Summary of feelings

Два года — это не так много, если мерить календарными листами, но бесконечно много, если мерить изменениями, которые происходят внутри человека, перекраивая его изнанку, заставляя срастаться старые раны и открываться новые, еще более глубокие. Вай не стала исключением из этого правила взросления, хотя, наверное, сама бы сказала, что просто научилась лучше прятать то, что болит, и громче кричать о том, что ей безразлично. В шестнадцать лет она выглядела старше своих сверстников из Пилтоверской школы, но не лицом, ведь черты её лица, хоть и заострившиеся, потерявшие последние остатки подростковой мягкости, все еще хранили ту самую, Заунскую породу, которую не скрыть никакими дорогими кремами или безупречными прическами. Старше её делала усталость, поселившаяся в складках возле рта и в том тяжелом, исподлобья взгляде, которым она встречала почти каждого, кто осмеливался нарушить границы её личного пространства. Розовые волосы, когда-то вызывающе-яркие, как неоновая вывеска над злачным заведением в Зауне, теперь были темнее, ближе к цвету засохшей крови, и казалось, что Вай намеренно позволяла волосам выглядеть неухоженно, почти растрепано, не заботясь о поддержании имиджа. Это безразличие было обманчивым, как и многое в девушке, ведь у неё теперь были другие приоритеты и способы самовыражения, не требующие ежедневной битвы с расческой и лаком для волос. Тело Вай, и без того крепкое и жилистое, за два года изменилось еще сильнее. Регулярные тренировки в подвале "Последней капли", где старая груша Вандера была избита до такой степени, что из её разорванной кожи торчали клочья набивки, превратили девушку в машину для нанесения урона. Плечи стали чуть шире, руки рельефнее, а на предплечьях проступили вены, которые становились особенно заметны, когда она сжимала кулаки. В этой физической силе не было бодибилдерской грубости, а, скорее, опасная грация хищника, привыкшего полагаться на скорость и резкость, а не на чистую массу. Каждое движение Вай, будь то небрежный взмах рукой или резкий разворот всем корпусом, выдавало человека, который много времени проводит в настоящих драках, где можно получить ножом в бок или бутылкой по голове, если вовремя не увернешься. Она почти не общалась с одноклассниками. Почти, ведь полностью разорвать контакты было невозможно, да она и не ставила себе такой цели, ведь их миры, и без того далекие, разошлись еще дальше, став параллельными линиями, которые пересекались разве что на уроках, где Вай отсиживала положенное время с каменным лицом, не поднимая головы от тетради. Джейс, все такой же солнечный и неугомонный, продолжал предпринимать попытки пробить её броню, но они становились все реже и все менее успешными. Он нашел себе новых друзей, новые увлечения, его жизнь текла по своему, более счастливому и беззаботному руслу, и Вай, наблюдая за этим краем глаза, чувствовала не зависть, а лишь глухую, усталую пустоту, ведь перестала понимать, о чем с ним можно говорить. Их общий язык, когда-то состоявший из подколов, баскетбольных шуток и взаимных оскорблений, теперь звучал фальшиво, как старая, заезженная пластинка, которую слушаешь по привычке, уже не слыша музыки. С Кейтлин история была особенной и оттого более болезненной. Та странная, хрупкая связь, что возникла между ними во время вынужденных занятий, распалась с грохотом и скандалом. Девушка, погруженная в свою бесконечную гонку за идеальными оценками и одобрением матери, ушла в учебу с головой, и в её безупречном мире, казалось, не осталось места для розоволосой Заунской девчонки с претензией на дружбу. Вай перестала винить её, потому что вина, как и жалость, была чувством, которое она научилась отключать, когда оно становилось слишком громким. Но иногда, поздними вечерами, глядя на далекие, сияющие огни Пилтовера, она чувствовала тупой укол где-то под ребрами, как воспоминание о боли, которая когда-то была острой, а теперь превратилась в ноющую, фоновую тоску. Социальная жизнь Вай, если это можно было так назвать, переместилась туда, где ей всегда было комфортнее — в Заун. Через Майло и Клэггора она познакомилась с другими ребятами из соседних районов, такими же, как она, выросшими на улице, знающими цену слову и силу кулака. С ними не нужно было притворяться, надевать маску вежливости или объяснять, почему она взрывается из-за любой несправедливости. Они понимали с полуслова, а иногда и вовсе без слов. Но и этих отношений нельзя было назвать дружбой в том высоком, почти священном смысле, который вкладывают в это слово Пилтоверцы, скорее товарищество, союз по интересам, где каждый знал, что в трудную минуту можно рассчитывать на поддержку, но где никто не лез в душу с расспросами. Вай это устраивало, больше, чем следовало бы, ведь это было её спасением от одиночества и внутренней пустоты, которую никто не мог заполнить. Музыка — громкая, агрессивная, с тяжелыми гитарными риффами и текстами, полными боли и ярости, стала очередным убежищем, в которое можно было убежать подальше от лишней суеты. Она начала играть на старой бас-гитаре, которую Вандер выменял у какого-то знакомого за мешок угля и ящик пива. Пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки, поначалу не слушались, струны впивались в подушечки, оставляя глубокие, болезненные борозды. Но Вай была упрямой, от чего часами сидела в подвале, перебирая басовые партии песен, которые никто, кроме неё не слушал, находя в этом звуке странное успокоение. Музыка стала её голосом в те моменты, когда обычные слова застревали в горле, превращаясь в бессмысленный, беспомощный хрип. Девушка играла для себя и иногда для Паудер, которая забиралась к ней на кровать и молча