам, заливаясь под одежду, которая теперь была бесполезным, промокшим насквозь грузом. Вода стекала с её волос мутными ручьями, смешиваясь со слезами мученика, не смея думать прекращаться. Она не вытирала их. Что было толку? Весь мир, казалось, плакал вместе с ней этим холодным, безразличным плачем. Физический холод проникал до костей, заставляя зубы стучать, а тело дрожать крупной, неконтролируемой дрожью. Но внутренний холод был страшнее — это была пустота, абсолютная, всепоглощающая, та самая, от которой она когда-то, казалось, нашла спасение в колючем, но таком живом присутствии Вай. Теперь это спасение само стало источником холода, ядовитым, обжигающим до мозга костей. Мысли в голове Кейтлин не строились в логические цепочки, как было привычно девушке, теперь они были обрывками недавних событий, острыми осколками, которые ранили изнутри. "Забудь" "Масло и вода" "Ничего не выйдет" Её лицо, искаженное болью и яростью под дождем. Собственный крик: "Мне запретили!" Материнский голос, холодный и неумолимый, твердящий о том, что эту связь нужно ослабить. Она сделала все, что от неё требовали, всего лишь послушалась, попыталась отстраниться. И что? Она потеряла все. Не просто связь, а Вай, того единственного человека, который смотрел на неё и видел не Кейтлин Кирамман, не проект, не наследницу, а просто её — девушку, которая боится, которая может нарисовать глупый кекс на гипсе друга, которая нуждается в тихом, прочном присутствии, а не в очередном наставлении. Теперь этот человек ушел, причем с такими словами, которые перечеркивали все, что было между ними, с такой холодной, окончательной ясностью, от которой не оставалось лазеек для надежды. Кроме печали Кейтлин также ощущала и вину, тяжелую, удушающую её собственное горло. Она предала и Вай, поддавшись страху и давлению, и саму себя, свои собственные, едва зародившиеся чувства. Кейт пыталась оправдаться, вывалить свою беспомощность, но это выглядело жалко и позорно. Она дала слабину, показала свою уязвимость, получив в ответ не понимание, а окончательный отказ. Именно в этом была её вина: Кейтлин не смогла быть сильной ни там, в своем мире, ни здесь, на этой хлипкой границе между их мирами. Чем ближе она подходила к поместью Кирамман, тем сильнее сжимался у неё в груди холодный ком страха. Высокие ворота, обычно означавшие безопасность и порядок, сейчас казались входом в ледяную тюрьму. Она боялась заходить. Боялась увидеть мать, того проницательного, аналитического взгляда, который сразу же заметит её состояние: промокшую насквозь, дрожащую, с опухшими от слез глазами... Что она скажет? "Я сделала, как ты велела. И теперь я разбита. Довольна?" Это было бы непозволительно, ничем не значащим предложением, кроме провала по всем статьям. Кейтлин боялась той тишины и пустоты своего безупречного дома, ведь ныне они будут иметь вкус горьких слез, смешанных с дождевой водой и цвет серого, безнадежного неба. Она боялась своей комнаты, где на столе лежали учебники, которые больше не имели смысла, потому что некому было теперь терпеливо, сквозь раздражение, объяснять их кому-то другому. Кейтлин остановилась прямо перед воротами, не в силах сделать последний шаг. Её тело сотрясала дрожь — и от холода, и от сдерживаемых рыданий. Она была абсолютно одна. Солнечный зайчик Джейса не мог прогнать эту тьму. Спокойная мудрость Виктора была бессильна против этой бури. А её якорь только что отрезал канат и уплыл в серую даль, оставив её дрейфовать в открытом, враждебном океане. Девушка стояла под ливнем, мокрая, несчастная, проигравшая, и смотрела на свой дом — на символ всего, что она должна была ценить и защищать. Впервые в жизни этот дом вызывал у неё не чувство защищенности, а леденящий ужас, потому что за его стенами её ждал не покой, а лишь немое подтверждение её самого страшного открытия: иногда правильный, рациональный, одобренный выбор может быть самым разрушительным, а цена за безупречность — это твоя собственная, живая, израненная душа, оставленная истекать кровью под холодным, равнодушным дождем. Когда Кейтлин поборола свой страх, наконец то проходя внутрь поместья, дверь с глухим, влажным стуком закрылась за ней, отсекая рев ливня, хоть и внутренний шторм это не остановило. В прихожей, залитой мягким светом люстры, стояла та самая тишина, которой она боялась, которая теперь звенела эхом последних слов и шумом собственного бешеного сердца. Она была не одна. Кассандра Кирамман возникла из глубины коридора не как призрак, а как неумолимая, материализовавшаяся реальность. Она, казалось, ждала свою дочь, ну, или просто всегда была там, где её ждали меньше всего. Взгляд женщины, острый и аналитический, как скальпель, скользнул по дочери с ног до головы, впитывая каждую деталь: промокшую насквозь, слипшуюся форму, капли воды, стекающие на мраморный пол, бледное, опухшее от слез лицо, глаза, одновременно красные и пустые. Кейтлин замерла на пороге, превратившись в живое воплощение хаоса и неподобающего состояния прямо посреди своего же идеально упорядоченного мира. Весь её страх, все горе, вся внутренняя растерзанность — все это было выставлено напоказ под этим взглядом, который может либо показать свою безжалостность, либо наконец оголить жалость и сочувствие. Внутри Кейтлин все сжалось в тугой, болезненный узел.

Страх осуждения.

Мать увидит слабость, слезы, эту непростительную, детскую беспомощность, и это будет хуже любой плохой оценки. Это будет личным провалом Кейтлин как наследницы, как продукта системы.

Страх разочарования.

Она не просто не справилась с ослаблением связи, а позволила этой связи разорвать её саму на части, после чего вернулась не холодной, собранной победительницей, надзиравшей за своими эмоциями, а разбитой, мокрой, плачущей девочкой. Кейтлин разочаровала, глубоко и окончательно.

Страх вопроса.

Самого простого: "Что случилось?". Что она ответит? Правду? "Я попыталась сделать, как ты велела, и разрушила единственное, что делало этот мир терпимым. И теперь мне больно, и я ненавижу себя, и, возможно, ненавижу тебя тоже, хоть и боюсь в этом признаться". Или соврет? Но она была слишком истощена, чтобы изобретать правдоподобную ложь. Самый глубокий, животный страх — это страх, что мать будет права, что та холодно констатирует: "Я же предупреждала. Видишь, к чему приводят такие связи? К разрушению твоего самообладания, к таким вот… Сценам". И это будет значить, что вся эта боль, все это опустошение не только её вина, но и закономерный, правильный итог, что Вай и вправду была вредоносной, и что, оттолкнув её, Кейтлин поступила правильно, даже если это ощущается как смерть. Кейтлин стояла, и её тело продолжало мелко дрожать, теперь уже не только от холода, а от этого сковывающего ужаса. Вода капала с её одежды на безупречно отполированный пол, оставляя темные, позорные пятна. Она не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни звука, просто была объектом, который вышел из-под контроля и теперь предстал перед своим создателем в самом жалком и неприглядном виде. В этот момент, под этим тяжелым, оценивающим взглядом, горечь и боль внутри девушки достигли такого накала, что перешли в какую-то новую, ледяную стадию. Это уже была не просто грусть, а осознание полного, тотального одиночества. Даже здесь, в своем доме, перед своей матерью, она была одна со своей катастрофой, потому что та, кто стояла перед ней, не могла, а может и не хотела, понять эту боль. Она могла только анализировать её причины и последствия. Все, чего хотела сейчас Кейтлин, так это исчезнуть, взять, да испариться, как лужица от её мокрой одежды на полу, чтобы не видеть этого взгляда, чтобы не слышать неизбежных вопросов или, что еще хуже, красноречивого молчания, чтобы не чувствовать этого разрыва между тем, что она должна была чувствовать, и тем, что она чувствовала на самом деле — унизительную потерю. Она ждала