Summary of feelings

Весенний пляж Пилтовера в будний день был почти пустынен. Это не то место, куда стремятся загорать или купаться — вода в заливе еще была ледяной, а солнце, хотя и светило ярко, не успело прогреть крупный песок. Сюда приходили за другим, а именно, пространством и тишиной, нарушаемой лишь мерным шумом прибоя и криками чаек. Виктор сидел на самом песке, не на скамейке или пирсе, как это сделал бы человек, боявшийся испачкаться. Его костыль лежал рядом, прямо возле собственных ног. Он дошел сюда, преодолев долгий и неудобный путь, просто потому что сегодня не мог вынести стен своей комнаты и шумных, бессмысленных коридоров школы. Здесь дышалось легче, воздух пах солью, водорослями и свободой, которой он никогда не мог коснуться в полной мере. Парень поджал здоровую ногу к собственному телу, а другую, вытянул перед собой. Песок был прохладным и влажным, но через ткань брюк это ощущение было более чем приятным для него. Он просто смотрел на бесконечную, серо-голубую гладь воды, уходящую к туманному горизонту, на чаек, которые с яростными криками дрались за какую-то добычу у кромки волн, на редкие фигуры вдали — рыбака, собаку, бегущую за палкой. Его лицо, обычно такое сосредоточенное или отстраненное, сейчас было просто усталым и глубоко печальным. Сегодня мысли не были острыми или аналитическими, а наоборот, текли медленно, как те самые волны, накатывая и откатывая, принося с собой один и тот же груз. Виктор думал о костыле, о том, как дерево и металл стали продолжением его тела, его самым верным и самым ненавистным спутником, а затем, о том, как каждый шаг отдается не только в мышцах, но и где-то глубоко внутри, в душе, напоминая об отличии. Парень не чувствовал себя жалким, все же, жалость он не любил, но он чувствовал ограниченность, как будто его мир был меньше, медленнее, тяжелее мира всех этих бегущих по пляжу людей или даже таких, как Джейс, чья энергия казалась неиссякаемой. "Смогу ли я дожить до средних лет?" Мысль пришла не как паническая атака, а как спокойный, даже немного холодный вопрос, который он задавал себе все чаще и чаще, несмотря на свою юность. Это не был страх смерти как таковой, Виктор верил, что смерть была просто прекращением функций, логическим завершением. Его пугало другое — перспектива прожить долгую жизнь в этой ограниченности, в вечной зависимости от лекарств, врачей, от этого проклятого костыля, а также в вечной борьбе не за что-то великое, а просто за базовую норму — дойти, подняться, не упасть. Мысль о том, что все его мечты о сложных механизмах и решении великих задач могут так и остаться мечтами, похороненными под грузом собственного хрупкого тела, была удушающей. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Они были тонкими, хрупкими, немного напряженными от постоянной работы с инструментами. Это были руки, которые могли собрать сложную схему, починить микрочип, но тем не менее, не могли без посторонней помощи поднять его собственное тело. Абсурдный, горький парадокс. Виктор думал о людях и о том, как легко они сходятся, смеются, общаются, как Джейс мог за пять минут найти общий язык с кем угодно, а ему, инвалиду, даже простой разговор давался с трудом. Не потому что он был глуп или необщителен со всеми, кто хоть раз пытался заговорить с ним, а потому что между ним и миром всегда стоял этот барьер, состоящий из его тишины, хромоты и ухода в себя. Этот барьер окружающие сразу воспринимали как высокомерие или странность, не желая даже думать о том, чтобы подойти ближе. Безусловно, парень видел, как на него смотрят: мимоходом, с любопытством, легкой неловкостью, а иногда и вовсе с брезгливостью. Из-за этого он научился отвечать на эти взгляды своим собственным, ледяным и отстраненным взором, строя стену еще выше, тем самым