слушала, уткнувшись носом в плечо. И если музыка была более спокойным развлечением, то борьба оставалась главной отдушиной Вай и её способом выплескивать наружу ту самую ярость, что копилась внутри день за днем уже в физическом виде. Теперь девушка участвовала в подпольных турнирах, которые время от времени организовывались в самых грязных и темных закоулках Зауна, там, где даже миротворцы боялись показываться. Без правил, без весовых категорий, часто без судей — только два человека в круге и желание доказать, что ты сильнее, быстрее и живучее. Вай не стремилась к славе или деньгам, хотя призовые, пусть и мизерные, помогали семье сводить концы с концами. Она выходила в круг, потому что там, в этом животном противостоянии, её мысли наконец замолкали и оставалось только тело, его реакция и инстинкты. Победа или поражение — неважно, а сам процесс — да, то чувство абсолютной, тотальной вовлеченности в момент, когда прошлое и будущее перестают существовать, оставляя лишь бесконечное, пульсирующее сейчас. От этих турниров и драк на её теле прибавилось больше шрамов, новые рубцы на костяшках, свежие синяки на ребрах, глубокий, едва заметный след от удара цепью по спине, который она получила, защищая Паудер от пристававших пьяных старшеклассников в переулке. Вандер ругался, глядя на разбитое лицо своей дочери, но ничего не мог поделать. Эта девочка, которую он когда-то подобрал на улице, выросла в неуправляемую, опасную и при этом до боли родную душу, которую невозможно было запереть в клетке даже с самыми благими намерениями. Несмотря на всю свою внешнюю отстраненность от учебы, а также нынешнем жизненном пути Вай, она не бросила школу. Это был тот самый пункт, который она вычеркнуть из своей жизни не могла, даже если бы очень захотела, ведь слишком много сил и надежд вложил в это Вандер. Паудер смотрела на неё с таким восхищением, когда та надевала свою форменную куртку, что обмануть эту веру было бы хуже, чем предать саму себя. Девушка училась посредственно, но стабильно — троек хватало, чтобы её не выгнали, но пятерок, которые когда-то казались ей такими желанными в те короткие недели дружбы с Кейтлин, теперь не было и в помине. Она просто делала то, что должна: приходила, отсиживала, сдавала минимум, уходила, как отбывание наказания, которое никогда не закончится. А остальной мир мог катиться ко всем чертям, потому что он уже давно отвернулся от девушки, и она платила ему той же монетой, даже не задумываясь о том, можно ли было поступить иначе. Её внутренний диалог, когда-то полный сомнений и страхов, теперь был краток и циничен: "Надо — сделаю. Не надо — не лезь". Вай больше не ждала от жизни подарков, а просто брала то, что могла взять силой, и защищала то, что было дорого. Все остальное было лишним шумом, от которого девушка научилась отключаться с тем же мастерством, с каким отключала звук в когда-то навевающих лишь одни приятные воспоминания наушниках, подаренные тем, кого она научилась не замечать.

***

В ином крыле того же города, под другим небом, а также дыша более чистым и разреженным воздухом, текла совсем другая жизнь, выстроенная по противоположным путям, подчиняющаяся спокойным ритмам и наполненная более светлыми, хотя и не лишенными своих теней, красками. И если мир, в котором существовала Вай, был вырублен в скале и освещен неоновыми вспышками, пробивающимися сквозь лучами Пилтоверского солнца, то мир Кейтлин Кирамман был возведен из стекла и полированного камня, залит холодным светом дорогих светильников и проветривался системами климат-контроля, не пропускающими внутрь ни малейшего намека на уличную грязь или спонтанность. Шестнадцатилетняя Кейтлин, стоящая на пороге совершеннолетия, мало напоминала ту испуганную, зажатую в тиски материнских ожиданий девочку, которая два года назад с ужасом смотрела на свое окровавленное отражение в зеркале школьного медпункта. Время, как это часто бывает с теми, кто умеет извлекать уроки из собственных ошибок и боли, не сломало её, а, напротив, выковало из неё нечто новое — более прочное, гибкое и одновременно твердое. Та прежняя Кейтлин с паническим страхом перед любым нарушением порядка, болезненной потребностью в одобрении и наивной верой в то, что идеальная успеваемость может защитить от любой жизненной несправедливости, осталась где-то в прошлом, растворившись в тех самых двух годах, что отделяли её нынешнюю от той, растерянной и уязвимой. Внешность девушки, конечно же, потерпела изменения, которые нельзя было назвать кардинальными, но которые, складываясь воедино, создавали совершенно иной образ, более соответствующий её новому внутреннему состоянию. Черты лица, и без того точеные, обрели окончательную, почти скульптурную завершенность, в которой угадывалась та самая Кираммановская порода, передаваемая из поколения в поколение вместе с фамильными драгоценностями и правом голоса в Совете. Высокие скулы, прямой нос с легкой горбинкой, четко очерченный подбородок — в её лице не было мягкости и округлой, почти детской нежности, что так трогательна в юных девушках, а была холодная, отточенная красота хищной птицы, готовой в любой момент сорваться с места и ринуться в атаку, если того потребуют обстоятельства или долг. Фигура Кейтлин, всегда отличавшаяся стройностью и спортивностью, за два года тренировок в тире и занятий стрельбой обрела ту грацию, которая свойственна людям, чье тело подчинено одной, конкретной цели — точности. Её движения стали более экономными и выверенными, в них не было ни капли лишней суеты или нервозности, столь свойственной ей в четырнадцать лет. Она двигалась особой, почти хищной плавностью, которая возникает, когда человек знает, что в любой момент может