приговора, голоса, движения, абсолютно любого знака, который обрушит на неё последствия её собственного краха, и это ожидание было почти невыносимым, потому что в нем не было спасения, а одна лишь надежда, что боль от внешнего удара заглушит на секунду ту, что разрывала её изнутри. Все замерло. Тишина в прихожей стала не просто отсутствием звука, а густой, звенящей субстанцией, в которой застыли страх, горечь и ожидание удара. Кейтлин видела, как взгляд матери снова скользит по её мокрой, жалкой фигуре, по следам слез, по этой немой исповеди отчаяния, написанной на её лице. Она ждала холодной оценки, критикующего разбора ситуации, безжалостной логики, которая разрубит её боль, как не имеющую смысла. Но произошло нечто иное. Что-то дрогнуло в непроницаемом каменном лице Кассандры, не мышцы, не брови, а что-то более глубже, где в глубине её глаз, всегда таких ясных и отстраненных, пошатнулось и помутнело. В них не появилось слез, не появилось даже явной печали, но в них проступило понимание, глубокое, мгновенное, без нужды в словах. Она увидела не просто неподобающий вид, не нарушение правил, а боль, настоящую, детскую, всесокрушающую боль своей дочери. И это зрелище пробило брешь в самой сердцевине её железной, выстроенной для защиты дочери и клана, брони. Это не было рассудочным выводом, а инстинкт, древний, животный, подавленный годами долга и контроля, но не убитый до конца, инстинкт матери, видящей, как её дитя страдает. Кейтлин, еще не осознав этого изменения интеллектуально, почувствовала его всем своим израненным существом в том, как смягчилась линия губ матери, как исчезла из её позы готовность к отпору, как её взгляд перестал сканировать, а стал принимать эту боль, её саму, такую, какая она есть сейчас — сломленную, мокрую, неидеальную. Все, что оставалось от её гордости, страха и попыток быть сильной, тут же рухнуло в одно мгновение. Не было мыслей и сомнений, только всепоглощающий, физический голод по тому единственному, что могло хоть как-то заткнуть эту черную дыру внутри — по поддержке, по крепким, надежным рукам, которые не оттолкнут, по простой, безусловной любви, которую она так редко позволяла себе искать и почти никогда не получала в нужном виде. Кейтлин бросилась рывком, отчаянным и неловким, спотыкаясь по мокрому полу, тут же врезаясь в мать, обхватив её руками так крепко, как только могла, уткнувшись мокрым, разгоряченным лицом в дорогую, сухую ткань её костюма. Из горла девушки вырвался не крик или слово, а сдавленный, хриплый стон, звук чистой, неприкрытой агонии и бессилия. Кассандра поймала её. Её руки, те самые, что обычно отдавали четкие приказания или поправляли сбившуюся прядь с безупречной холодностью, поднялись и обхватили дочь крепкими и плотными объятиями, не как формальный жест утешения, а с такой силой, будто пытались защитить от всего мира, от всей этой боли, от самой этой ситуации. Одна рука легла на её мокрую спину, другая на затылок, прижимая дочь еще ближе. — Все хорошо, — прозвучал над её ухом голос Кассандры, и он был другим, низким, сдавленным, полным той же самой, с трудом прорывающейся наружу эмоциональной бури, — Все хорошо... Я здесь... Она не спрашивала что случилось, ведь и так знала, ну, или, по крайней мере, понимала суть. В этом простом "я здесь", в этих крепких, не отпускающих объятиях, была вся та поддержка и любовь, в которой Кейтлин отчаянно нуждалась. Кейтлин рыдала, теперь уже не сдерживаясь, не пытаясь быть сильной, её тело сотрясали глубокие, судорожные всхлипы, а руки впивались в спину матери, цепляясь за неё, как за единственный якорь в этом внезапно перевернутом мире. Она чувствовала тепло её тела сквозь мокрую одежду, устойчивость её позы, запах её духов — знакомый, строгий, но сейчас означавший только одно: безопасность. Кассандра не говорила ничего, просто держала дочь, не заботясь о том, что сама же намокает от влажной одежды юной Кирамман. Иногда, её ладонь медленно, почти неуверенно