ограждая себя от любой возможной опасности, представленной обществом. Только с Джейсом… С ним было по-другому. Тот смотрел сквозь костыль и странности, видя ум и интерес, и в этом было что-то невероятно ценное для Виктора. Но даже эта дружба, если это можно было так назвать, была хрупкой, редкой, как эти солнечные дни ранней весной. Виктор боялся, что однажды и она иссякнет, потому что быть другом калеке — занятие для такого солнечного, социального человека, как Талис, должно быть утомительным. Парень вздохнул, его дыхание затерялось в шуме ветра с моря. Взяв горсть песка, Виктор пересыпал его из ладони в ладонь. Каждая песчинка была такой же, как он, крошечным, незначительным миром. Его собственная незначительность в грандиозной схеме вещей не пугала, скорее успокаивала, и если он всего лишь песчинка, то его боль, страхи и его ограничения, которые он приравнивал к концу своего существования — тоже лишь крошечная частица всеобщего хаоса. Солнце почти коснулось линии горизонта, растягиваясь в жидкое, апельсиновое пятно, когда сзади, по мягкому песку, донесся знакомый, чуть запыхавшийся звук шагов, не таких уж легких на рыхлой поверхности. Виктор не обернулся, уже прекрасно зная, кто это. Он сам сказал Джейсу короткое, сухое предложение пару часов назад: "Пляж северный. Если будет время — приходи. Тишина приемлемая." И вот, время, видимо, нашлось. Джейс опустился на песок рядом с ним, не церемонясь, сбросив с плеча спортивную сумку. Парень был в лейкой ветровке, но казалось, его внутреннее солнце генерировало достаточно тепла, чтобы не замечать вечерней прохлады. — Нашел тебя, отшельник, — раздался чуть запыхавшийся, но по-прежнему бодрый голос Джейса, — Чуть не прошел мимо. Думал, булыжник какой-то философский. Оказалось, это ты. — Я излучаю особую ауру интеллектуальной тяжести, — не поворачивая головы, парировал Виктор. Его голос был ровным, но в нем не было прежней ледяной отстраненности, лишь легкая, почти неощутимая усталость, — Она отпугивает всех, кроме особо настырных экземпляров с пониженной чувствительностью к сарказму. — Точно! — Джейс фыркнул, разуваясь и зарывая босые ноги в прохладный песок, — У меня к нему иммунитет выработался. Как к твоим формулам на физике. Сидишь тут, один, как… — Он запнулся, ища сравнение. — Как человек, который попросил тебя прийти, если будет время, и теперь наслаждается исполнением своей просьбы, — закончил за него Виктор, — Время нашлось, как я вижу. Несмотря на очарование баскетбольного мяча или очередного гениального прототипа. — Мяч сегодня отдыхает, — махнул рукой Джейс, усаживаясь поудобнее, — А прототип… Он меня пока не хочет. Взбунтовался, сволочь. Решил, что лучше сгорит красиво, чем будет работать как надо. Пришлось дать ему время на размышления. — Похвальная самодисциплина у железа. Перенимает у хозяина, — заметил Виктор, и уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Ой, да иди ты, — Джейс толкнул его плечом, легко, по-дружески, — А ты чего тут? Места в библиотеке закончились? Или просто вид этой серой массы, — он кивнул на море, — навевает тебе вдохновение для новых изощренных способов довести нашего учителя математики до белого каления? — Концентрация соли в воздухе положительно влияет на проводимость нейронных связей, — невозмутимо ответил Виктор, будто бы скрывая истинную причину, по которой он решил побыть здесь, да еще и пригласить Талиса составить компанию, — А созерцание безграничности… Наводит на мысли о тщетности попыток объяснить тебе основы термодинамики. — Ну вот, опять за свое! — Засмеялся Джейс, но не обиделся, кажется, он привык к их ритму общения, — Ладно, ладно, признаю, может, я и не буду следующим гениальным ученым, но зато я могу вот это… — Он наклонился, быстрым движением руки что-то выкопал из песка и швырнул