быть предельно быстрым и опасным, но не видит необходимости это демонстрировать без крайней нужды. Длинные пальцы, которыми она когда-то с таким трепетом выводила ровные строчки конспектов, теперь с той же, но более осознанной уверенностью сжимали рукоять Пилтоверского оружия, а её глаза, синие, ясные и необычайно зоркие, научились за секунду вычислять расстояние, скорость ветра и траекторию полета пули. Отношения с матерью, Кассандрой Кирамман, претерпели за эти два года самую сложную, но и самую важную трансформацию. Лед, который казался вечным, оттаял, не превращаясь в бурный, сметающий все на своем пути поток, но и не оставляя после себя прежней, ледяной пустоты. Кассандра, видя, как дочь постепенно, шаг за шагом, выходит из-под гнета её жестких, хотя и благонамеренных требований, как она учится отстаивать свою точку зрения, не впадая в истерику и не прячась за пассивной агрессией, начала по-новому смотреть на Кейтлин, не как на проект, который нужно довести до совершенств или на наследницу, которую нужно выковать из неотесанного камня, а как на личность, имеющую право на собственные ошибки и, пусть и не всегда совпадающие с материнскими, решения. Но, безусловно, это не означало, что конфликты исчезли полностью, они просто стали более взрослыми и конструктивными. Кейтлин научилась спорить с матерью, не чувствуя при этом, что рушится весь мир, а Кассандра научилась слушать, не перебивая, и иногда даже соглашаться, признавая, что её дочь, возможно, видит ситуацию под углом, который ей, опытной и искушенной, был недоступен. Тепло, возникшее между ними, было не тем сентиментальным и показным, которое демонстрируют на семейных фотографиях, а теплом двух сильных, упрямых женщин, которые наконец-то признали друг в друге равных, перестав играть в бесконечную игру "начальник-подчиненный". Конечно, обязанность наследницы, груз ответственности за фамилию и будущее клана, никуда не делся, а просто перестал быть слишком давящим, превратившись из внешнего принуждения во внутренний, осознанный выбор. Кейтлин больше не чувствовала, что обязана быть идеальной, потому что мать требует, она чувствовала, что должна быть лучшей, потому что сама этого хочет для себя, будущего, а также для тех, кто поверил в неё. Учеба, всегда бывшая главной стихией и главным полем битвы Кейтлин, теперь приносила не только стресс, но и настоящее, глубокое удовлетворение. Она больше не училась ради оценок, хотя оценки, как и прежде, были безупречными, но и училась потому, что предметы, которые раньше казались ей набором скучных формул и дат, вдруг обрели глубину и смысл, стали частью её понимания мира. Особенно её увлекла политическая экономия и история дипломатии, те области, где требовалось не просто заучивание, а аналитическое мышление, способность просчитывать ходы и видеть скрытые мотивы. В этих дисциплинах она чувствовала себя в своей стихии, применяя ту самую холодную, расчетливую логику, которая всегда была её сильной стороной, но которая раньше не находила достойного применения вне стен класса. Круг общения девушки расширился. У неё появилось несколько друзей, не таких, как Джейс, чья дружба была скорее данью семейным связям, а таких, с кем можно было просто поболтать ни о чем, посмеяться над глупой шуткой или обсудить последние сплетни, не боясь, что каждое слово будет проанализировано и использовано против тебя. Эти люди не были из её мира, высшего Пилтоверского общества, что поначалу вызывало у Кассандры легкое недоумение. Среди них были дети профессоров, художников, даже один парень из семьи, владевшей небольшой типографией в среднем по значимости городе. С ними Кейтлин могла позволить себе быть не идеальной, не собранной, а просто собой, немного занудной, иногда слишком серьезной, но при этом умеющей ценить тихие вечера в кафе за обсуждением прочитанных книг и не гнушающейся глупых, подростковых розыгрышей, от которых у неё самой становилось тепло на душе. Также Кейт стала увереннее в себе: она была спокойной, тихой, как глубокое озеро, которое не нужно доказывать свою глубину каждому, кто подходит к его берегу. Девушка научилась смотреть на людей не сверху вниз, как на менее совершенные экземпляры, и не снизу вверх, как на судей, чьего одобрения нужно добиваться любой ценой. Она смотрела прямо, открыто, оценивающе, но без осуждения, умея замечать в других то, что было скрыто от поверхностного взгляда. Эта новая оптика позволяла ей легче находить общий язык с самыми разными людьми, не тратя энергию на бесполезные попытки переделать их под свои стандарты. В этом выстроенном ею мире, полном интеллектуальных вызовов, теплых дружеских встреч и постепенно выстраиваемого, хрупкого взаимопонимания с матерью, не осталось места для одного человека, для той, с розовыми волосами и разбитым носом, для той, чей образ когда-то ворвался в её идеально упорядоченную жизнь, как ураган, ломая деревья и срывая крыши. Вай для Кейтлин теперь была пустым местом, не врагом или другом, не забытой, но и не вспоминаемой, просто никем. Она не думала о Вай, не прокручивала в голове те сцены в библиотеке, не вспоминала тот странный, неловкий рисунок на гипсе, не переживала заново ту смесь страха, вины и зарождающейся симпатии, что терзала её. Все это ушло и стерлось, как старая, ненужная запись на доске, которую смыли влажной губкой, чтобы освободить место для новой, более важной информации. Если иногда, в редкие, случайные моменты, взгляд Кейтлин падал на розовую макушку в школьном коридоре, она проходила мимо, не ускоряя и не замедляя шаг, с тем же выражением лица, с каким проходила мимо незнакомца на улице. Не было ни холода, ни тепла, а абсолютное и окончательное безразличие.