проводила по волосам дочери, а иногда, пальцы слегка сжимались на её теле. Это были неловкие, непривычные жесты утешения, но в них была искренность, которая говорила громче любых слов. Она давала то, что могла — свое присутствие, свою силу, свою немую, но абсолютную защиту в эту минуту полного краха. Для Кейтлин этого было достаточно, скорее, даже больше, чем нужно. В этих объятиях рушилась не только её собственная броня, но и то представление о матери как о бесчувственном стратеге. Оказывалось, под всеми этими слоями долга и контроля все еще тлело то самое, простое материнское пламя, которое может согреть когда больше нечего жечь, и это открытие, смешиваясь с горем от потери Вай, создавало внутри невероятно сложную, болезненную, но и невероятно очищающую бурю. Девушка теряла одно, но, возможно, впервые в жизни обретала нечто другое — реальное, пусть и запоздалое, подтверждение того, что её любят не за достижения и за послушание, а просто потому, что она — её дочь. От этого, как оказалось, в самую черную минуту, могло хватить, чтобы просто выстоять, не утонув окончательно. Рыдания постепенно стихли, превратившись в прерывистые всхлипывания, а потом и в тихую, истощенную дрожь. Кейтлин все еще не отпускала мать, вцепившись в неё, как в спасательный круг, а Кассандра продолжала держать её, не ослабляя объятий. Молчание между ними теперь было другим, не напряженным, а тяжелым, наполненным всем невысказанным. — Пойдем, — просто сказала она, — Здесь холодно. Ты продрогла до костей. Она повела её, все еще держа за плечи, не в гостиную, а в маленькую, уютную утреннюю комнату, которую почти не использовали — там был камин, мягкий диван и несколько полок с книгами, явно не учебными. Кассандра усадила Кейтлин, закутала в тяжелый плед, который тут же нашла в шкафу неподалеку, и только потом села рядом, не выпуская её руки из своей. Долгое время они молчали. Кассандра смотрела на огонь, который сама же и разожгла с непривычной ловкостью, а Кейтлин на их сплетенные руки. Пальцы матери были теплыми и удивительно крепкими. — Я же говорила, — наконец произнесла Кассандра, но не с упреком, а с глубокой, усталой грустью, — Говорила, что это принесет тебе боль. Кейтлин кивнула, не в силах вымолвить слово. Слезы снова навернулись на глаза. — Она… Она сказала, чтобы я забыла её, — прошептала она, — Что мы как масло и вода... Что ничего не выйдет... — Она защищалась, — тихо сказала Кассандра, — Её мир учит бить первым, когда больно. Или отрезать все разом, чтобы не болело потом. Это её способ выживать. Не самый красивый, но… Понятный. Кейтлин смотрела на неё сквозь слезы, удивленная. Она ждала торжествующего "я же предупреждала", а не этого понимания. — Мама… Я не знала, что это будет так больно, — призналась она, и голос её снова задрожал, — Я думала, я смогу просто… Отдалиться. Сделать вид. А оказалось, что внутри все… Рвется... Потому что она… Она была настоящей! И для неё я тоже была… Какой-то настоящей... Не Кейтлин Кирамман... А просто… Мной. Кассандра закрыла глаза на мгновение, как будто эти слова причинили ей физическую боль. — Я знаю, — выдохнула она, — Я видела, как ты менялась рядом с ней. Становилась… Живее... Я испугалась, не за репутацию, не за клан. Я испугалась за тебя, Кейтлин. Потому что чем сильнее ты привяжешься к чему-то из того мира, тем болезненнее будет отрыв. Миры эти… Они действительно как масло и вода, Кейт. Они не смешиваются без огромного, разрушительного усилия. И чаще всего ломается тот, кто слабее. А в этой ситуации… — Она посмотрела на Кейт прямо, и в её глазах была неподдельная мука, — Слабее могла оказаться ты. Потому что ты не умеешь быть жестокой. Не умеешь отрезать и уходить без оглядки. Ты умеешь чувствовать. Глубоко. А это в столкновении с реальностью Зауна - уязвимость. Она помолчала, её пальцы слегка сжали руку дочери. — И это моя вина. — Что? — Что ты так остро нуждаешься в этой простоте. В этом принятии, — Кассандра