плоский камешек в сторону воды. Тот трижды отскочил от поверхности, прежде чем утонуть. — Впечатляюще, — сухо прокомментировал Виктор, — Практическое применение закона сохранения импульса в развлекательных целях. Ты определенно нашел свое призвание. — Ага, а твое призвание - сидеть и критиковать, — парировал Джейс, но беззлобно. Он помолчал, наблюдая, как последние лучи солнца играют на гребнях небольших волн, — Серьезно, все в порядке? Редко ты зовешь куда-то просто посидеть. Виктор не ответил сразу, опустив глаза ниже, прямо на собственные ноги. — Все в порядке - понятие относительное, — наконец произнес он, — Соотношение внешнего спокойствия к внутреннему хаосу сегодня находится в приемлемых, хотя и неидеальных, пределах. Просто… Требовалась смена обстановки. А ты, как известно, являешься приемлемым, хотя и шумным, элементом большинства обстановок. — Приемлемым элементом, — повторил Джейс, хмыкнув, — Прямо сертификат качества получил. Рад стараться. Они снова замолчали. Тишина между ними была не неловкой, а удобной, наполненной лишь шумом прибоя и далекими криками чаек. Джейс не лез с расспросами, он просто был рядом, и в этой простой, ненавязчивой поддержке была очередная ценность для Виктора. — Смотри-ка, — вдруг сказал Джейс, указывая куда-то вдаль, где над водой кружила стайка птиц, — Вон те, похоже, рыбу ловят. Настоящая воздушная атака. Представляешь, какая у них там тактика? Должен быть план, команда. — Скорее всего, это просто стадный инстинкт, усиленный голодом и базовыми навыками охоты, — отозвался Виктор, в его голосе не было убийственного сарказма, один лишь интерес, — Хотя, если экстраполировать… Да, можно смоделировать оптимальные углы пикирования для минимизации сопротивления воздуха при максимальной точности. При условии, конечно, что рыба не совершает маневров уклонения. — Вот видишь! — оживился Джейс, — Ты бы им схему нарисовал. Они б всех обловили. Стали бы королями этого пляжа. — Сомневаюсь, что чайки оценят тонкости инженерной графики. Их больше интересует непосредственный результат. Прямо как и некоторых других наших знакомых... — Это про Вай, да? — ухмыльнулся Джейс, — Она бы твой план оценила. Сказала бы: "Ну наконец-то от этой умной головы какой-то толк", и тут же попробовала бы его применить. Скорее всего, на ком-нибудь из наших одноклассников. На лице Виктора мелькнула тень чего-то вроде слабой усмешки. — Вероятность высока. Её подход к решению проблем отличается своеобразной и прямолинейной элегантностью. Они снова смолкли, каждый погрузившись в свои мысли. Джейс начал строить замок из песка, нелепый и кривой, явно не претендуя на звание архитектора. Виктор наблюдал за этим процессом с видом ученого, изучающего примитивную, но любопытную цивилизацию. — Знаешь, — неожиданно произнес Джейс, не отрываясь от своего творения, — Иногда и правда здорово просто вот так сидеть и ничего не делать. Не бежать, не изобретать, не пытаться что-то кому-то доказать... — Редкое для тебя состояние. Но, соглашусь, его терапевтический эффект недооценен. Особенно для гиперактивных систем. — Вот именно! — Джейс бросил в него щепоткой песка, но промахнулся, — А ты… Ты в этом мастер, просто сидеть и смотреть. Иногда кажется, ты больше видишь, чем все мы, носящиеся как угорелые. Виктор не ответил, просто кивнул, принимая комплимент в той странной, перевернутой форме, в которой он был сделан. В этот момент, глядя на убогий песчаный замок Джейса и на бескрайнее, темнеющее море, он почувствовал, как та тяжелая, фоновая грусть, что грызла его до этого, немного отступила, став тише. Сейчас он был не один со своими мыслями о конечности и ограничениях, а вместе с тем, кто своим простым и шумным присутствием напоминал, что мир состоит не только из вопросов без ответов и тихой печали, но и из плохо сложенных песчаных замков, дурацких шуток и этого странного, ненавязчивого комфорта, который возникает, когда тебя просто принимают со всем твоим сарказмом, твоей хромотой и твоими молчаливыми приглашениями "просто посидеть".