***

Утро в Пилтоверской академии начиналось с привычного, отточенного годами ритуала, который Кейтлин, сама того не замечая, исполняла с той же безупречной автоматикой, с какой её сердце билось. Звонок, что должен известить о начале урока, еще не прозвенел, но класс уже был почти полон. Ученики рассаживались по своим местам, кто-то торопливо доделывал домашнее задание, низко склонившись над тетрадью и прикрывая написанное локтем от любопытных глаз соседа, кто-то перекидывался вполголоса последними новостями, успевшими обрасти за ночь новыми подробностями, а кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, с тем стеклянным выражением лица, которое появляется у людей, не выспавшихся после очередной бессонной ночи, проведенной за учебниками или, в зависимости от приоритетов, в социальных сетях. Кейтлин, занявшая свое привычное место у окна, откуда открывался вид на аккуратно подстриженные газоны и ограду, за которой начинался оживленный Пилтоверский проспект, раскладывала перед собой учебники с неторопливой и размеренной грацией. Пальцы девушки, длинные и ухоженные, перебирали канцелярские принадлежности, выстраивая их в идеальный порядок. В этом ритуале уже не было болезненной, навязчивой потребности в контроле над каждой мелочью, что мучила её два года назад, скорее, это была привычка, дань уважения к порядку, которого она научилась ценить, но которому больше не служила с фанатичным, почти религиозным рвением. Она успела обменяться несколькими фразами с сидящей впереди девушкой по имени Элис, с которой они вместе готовились к прошлой контрольной, и даже позволила себе легкую, едва заметную улыбку, когда та пожаловалась на объем домашнего чтения, красноречиво закатив глаза к потолку. Эта маленькая, ни к чему не обязывающая сценка была частью новой жизни Кейтлин, в которой у неё были не просто одноклассники, а люди, с которыми можно было разделить маленькую, общую радость от того, что этот нудный роман наконец-то дочитан и можно будет на перемене обменяться впечатлениями, не боясь показаться занудой или выскочкой. В классе стоял ровный, негромкий гул, как в улье, который вот-вот должен был стихнуть с появлением учителя, когда вдруг дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура, заставившая даже самых погруженных в свои тетради учеников поднять головы. Кейтлин, подняв взгляд от конспекта, который она просматривала перед началом урока, замерла на секунду, оценивая новую деталь в привычном и изученном до мельчайших подробностей интерьере класса. Девушка, стоявшая в дверях, была смуглой, с кожей цвета дорогого темного шоколада, отливающей в утреннем свете теплыми, золотистыми нотками, из-за чего она казалась кусочком солнца, случайно занесенным в Пилтоверскую школу. Её волосы, черные и густые, были уложены в сложную и элегантную прическу, из которой выбивалась одна-единственная, тщательно продуманная прядь, обрамляющая лицо с высокими, точеными скулами и огромными, янтарно-зелеными глазами, в которых читалась спокойная, непоколебимая уверенность человека, привыкшего быть в центре внимания, но не нуждающегося в этом для подтверждения собственной значимости. Она была одета не в стандартную школьную форму, которую носили все ученицы, а в её стилизованную, явно дорогую и индивидуально сшитую версию: пиджак сидел на ней с идеальной, почти скульптурной посадкой, подчеркивая изгибы фигуры, но при этом ни на йоту не нарушая дресс-код, юбка была чуть короче положенного, но настолько чуть, что придраться к этому было невозможно, а на шее, поверх безупречно белой блузки, висело изящное, но недешевое ожерелье с подвеской в форме символа, который Кейтлин, изучавшая геральдику и символику кланов, узнала мгновенно. Медарда. Эта фамилия, знакомая каждому, кто хоть немного интересовался политической жизнью не только Пилтовера, но и других, витала в воздухе, еще до того, как учитель успел произнести её вслух. Мэл Медарда — дочь одной из самых влиятельных женщин Ноксуса, Амбессы Медарды, чье имя произносили то ли с благоговением, то ли со страхом, но иногда и с равнодушием. И эта девушка, с её безупречной осанкой и спокойным, изучающим взглядом, которым она медленно обводила класс, была, без сомнения, достойной наследницей своей грозной матери. Кейтлин, наблюдая за тем, как Мэл, не торопясь, проходит между рядами парт, выбирая себе место, ощутила странную, двойственную