отвела взгляд в огонь, и её лицо в свете показалось внезапно постаревшим, уставшим от груза осознания, — Я так боялась, что ты вырастешь слабой, что мир сожрет тебя, что ты не справишься с этим бременем. И я… Я перестала давать тебе то, что нужно было тебе больше всего. Не уроки, не дисциплину, а просто… Любовь. Тепло. Безусловное. Как когда ты была маленькой и прибегала ко мне, испуганная грозой. Я отгородила тебя от мира стеной правил, но забыла оставить в стене дверь, через которую к тебе могло бы просочиться простое человеческое тепло. И ты… Ты нашла его там, где я меньше всего ожидала и где оно было опаснее всего. Кейтлин слушала, затаив дыхание. Она никогда не слышала, чтобы мать говорила так, признавая ошибки, говорила о любви не как о долге или обязанности, а как о чем-то, чего не хватало. — Я не хотела, чтобы ты страдала, — продолжила Кассандра, и её голос обрел твердость, но уже другую - не холодную, а полную решимости исправить содеянное, — Я хотела тебя защитить, но защитила не от того. И сейчас я вижу, что главная опасность для тебя не в связях с неподходящими людьми, а в том, что ты, пытаясь быть сильной для всех, забываешь думать о себе. Ты взяла на себя вину за то, что послушалась меня. Ты терзаешься из-за боли, которую причинила той девушке. Но где в этом всем ты, Кейтлин? Твои желания? Твои потребности? Твое счастье? Она повернулась к дочери, и в её глазах горел непривычный огонь. — Да, связи с Зауном опасны, но не потому, что они плохие, а потому, что они непредсказуемы. Они требуют другой, чуждой для нас силы. И я прошу тебя быть осторожной. Но... Я больше не буду требовать от тебя рвать то, что для тебя ценно, потому что я наконец поняла: запрещая тебе чувствовать, я отнимаю у тебя часть жизни. А я не для того растила тебя сильной, чтобы ты жила в полудреме, боясь собственных эмоций. Кейтлин смотрела на неё, и в её сердце что-то переворачивалось. Горечь, обида на мать тут же начала таять, уступая место новому, сложному чувству. Это не было всепрощением в один миг, а скорее пониманием. Она видела перед собой женщину, глубоко уставшую, напуганную за неё, совершившую ошибку из-за этой самой любви, принявшую уродливую, ошибочную форму. — Я… Я прощаю тебя, мама, — прошептала она, и эти слова вышли сами, без обдумывания, — И я… Я понимаю про опасность... И про то, что нужно думать о себе... Просто сейчас мне очень больно и я не знаю, как с этим быть... Кассандра притянула её к себе снова, уже мягче, тут же поцеловав макушку — жест настолько редкий и интимный, что Кейтлин замерла. — Будет больно, — сказала мать тихо, прямо в её волосы, — И это нормально. Ты имеешь право на эту боль. Не прячь её. Не засовывай в дальний угол, как неудобную вещь. Проживи её. А я буду рядом. Уже не как надзиратель, а как мать, которая любит тебя больше всего на свете. Даже если до сегодняшнего дня забывала тебе это показывать правильным образом. В этих словах, в этом обещании, Кейтлин нашла не ответ на свою боль от потери Вай, а опору, от которой можно было оттолкнуться, чтобы не утонуть. Мать не отменяла своих слов об опасности, ведь по-прежнему видела мир четко и трезво. Она всего лишь открыла дверь в свое сердце и признала право дочери на её собственные чувства, даже самые болезненные и неудобные. Это не значило, что завтра все станет хорошо, что боль уйдет, что пропасть между маслом и водой исчезнет. Это, скорее всего, значило, что теперь у Кейтлин наконец то появилось место внутри дома, где можно быть слабой, где её примут, где будут любить не вопреки её боли, а вместе с ней. В этом осознании, сквозь слезы и опустошение, пробился крошечный, хрупкий росток надежды не на то, что все исправится с Вай, а на то, что она, Кейтлин, сможет с этим жить. Возможно, когда-нибудь, девушка станет от этого только сильнее — не за счет запретов и стен, а за счет принятия и этой новой, обретенной в страдании, мудрости, но это будет еще не скоро.