***

Прошло какое-то время, солнце почти полностью опустилось, создавая последние оранжевые блики на спокойной поверхности воды. Шум прибоя стал глуше, будто море готовилось ко сну. Песчаный замок Джейса, бесформенный и абсурдный, был почти готов, если можно было назвать готовностью груду мокрого песка с торчащей палкой в виде флага. Слова о том, чтобы просто сидеть, повисли в воздухе, и тишина, последовавшая за ними, была уже другой — более глубокой и доверительной. Может, это было сочетание усталости, вечернего умиротворения и этого редкого, ненавязчивого присутствия рядом, что заставило стену, всегда стоявшую вокруг Виктора, дать едва заметную трещину. Он не смотрел на Джейса, его взгляд был прикован к линии горизонта, где последняя полоска света медленно тонула в темной воде. Его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал неожиданно тихо и ровно, без привычной иронии или отстраненности. Он был просто голосом, произносящим вслух то, что годами копилось и тлело внутри, под слоями сарказма и молчания. — Знаешь, Талис, иногда я думаю, что не доживу и до средних лет. Парень сказал это спокойно, как констатацию факта, как будто обсуждал погодные условия или вероятность успеха своего нового эксперимента. Не было пафоса, не было истерики, звучала одна лишь леденящая, откровенная простота, заставляющая сжиматься на месте. Джейс замер, его рука, собиравшаяся долепить еще одну башню, остановилась на полпути. Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на Виктора. На обычно оживленном лице Джейса не было ни шока, ни паники, только полное, сосредоточенное внимание, от которого не хотелось перебивать и пытаться тут же возразить пустыми утешениями. — Это не панический страх смерти как таковой, — продолжил Виктор, его пальцы медленно перебирали горсть песка, как четки, — Смерть - это логическое завершение биологических процессов. Её неизбежность меня не удивляет. Пугает… Сценарий. Долгая жизнь в качестве этой самой биологической системы с хроническим сбоем. Вечная зависимость от врачей, лекарств, костылей, лифтов, пандусов… От снисходительных взглядов и необходимости планировать каждый шаг, заранее думая, смогу ли я туда подняться, хватит ли сил дойти, не станет ли сегодняшняя боль слишком сильной, чтобы выносить её и притворяться, что все в порядке. Он замолчал, давая словам раствориться в шуме волн, а участившемуся дыханию продыху от внезапной исповеди. — Я вижу, как все живут. Они бегут, прыгают, тратят энергию на глупости, на эмоции, на простые, бессмысленные радости. А я… Я должен тратить её на то, чтобы просто существовать. Чтобы поддерживать эту хрупкую, ненадежную конструкцию на плаву. И когда я смотрю на свои мечты - на эти бессмысленные и никому не нужные кроме меня чертежи, формулы, идеи механизмов, которые могли бы что-то изменить, то мне кажется, что они такие же хрупкие и безнадежные. Что у меня просто не хватит на них времени, не хватит базовых сил, что они так и останутся рисунками на бумаге или в моей голове, пока эта система окончательно не даст сбой. Виктор наконец перевел взгляд на Джейса, его глаза в полумраке казались темными и очень усталыми от своей жизни. — И люди… — Голос Виктора дрогнул, впервые за весь вечер, от чего он тут же сжал песок в кулаке, — Люди - это отдельная сложная система, которую я так и не научился корректно обрабатывать. Я вижу, как легко это дается тебе. Как ты можешь подойти к кому угодно и просто взять, да заговорить. Как между вами нет этой стены, а у меня она есть всегда. Она сделана не