реакцию. С одной стороны, её профессиональный, если можно так выразиться, взгляд наследницы клана, привыкшей оценивать потенциальных союзников и конкурентов, отметил в новенькой смесь воспитания, происхождения и врожденной харизмы, которая сразу выделяет человека из толпы, даже если он молчит и ничего не делает. Мэл была из того же мира, что и Кейтлин, а именно, мира власти, денег и обязательств, передаваемых по наследству, и это создавало между ними невидимую, но вполне ощутимую связь людей, говорящих на одном языке, даже если они никогда не обменивались словами. С другой стороны, в этом спокойном, оценивающем взгляде зеленых глаз было что-то такое, что заставило Кейтлин внутренне напрячься, не враждебно, а скорее настороженно. Мэл смотрела на класс не как на равных, которых нужно узнать поближе, а как на поле, которое нужно изучить, составить карту, отметить сильные и слабые стороны. В ней не было высокомерия, по крайней мере, того показного и демонстративного, которое Кейтлин так не любила в некоторых отпрысках богатых семейств. Было нечто другое, будто тихая, непоколебимая уверенность в своем праве быть здесь, оценивать и выбирать, с кем ей говорить, а кого игнорировать. И это, как ни странно, вызывало у Кейтлин не отторжение, а скорее любопытство, смешанное с легким чувством родства душ.       "Она не из тех, кто будет пробиваться в компанию через подхалимство и сладкие улыбки, — подумала Кейтлин, провожая взглядом Мэл, которая, сделав свой выбор, грациозно опустилась на стул, — она просто займет то место, которое считает своим, и посмотрит, кто осмелится это оспорить. И, скорее всего, никто не осмелится." В это же время на другом конце класса, ближе к выходу, Джейс Талис, который до появления новенькой активно жестикулировал, рассказывая что-то сидящему рядом парню из баскетбольной команды, внезапно замолчал на полуслове, а его челюсть отвисла. Это было не самое эстетичное зрелище, особенно для человека, который считался одним из самых популярных парней в школе, но Джейсу, поглощенному внезапным, ослепительным впечатлением, было решительно все равно на то, как он выглядит со стороны. Если Кейтлин анализировала, то Джейс просто чувствовал, и чувства эти были простыми, как удар током, и оттого особенно сильными. Мэл Медарда, в её идеально сидящем пиджаке и с этой дразняще-небрежной прядью, выбивающейся из сложной прически, показалась ему самым красивым и невероятным существом, которое он когда-либо видел в стенах школы. Это было не то отвлеченное, почти платоническое восхищение, которое он испытывал, глядя на сложные чертежи или удачные баскетбольные комбинации, а нечто первобытное, почти животное, заставившее его сердце пропустить удар, а затем забиться с удвоенной, бешеной скоростью, отдаваясь в висках горячей, пульсирующей волной.       "Вау, — единственное, что смог сформулировать его мозг, временно отключивший все высшие когнитивные функции, — Просто... Вау..." Он проводил Мэл взглядом, пока она шла к своему месту, отмечая каждое движение — плавное, грациозное, как у кошки, которая не охотится, а просто прогуливается по своей территории, потому что охота ей не нужна, ведь все и так принадлежит ей. Улыбка Мэл, которой она ответила на приветствие пришедшего учителя, была легкой, в ней чувствовалась внутренняя сила и скрытый юмор, будто она про себя посмеивалась над всей этой школьной торжественностью. Джейс, наконец, закрыл рот и постарался придать своему лицу более осмысленное выражение, но это удалось ему с трудом. Он украдкой покосился на Кейтлин, ища в её лице подтверждения своим ощущениям, но та, как обычно, была невозмутима, только чуть более сосредоточена, чем обычно. Он не знал, что в голове Кейтлин в этот момент складывался сложный, многогранный образ новой ученицы, в котором уживались оценка потенциальной конкурентки, интерес к возможной союзнице и легкое, едва осознанное предчувствие, что с появлением Мэл Медарды их размеренная школьная жизнь, какой бы сложной и насыщенной она ни была, разделилась на до и после. Мэл, устроившись на своем месте и открыв новую, пахнущую типографской краской тетрадь, бросила быстрый, едва заметный взгляд на Кейтлин, а затем на Джейса, и уголки её губ чуть дрогнули в легкой, загадочной полуулыбке. Она уже составила о них предварительное мнение, основанное на той интуиции, которая никогда не подводила девушку.