***

Камин потрескивал, отбрасывая теплые, пляшущие тени на стены. Первый шок и слезы постепенно отступали, оставляя после себя тяжелую, но уже не такую острую усталость. Кейтлин сидела, закутанная в плед, уже успевшая переодеться в сухую сменную одежду на время перед походом в ванную, пила горячий чай, который принесла Кассандра. Неловкость еще висела в воздухе, но она была другого свойства — не враждебная, а скорее робкая, как будто обе заново учились общаться на новом, непривычном языке. Кассандра, сняв пиджак и оставшись в строгой, но простой блузке, сидела в кресле напротив, тоже с чашкой. Её поза была все еще прямой, но менее напряженной. — Собаки, наверное, почуяли, что ты вернулась в таком виде, — неожиданно сказала Кейтлин, глядя в огонь. Голос её был тихим, но уже без дрожи, — Одна, наверное, уже под дверью скулит, требуя объяснений за мой потрепанный вид. Уголок губ Кассандры дрогнул. — Она первой примчался в прихожую, когда мы зашли. Увидела лужу и с таким видом посмотрела на меня, будто я лично виновата в том, что её хозяйка промокла. Потом фыркнула и ушла, видимо, в глубокой обиде. Кейтлин слабо улыбнулась. — Она такая. Держит марку. Главный страж порядка после тебя. — После меня? — Кассандра подняла бровь, — Я, по-моему, уже сдала свои полномочия верховного стража где-то между твоими рыданиями и признанием в родительской несостоятельности. — Ничего, — Кейтлин отпила чаю, чувствуя, как тепло разливается по телу, — Они тебя простят. Если ты им за ушком почешешь. Они это обожают, просто стесняются показывать при посторонних. — Посторонних в нашем доме? — Кассандра сделала вид, что оглядывается, — Кого я пропустила? — Ну, я же… — Кейтлин запнулась, но мать мягко её перебила. — Ты не посторонняя, Кейтлин. Ты - центр этого дома. Даже если иногда кажется, что все вертится вокруг расписаний и правил. Без тебя здесь просто… Пусто. Это признание, сказанное так просто, без пафоса, заставило Кейтлин снова почувствовать ком в горле, но на этот раз от чего-то теплого. — Спасибо. Потом Кейтлин, глядя на огонь, заговорила снова, уже на другую тему. — Знаешь, Вай… Она ненавидела эти наши учебники по истории. Говорила, что это скучища и что все можно объяснить проще, что богатые Пилтоверцы наживались на бедных жителей Зауна, те злились и бунтовали, а потом все замяли, чтобы деньги текли дальше. Кассандра задумчиво хмыкнула. — Грубо, но… Не лишено определенной пронзительной простоты. Хотя, конечно, такой подход не оставляет места для нюансов торговых соглашений. — Я ей так и сказала! — Кейтлин неожиданно рассмеялась, и звук был немного хриплым, но живым, — А она в ответ просто положила голову на парту и застонала: "Да замолчи ты со своими факторами, мой мозг кипит!". Она вела себя как щенок, которого заставили выполнять команды по учебнику. — Щенок с розовой гривой и склонностью метать мячи в людей, — сухо добавила Кассандра, но без прежней язвительности, скорее с оттенком любопытства. — Да, — улыбка Кейтлин стала грустнее, — Она была очень… Непосредственной... Когда объясняла что-то свое, про Заун… У неё были схемы, не на бумаге, а в голове. Про "кто сильнее - тот и прав, кто умнее - тот выживает". Она знала это из жизни. — Жизнь - суровый учитель, — констатировала Кассандра, — Он редко ставит оценки отлично. В основном - выжил или не выжил. Кейтлин кивнула. Девушка ловила себя на том, что рассказывает больше, чем планировала, а Кассандра слушала, не перебивая. Она слушала о том, как Вай пыталась