только из моего молчания или колкостей, но и из этого, — парень слегка толкнул костыль, лежащий рядом, — Из их взглядов. Из этой неловкости, которую я чувствую, когда кто-то не знает, предложить ли помощь, или сделать вид, что не заметил маленького мальчика инвалида, мелькающего перед его глазами. Из этого постоянного страха быть обузой для человека. Из утомительной необходимости постоянно доказывать, что за этой хромотой и тишиной все-таки есть человек, отдельная личность, имеющая право любить, ценить и веселиться, а не просто странный калека-ботаник, которого можно либо проигнорировать, либо жалеть всем своим видом, донимая вопросами "мальчик, а тебе нужно помочь? Ты справишься здесь? Давай я помогу тебе подняться по лестнице, тяжело ведь.". Он выдохнул, это был не просто выдох, а долгий, сдавленный, усталый стон, вырывавшийся из самых глубин, будто тело наконец-то позволило себе выпустить воздух, который оно годами удерживало в качестве последней опоры. Вместе с этим воздухом, казалось, выходило нечто большее — невидимый, но невероятно тяжелый груз, спрессованный из страхов, сомнений и той тихой, невыносимой печали, что он годами хранил в самых потаенных, тщательно замурованных уголках своей души. Он сбросил его. Прямо здесь, на холодном песке. Перед Джейсом Талисом... Единственным близким человеком, которому он вообще мог доверить подобный груз, осевший на него при рождении. А были ли эти самые близкие люди, которым он не смел высказать все это раньше? В строгом, аналитическом смысле слова близкие — нет, не было таких. Виктор долго и мучительно анализировал это понятие, разбирая его на составляющие: доверие, эмоциональная доступность, взаимность, безусловное принятие. В конечном итоге, он приходил к выводу, что по этим параметрам его жизнь была абсолютно пуста и одинока. Заунский район, в котором он жил, а также прилегавший к шахтерским выработкам, был миром залитым вечными сумерками. Воздух здесь был густым, словно бульон, и пах не озоном после дождя, а едкой гарью, кислотными испарениями с заводов и мельчайшей, не выводимой угольной пылью, которая въедалась в стены, одежду и легкие. Свет, если он и пробивался с верхнего яруса Пилтовера, был бледным и милостивым лишь на несколько часов в день, освещая унылые, серые фасады домов, нависающих друг над другом, словно готовые обрушиться. Семья Виктора была не просто бедной, а частью гигантского, изношенного механизма Зауна, где люди были расходным материалом. Отец, сутулый и вечно кашляющий мужчина, что был на вид старше своего возраста, работал в шахте на самой опасной глубине, где рудничный газ и обвалы были обычным делом, а мать, женщина с потухшими от усталости глазами, трудилась на сортировке руды, её пальцы всегда были в мелких порезах и покрыты темным налетом. Они любили его, но их любовь была окрашена в траурные тона обреченности и вины. Его родители видели в бледном лице сына и больших, умных глазах одновременно свою надежду и свое проклятье — дитя, которое, возможно, умнее их всех, но которое они не смогли защитить даже от воздуха, которым он дышал. Отец, возвращаясь с вахты, покрытый черной пылью и смертельной усталостью, иногда молча клал ему на стол какую-нибудь сломанную, выброшенную шестеренку или странный болт, найденный в забое. Это был его язык любви — язык вещей, механизмов, которые были понятнее слов. Мать выражала заботу в еде, в том, чтобы его одежда была хоть чуть чище, чем у других, в тихих, бессмысленных поглаживаниях по голове, когда он утыкался в книги. Но они не могли быть ему друзьями, между ними лежала пропасть опыта, боли и молчаливого согласия с тем, что судьба их сына, скорее всего, будет короткой и трудной. Они боялись его хрупкости, боялись сделать больно, и потому держались на расстоянии, создавая