***

Звонок прозвенел неожиданно резко, разорвав напряжение, висевшее в воздухе на протяжении всего урока, хотя, если быть честным, это напряжение существовало почти исключительно в голове Джейса Талиса, который за сорок пять минут так и не смог сосредоточиться ни на одном слове учителя. Он слышал голос, даже кивал в нужных местах, делая вид, что внимательно слушает объяснение нового материала, но все его существо, все его мысли и неуправляемые, как щенки, эмоции были прикованы к одному-единственному объекту, сидевшему у окна. Он смотрел на затылок Мэл Медарды — идеально ровный пробор, черные волосы, собранные в сложную прическу, из которой выбивалась та самая, дразнящая прядь, падающая на шею при каждом повороте головы, и чувствовал, как внутри него разворачивается настоящая, шекспировская по накалу страстей драма. Он, Джейс Талис, человек, который мог за пять минут найти общий язык с кем угодно, от застенчивого парниши до пассивно-агрессивного библиотекаря, вдруг потерял всю свою хвалебную всеми коммуникабельность, как расшатанный механизм, рассыпаясь на части при первой же серьезной нагрузке. В его голове, обычно такой ясной и прагматичной, когда дело касалось спорта или механики, сейчас царил хаос. Когда учитель, закрыв журнал и пожелав всем хорошего дня, вышел из класса, Джейс почувствовал, что медлить больше нельзя. Если он не подойдет сейчас, то не подойдет никогда, а потом будет всю оставшуюся жизнь жалеть о том, какой шанс упустил. Эта мысль придала ему сил, хотя ноги, когда он встал со своего места, все равно были ватными, а ладони внезапно влажными, чего с ним не случалось даже перед самыми ответственными баскетбольными матчами. Он двинулся к третьему ряду, лавируя между партами, некоторые из которых были сдвинуты с мест, освобождая проход для учеников, торопившихся на перемену, и чувствовал себя так, будто идет не по знакомому классу, а по минному полю, где каждый шаг может стать последним. Его сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки, и когда он наконец оказался рядом с партой Мэл, которая как раз собирала вещи, аккуратно складывая учебники в изящный, явно дорогой рюкзак из черной кожи, он на секунду забыл, зачем сюда пришел. Мэл подняла на него глаза. Зеленые, глубокие, с легким, едва уловимым отблеском лукавства, они смотрели на него спокойно и выжидающе, без той показной заинтересованности, которую Джейс привык видеть в глазах других девушек, когда он к ним подходил. Она не улыбнулась, не опустила взгляд, не сделала ни одного из тех вежливых, предсказуемых жестов, которые говорили бы: "Я открыта для общения, расскажи мне что-нибудь интересное". Мэл просто смотрела, чуть склонив голову набок, как будто изучала незнакомый, но потенциально ценный экспонат, и это молчаливое, ненавязчивое ожидание сбило Джейса с толку еще больше. Тогда, подчиняясь какому-то странному, необъяснимому импульсу, который его собственный мозг тут же окрестил самым идиотским поступком года, Джейс протянул руку для самого настоящего, делового, мужского рукопожатия, каким обмениваются взрослые люди при заключении сделок или после подписания важных контрактов. Он вытянул руку вперед, ладонью вбок, пальцы сжаты вместе, локоть согнут под прямым углом, и замер в этой дурацкой, официальной позе, глядя на Мэл с выражением, в котором отчаянная решимость боролась с нарастающим, леденящим душу ужасом от осознания того, что он только что сделал. Мэл замерла. Её рука, уже потянувшаяся было к ремешку рюкзака, остановилась на полпути. Она перевела взгляд с его лица на протянутую ладонь, потом снова на лицо, и в её глазах промелькнуло легкое, почти неуловимое удивление, смешанное с тенью веселья. Во всем мире и жизни, проведенной при дворах, в дипломатических гостиных и на светских встреч, где этикет был вызубрен до уровня дыхания, никто и никогда не пытался пожать руку семнадцатилетней девушке при первой встрече в школьном классе. Это было настолько нелепо, настолько неуместно и искренне, что игнорировать было невозможно. Мэл, словно давая Джейсу шанс одуматься и убрать руку, посмотрела на его ладонь еще раз. Пальцы немного дрожали, крупные, с обкусанными ногтями, руки человека, который много работает руками, будь то спорт или техническое творчество, и который сейчас явно жалел о том, что сделал, но был слишком упрям, чтобы отступать. И тогда Мэл улыбнулась, протянув свою тонкую и изящную руку, с длинными, ухоженными пальцами и идеальным маникюром который, казалось, сам по себе стоил больше, чем вся одежда Джейса вместе взятая, и вложила её в его дрожащую ладонь. Её рукопожатие было легким, почти невесомым, но при этом уверенным, как у человека, который не боится физического контакта, но предпочитает, чтобы он происходил на её условиях. — Мэл, — сказала она просто, глядя парню прямо в глаза, — Мэл Медарда. — Джейс... — Выдохнул он, чувствуя, как его голос предательски подкашивается, превращаясь в писк, которого он сам от себя не ожидал, — Джейс Талис. Я… Мы… То есть, я учусь в этом классе. И вообще в этой школе. Давно уже. С самого начала. То есть, не с самого начала учебного года, а… Ну, ты поняла. Он говорил и сам слышал, как его слова рассыпаются в прах, превращаясь в бессмысленный, панический лепет, достойный не семнадцатилетнего парня, а пятилетнего ребенка, который пытается