вникнуть в математику и злилась на иксы-игреки, предлагая просто посчитать, о том, как она, Кейтлин, впервые за долгое время просто смеялась над глупыми сплетнями про одноклассников, о том чувстве легкости, которое было таким редким гостем в её мире. — Она говорила, что нашла во мне тихую победу, — наконец выдохнула Кейтлин, — Что разбираться в чем-то сложном - это кайф, как после решения хорошей задачи, а не как после драки. — Это комплимент с её стороны. Высшей пробы. — Да, — Кейтлин опустила глаза в свою чашку, — И теперь я понимаю, что, наверное, и она для меня была такой же тихой победой... Возможностью просто быть. Не самой умной, не самой собранной, просто собой... Она замолчала, чувствуя, как грусть снова накатывает. — Жаль, что масло и вода, — тихо добавила она. Кассандра вздохнула. — Возможно. Но иногда… Очень редко… Масло и вода могут создать эмульсию. Временную, нестабильную, но существующую. При наличии нужного агента и постоянного взбалтывания, — Кассандра посмотрела на дочь, — Ты была для неё таким агентом. А она для тебя. Вы взбалтывали миры друг друга. И это, как ты сама понимаешь, процесс болезненный для обеих сторон. — Ты говоришь, как ученый, — слабо улыбнулась Кейтлин. — Я и есть ученый. В области управления, дипломатии и… Воспитания, как выясняется, с переменным успехом, — парировала Кассандра, и в её глазах мелькнула искорка редкого, сухого юмора, — Но даже ученый может признать, что не все явления вписываются в чистые формулы. Некоторые оставляют осадок, воспоминания, опыт. — Горький опыт, — прошептала Кейтлин. — Самый ценный, — возразила мать, — Сладкий опыт ничему не учит. Он только портит характер, — она отпила чаю, — Ты узнала, что можешь чувствовать так сильно, что можешь быть важной для кого-то за пределами нашего круга, что твое упорядоченное сознание может выдержать вторжение хаоса и не рассыпаться. И, что самое главное, — женщина сделала паузу, — ты узнала, что можешь прийти ко мне. Даже в самом неподобающем виде и не быть отвергнутой. Кейтлин смотрела на неё, и в её глазах снова появились слезы. — Это самое главное? — Для меня - да, — просто ответила Кассандра, — Все остальное - боль, ошибки, даже эта потеря - пройдет или изменится. А знание того, что у тебя есть тыл оно остается и дает силу пережить все остальное. Она поставила чашку и встала. — А теперь тебе нужно принять горячую ванну, прежде чем ты простудишься всерьез. А я пойду разбираться с двумя упрямыми доберманами, которые, я уверена, уже снесли дверь в твою комнату в поисках пропавшей хозяйки, — женщина протянула руку, чтобы помочь Кейтлин встать, — И, Кейтлин? — Да, мама? — Завтра… Мы можем пойти в тир. Просто так, без соревнований. Если захочешь. Иногда нужно просто пострелять в тишине, чтобы мысли уложились. Это было предложение, вовсе не приказ, не план, а самая обыкновенная и просто возможность. В ней было больше тепла и понимания, чем во всех прежних безупречно составленных расписаниях. Кейтлин взяла её руку и кивнула. — Да. Я бы хотела. Когда они выходили из комнаты, девушка впервые за долгое время не чувствовала тяжести невидимого плаща ожиданий на своих плечах. Была только усталость, грусть и это новое, хрупкое, но невероятно прочное чувство: что бы ни случилось дальше, она не останется с этим одна. Это, возможно, и была самая важная тихая победа из всех. Победа не над кем-то, а над самой страшной из своих проблем — над одиночеством в самом центре собственной, казалось бы, идеальной жизни.