вокруг него вакуум тихой, безнадежной опеки. Физические недостатки Виктора проявились рано. Сначала показали себя слабые легкие, не выдержавшие ядовитого коктейля Заунской атмосферы — они мучили его с самого детства хрипами и одышкой. Но главным крестом стала хромота, нога, возможно, поврежденная еще во внутриутробном периоде из-за отравленного организма матери или проявившая врожденный дефект, не развивалась правильно. Она была слабее, тоньше, и каждый шаг, сначала неуверенный, а затем сопровождаемый костылем, давался с болью и невероятным усилием. Врачи, к которым водили его раз в несколько лет, когда накапливалась хоть какая-то сумма, лишь разводили руками. Диагнозы звучали туманно и страшно: "хроническая дегенерация связочного аппарата на фоне системной интоксикации", "прогрессирующая мышечная атрофия неясной этиологии"... А однажды, самый старый и самый циничный из них, глядя на снимки и анализы крови, пропитанные тяжелыми металлами, тихо сказал родителям на выходе, чтобы они не питали иллюзий о глубокой старости. Продолжительность жизни в таких условиях редко переваливала за средний возраст, а его организм, по словам врача, был изношен, как у старика, уже в пятнадцать лет. Помимо семьи у него были одноклассники, море безразличных или любопытствующих лиц. Для них он был тем странным Виктором, калекой-ботаником, тихой, неудобной аномалией в их ярком, шумном мире. С ними он выстроил самую высокую и прочную стену, состоящую из сарказма, интеллектуального превосходства и демонстративного отчуждения. Подойти к нему было все равно что подойти к ежу — можно было уколоться, причем очень даже сильно. Так он защищал свое хрупкое внутреннее пространство. Ведь как можно доверить свою боль тем, кто смотрит на тебя как на диковинку? Так что, нет. У Виктора не было таких людей. У него не было того, перед кем можно было бы разжать кулаки и показать, что внутри не стальные шестеренки холодного ума, а клубок окровавленных, живых нервов, усталости и дикого, животного страха. У него не было плеча, на которое можно было бы упасть, не боясь, что тебя оттолкнут, не поймут или, что самое страшное, пожалеют тем унизительным, снисходительным образом, после которого уже невозможно смотреть человеку в глаза. До сегодняшнего дня. До этого вечера на холодном весеннем пляже. До Джейса Талиса с его нелепыми песочными замками, неумолкающей болтовней и этим странным, ненавязчивым, но упрямым присутствием. Джейс не вломился в его крепость силой, он даже не пытался брать штурмом стены. Парень каким-то непостижимым образом оказался внутри, даже не спросив разрешения, просто потому что был… Собой... Солнечным, шумным, искренним и абсолютно лишенным того самого, ядовитого, жалостливого сочувствия, которого так боялся Виктор. Теперь, выдохнув этот груз, Виктор сидел, чувствуя невероятную, почти головокружительную пустоту на месте той давящей тяжести. Было страшно и стыдно за эту внезапную слабость, за эту эмоциональную наготу. Но, к счастью, сквозь страх и стыд пробивалось другое чувство — освобождение. Виктор сказал. Он высказал самые темные мысли вслух. Его мир не рухнул. Его не отвергли. Рядом сидел Джейс и просто слушал, а потом ответил не пустыми утешениями, а словами, которые признавали его боль, но при этом видели в нем не жертву, а человека. Друга. — Я ношу эту маску отчуждения и сарказма, потому что так проще, можно сказать, что это мой своеобразный щит. Но за ним… — Виктор запнулся, подбирая слова, которые давались ему сложнее любых формул, — За ним иногда бывает очень одиноко. И я… Я хочу, чтобы было иначе. Хочу, чтобы общения и друзей у меня было куда больше. Чтобы было… Проще... Чтобы кто-то хотел разгадывать меня не как загадку, а просто как обычного человека... Не из жалости, а просто потому что я есть! И