объяснить, почему он разбил вазу. Джейс все еще держал её руку, хотя рукопожатие давно уже должно было закончиться, и его пальцы, казалось, приросли к чужой коже. Мэл не спешила выдергивать руку. Она смотрела на него, на его пылающие щеки, на растерянные, мечущиеся глаза и на глупую, застывшую улыбку, и в её взгляде появилось настоящее, неподдельное любопытство к этому странному парню, который вместо того, чтобы сказать что-то умное, остроумное или хотя бы банальное, просто протянул ей руку для рукопожатия, как будто они заключали мирный договор между двумя враждующими государствами. — Приятно познакомиться, Джейс Талис, — сказала она наконец, высвобождая свою руку и возвращаясь к сборам, — Ты всегда такой непосредственный, или это только для особых случаев? Она произнесла это с легкой, дразнящей интонацией, и Джейс, услышав в её голосе не насмешку, а скорее приглашение к игре, почувствовал, как ледяной ком в его груди начинает потихоньку оттаивать. Мэл, наконец, закончила собирать рюкзак, застегнув его на изящную серебряную застежку. — Ну, рукопожатие состоялось. Что дальше по протоколу? Обмен приветственными речами или сразу перейдем к обсуждению погоды? Джейс, который все еще стоял столбом, чувствуя, как кровь отливает от лица и приливает обратно, заставляя его щеки гореть то холодом, то жаром, судорожно сглотнул. — Я… Погода, эм… Она… Солнечная. Сегодня. Что, в общем-то, неплохо для… Ну, для прогулок или для тренировок. Я люблю тренировки на открытом воздухе когда солнечно. Мэл подняла одну бровь, и это движение, такое легкое и изящное, почему-то заставило Джейса почувствовать себя еще более неловко. — Тренировки? Какие именно? Или ты из тех людей, которые любят все виды активности, не вдаваясь в подробности? — Баскетбол, — выпалил Джейс, чувствуя, как нащупывает твердую почву под ногами, — Я играю в баскетбол в школьной команде. Мы недавно… Ну, это было два года назад, но мы участвовали в соревнованиях. Не выиграли, но было круто. Опыт. Понимаешь. Он снова поймал себя на том, что говорит слишком быстро, проглатывая окончания и перескакивая с одной мысли на другую. — Не выиграли, но опыт. Звучит как эвфемизм для "мы проиграли, но не хотим в этом признаваться". Джейс хотел было возразить, сказать, что это было не совсем так, что они бились до конца, что травма их общей одноклассницы Вай выбила их из колеи, но слова застряли в горле. — Ладно, — сдался он, разведя руками в примирительном жесте, — Мы проиграли. Но мы боролись. Это тоже чего-то стоит, правда? Мэл сделала вид, что задумалась, приложив палец к подбородку. — Зависит от того, чего именно. Если борьба была самоцелью, то да, пожалуй, а если же целью была победа, то нет, не стоит. — Ты права, победа важнее. Но без борьбы она не приходит. Так что, наверное, нужно уметь и то, и другое. Бороться, чтобы победить и проигрывать, чтобы учиться. Мэл посмотрела на него с новым, более пристальным интересом. — Интересная философия для человека, который только что предлагал обсудить погоду. — Ну, погода - это безопасно, — пожал плечами Джейс, чувствуя, как его уверенность потихоньку возвращается, — а безопасно - скучно. Не люблю скуку. — Тогда чего ты любишь кроме баскетбола и прогулок в солнечную погоду? Джейс задумался. Вопрос был простым, но ответ на него, как ни странно, требовал от него больше честности, чем он был готов проявить при первой встрече с девушкой, которая смотрела на него так, будто читала его мысли быстрее, чем он успевал их додумывать. — Я люблю создавать вещи. Механизмы и прототипы. Однажды мой учитель сказал, что я пытаюсь заставить физику подчиниться силе воли, и, наверное, это правда. Я люблю, когда что-то работает не потому, что так положено, а потому что я это придумал и собрал своими руками. Мэл молчала несколько секунд, переваривая услышанное, и Джейс вдруг испугался, что сказал слишком много и рано для простого знакомства в школьном классе. — Это… Необычно, — наконец произнесла она, — Большинство парней, которых я встречала, говорили о деньгах, власти и политики. Механизмы - это ново. — Механизмы честнее и они не врут. Если ты ошибся в расчетах, они не работают, если же все правильно, то работают. С людьми сложнее. — С людьми всегда сложнее. Но с механизмами не поговоришь по душам. А вот с людьми да. Они стояли друг напротив друга в полупустом классе, который постепенно заполнялся другими учениками, и Джейс чувствовал, как между ними натягивается нить, которую он так отчаянно пытался создать с первой секунды их знакомства, хоть и с небольшим затруднением. — Слушай, если ты новенькая и тебе нужно… Ну, я не знаю, показать школу или просто составить компанию в столовой, чтобы не сидеть одной… Я мог бы. То есть, мы могли бы. Я и мои друзья. Мы нормальные. В основном. Он снова начал мямлить и тут же мысленно выругал себя за это, но Мэл, к его удивлению, не засмеялась и не отказалась. — В основном? — переспросила она, улыбка стала чуть шире, — Это обнадеживает. А есть те, кто совсем не нормальные? Чтобы я знала, кого избегать. — Ну, — Джейс почесал затылок, раздумывая, стоит ли сейчас углубляться в сложную социальную динамику их класса, — один парень, Виктор, он гений, но говорит так, что иногда хочется проверить, не проглотил ли он словарь. Не стоит его избегать, он правда крутой, если конечно