мне есть что сказать, пусть и не всегда приятными словами! Он закончил и опустил голову, словно стыдясь этой внезапной, шокирующей откровенности. Виктор вывернул наизнанку свою душу перед этим солнечным, беззаботным парнем, и теперь ждал, сам не знал чего. Смеха? Непонимания? Неловкого молчания? Но Джейс не стремился смеяться, лишь долго молчал, просто глядя на Виктора, а потом на море, на темнеющий небосвод. Когда он наконец заговорил, его голос был непривычно тихим и серьезным. — Слушай, Вик. Я… Я правда не знаю, что сказать. Я не могу пообещать, что все будет легко, или что твои страхи не имеют оснований. Безусловно, они имеют, всегда буду иметь, ведь таковы мы, люди... Жизнь - штука несправедливая, и с этим, блин, ничего не поделаешь, даже если ты будешь всемогущим существом, которому, казалось бы, не страшны никакие болезни, отклонения и в целом любые людские беды. Все равно найдется то, что заставит тебя сильно уколоться, почувствовать себя плохо или каким-то не таким, как все люди. Парень повернулся к одноклассницу, и в его глазах, обычно таких веселых, горел какой-то новый, взрослый огонь. — Но я точно знаю одно. Ты - не обуза, никогда таким не был и не будешь ни для меня, ни для тех, кто потрудится разглядеть тебя, твое сердце и твой чертов сарказм, который порой даже я не могу понять, шутка это или правда. Да, тебе сложнее из-за своих "странностей", как считают большинство в обществе. Да, тебе приходится тратить силы на то, на что мы их даже не замечаем. Но черт возьми, Виктор… — Он ткнул пальцем в его сторону, — Посмотри на себя! Ты, с твоими "нехватками сил", делаешь такие вещи головой, до которых мне, со всеми моими здоровыми ногами, никогда не дотянуться и ни за что не сделать это! Ты мыслишь такими категориями, о которых большинство даже не подозревает! Ты не песчинка, ты… Ты как этот песчаный замок! Джейс указал на свое бесформенное творение. — Да, он кривой, да, его смоет первая же большая волна, что гораздо больше и сильнее его самого. Но я его построил потому что захотел сделать это, и пока он стоит, он все также является замком, со своей башней и флагом. А твои идеи, твои чертежи… Они не умрут в твоей голове. Ты их вытащишь, потому что ты - Виктор. Тот самый, который может рассчитать траекторию полета чайки, но при этом согласился прийти сюда, на холодный пляж, потому что хотел просто посидеть со мной. Джейс глубоко вдохнул. — И насчет людей… Маски, стены, взгляды… Я не буду врать и говорить, что все сразу станут тебя понимать. Они не станут, ведь мир полон идиотов, которым попросту лень делать такое, у которых нет желания даже посмотреть на таких людей как ты. Но мир также полон и не только идиотами, тебе просто нужно давать людям шанс. Не всем, конечно же, но некоторым, как ты дал его мне. Я не разгадал тебя до конца, да я, наверное, и не смогу, но мне интересно пытаться, потому что за всеми этими "приемлемыми элементами обстановки" и "интеллектуальной тяжестью" мне нравится тот человек, который сидит рядом со мной, который рисует схемы на запотевшем стекле и знает, как заставить сгоревший прототип работать... Который, даже боясь, что не доживет, все равно строит планы на то, как сможет улучшить мир... Он протянул руку и легонько, совсем по-дружески, ткнул Виктора в плечо. — Так что, хватит уже хоронить себя раньше времени, хотя бы для того, чтобы я не зазнавался, и чтобы было кому нарисовать план воздушной атаки для чаек. Договорились? Виктор сидел, не двигаясь, его лицо было неразличимо. Он смотрел то на Джейса, то на свой костыль, то на море, будто бы не зная куда деться взгляду. Внутри него бушевала буря из стыда, облегчения, неловкости и чего-то теплого, чему он не мог сразу подобрать название, что однозначно было гораздо большим, чем обычная благодарность и тепло по отношению к другу, скорее, как к единственному человеку, что проявил к нему настолько яркую и открытую доброту. — Твой замок, Талис, архитектурная катастрофа... Его эстетическая ценность стремится к абсолютному нулю... — Зато стоит! — Парировал Джейс, его широкая улыбка снова озарила темнеющий пляж. — Пока не стоит, — поправил Виктор, но углы его губ дрогнули в слабом, почти незаметном, но совершенно искреннем подобии улыбки, — Спасибо тебе. За… За то, что пришел... И за то, что являешься настолько настырным экземпляром, что пробиваешься даже сквозь самый плотный сарказм. — Всегда пожалуйста, гений. Шум прибоя убаюкивал, смывая остатки тяжелых мыслей, как волны смывали следы на песке. Теперь в этой тишине не было одиночества, лишь спокойное принятие, общее для них двоих пространство, где можно было быть без масок и без необходимости что-то доказывать или объяснять. Джейс вдруг поднял руку, вытянув вперед мизинец. Его лицо было серьезным, а в глазах светилась та самая, детская и в то же время невероятно искренняя, решимость. — Друзья навсегда? Виктор смотрел на этот протянутый мизинец, на этот простой, почти первобытный жест, означавший что-то грандиознее, чем любые клятвы или сложные договоры. В его собственном, всегда аналитическом уме пронеслась мысль о ненадежности таких обещаний, об относительности понятия навсегда, о том, что жизнь непредсказуема и может разлучить их или подкинуть настолько неприятные моменты, от которых такая клятва будет казаться лишь кнутом, бьющим в самое сердце. Но все эти мысли разбились о теплое, упрямое сияние в глазах Джейса и о то странное, хрупкое и крепкое одновременно, чувство, что наполнило грудь Виктора после той тяжелой исповеди. Парень не стал отвечать словами сразу. Уголки его губ дрогнули в той самой, редкой и настоящей улыбке, которая медленно, как восход, озарила его обычно строгое юношеское лицо. Виктор поднял свою руку и обвил своим мизинцем палец Джейса. — Клянусь, — произнес Виктор тихо, но очень четко, глядя прямо в глаза другу, — временем, потраченным на объяснение мне очевидного. Клянусь сгоревшими прототипами и кривыми песчаными замками. Клянусь сопротивлением воздуха и законом сохранения импульса в прыгающем камешке. Клянусь… Просто тем, что ты - вот здесь и сейчас со мной. Голос парня не дрожал, как если бы он сам вдруг поверил в нерушимость этой детской глупости. На удивление, в нем звучала твердая, как сталь, и теплая, как этот вечерний песок, уверенность. Это была не детская клятва, а осознанный выбор, принятый со всей серьезностью, на которую только был способен его сложный, ранимый и невероятно сильный ум. Джейс не засмеялся и не пошутил, лишь крепче сцепил мизинец своего друга и кивнул в знак принятия его клятвы. — И я клянусь, — ответил он так же серьезно, — будущими победами, проигранными матчами, надоедливой болтовней и тем, что я всегда буду приходить, если ты вдруг предложишь мне просто посидеть вместе где-нибудь подальше от других. Даже если для этого придется преодолеть гору из формул и сарказма. Они еще мгновение сидели так, связанные этим немым, детским и в то же время самым взрослым обещанием. Потом Джейс аккуратно разъединил пальцы и встал. — Ладно, теперь точно пора, пока нас не смыло приливом вместе с моим архитектурным наследием. Он протянул руку, и Виктор, уже без тени сомнения, взялся за неё, чтобы подняться. Когда он оперся на костыль, ощущая привычную тяжесть, она почему-то казалась уже не такой удушающей, потому что на другом плече, пусть и не физически, теперь лежала другая тяжесть — светлая, согревающая, прямо как обещание, запечатанное мизинцами, сцепленными на пустынном пляже. Друзья. Навсегда. Каким бы ни было это "навсегда" — оно начиналось здесь и сейчас, и для Виктора этого было достаточно.