сблизиться с ним. А одна девушка… Вай сейчас редко появляется, в плане, ощущаемо, она присутствует, но настолько неприметна, что ты совсем не успеваешь замечать её. Но когда появляется, лучше держаться подальше. Она… Эмоциональная... — Эмоциональная, в плане? Она может ударить без предупреждения? — Ну, ударить она умеет, но в остальном… Она просто сложная, прям как механизм, который работает не так, как ты ожидаешь. — Механизмы я понимаю, как и сложных людей. Иногда это даже интереснее, чем теоретическая физика. — Ты знакома с теоретической физикой? — удивился Джей с детским изумлением. — Я знакома со многим, Джейс Талис. Вопрос в том, с чем из этого я хочу иметь дело дальше. Мэл сделала шаг в сторону выхода, давая понять, что разговор подошел к концу. — Увидимся, — сказала она, проходя мимо него, и её плечо на секунду коснулось его руки, оставив на коже легкое, почти электрическое покалывание, — В столовой. Посмотрим, насколько вы там нормальные. В основном. Мэл вышла, оставив после себя легкий аромат духов, явно цветочный. Джейс стоял, глядя вниз, и чувствовал, как его губы растягиваются в глупую, неконтролируемую улыбку, которую он не мог сдержать, даже если бы очень захотел. Он не знал, что только что произошло и не знал, было ли это началом дружбы, флирта или просто вежливым обменом любезностями, от которых у него почему-то кружилась голова, но хотел бы и дальше идти по этому пути, дабы опробовать эти чувства. — Ты собираешься так и стоять с этим идиотским выражением лица до конца перемены? Голос Виктора, сухой и чуть хрипловатый, раздался откуда-то сбоку, заставив Джейса вздрогнуть и резко обернуться. Виктор стоял, прислонившись к косяку двери, опираясь на свой неизменный костыль, и смотрел на друга с выражением, в котором привычный сарказм смешивался с легким недоумением или даже раздражением. За два года Виктор изменился, и изменения эти были не из тех, что радуют глаз, а из тех, что заставляют сердце сжиматься от невысказанной тревоги. Он вырос, вытянулся, стал еще выше и еще худее, его плечи, и без того узкие, теперь казались почти хрупкими под тканью формы, которая висела на нем немного мешковато, несмотря на все попытки подогнать её по фигуре. Черты его лица заострились, скулы выступали резче, а под глазами залегли темные, почти лиловые тени. В его внешности появилось что-то болезненное, нездоровое, что нельзя было списать на обычную подростковую худобу или хроническое недосыпание. Болезнь, о которой Виктор никогда не говорил вслух, но которая присутствовала в каждом его движении и сдавленном вздохе после долгой ходьбы, прогрессировала не быстро и не так, чтобы лечь в больницу и сдаться, но достаточно ощутимо, чтобы он сам замечал изменения, которых другие, возможно, не видели. Его нога, что была слабее с рождения, теперь слушалась его хуже. Он все еще мог ходить, опираясь на привычный костыль, мог стоять и даже преодолевать короткие расстояния без посторонней помощи, но каждое движение давалось с большим трудом, чем раньше. Иногда, особенно в сырую погоду, он прихрамывал сильнее обычного, а его пальцы на больной ноге немели, заставляя его натыкаться на мебель или спотыкаться на ровном месте. Виктор никогда не жаловался, но Джейс, который проводил с ним достаточно времени, чтобы научиться читать эти молчаливые сигналы, видел, как иногда друг напрягается, делая вид, что все в порядке, как его рука сильнее сжимает рукоять костыля, когда боль становится слишком острой. Его ум, в отличие от тела, оставался таким же острым, даже возможно заострился еще больше, будто болезнь, отнимая у него физические силы, компенсировала это интеллектуальной мощью. Виктор читал больше прежнего, его познания в механике и физике углубились настолько, что даже учителя иногда обращались к нему за разъяснениями по особо сложным темам, а его проекты, над которыми он работал в одиночку или с Джейсом, становились все сложнее и все более амбициознее. Но в общении парня с окружающими появилась новая и еще более глубокая отстраненность. Он не стал грубее или злее, ведь его сарказм по-прежнему был метким, а остроумие быстрым, но за этим чувствовалась усталая безнадежность, будто Виктор уже давно решил для себя, что большинство людей не стоят затраченных на них усилий, и позволял себе расслабляться только в присутствии Джейса, да и то не всегда. Сейчас, стоя у двери и глядя на друга, который все еще не пришел в себя после разговора с новенькой, Виктор выглядел именно так — отстраненным, чуть недовольным, слегка раздраженным этой непозволительной, с его точки зрения, тратой времени на пустые эмоции. — Ну? — Виктор слегка приподнял бровь, когда Джейс, наконец, моргнул и, кажется, осознал, где находится, — Твой мозг перегрелся, или ты просто решил проверить, насколько долго можно смотреть на свои ноги, прежде чем кто-нибудь не вызовет миротворцев? Джейс фыркнул, проводя рукой по волосам. — Она… Она просто… — Новая ученица, — закончил за него Виктор спокойно, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся, вроде дождливой погоды, — Мэл Медарда. Дочь Амбессы Медарды из Ноксуса. Прибыла в Пилтовер около недели назад, поселилась в особняке на Верхней набережной, перевелась в нашу академию по личной рекомендации кого-то из Совета. Учится на отлично, говорит на четырех языках, коллекционирует антикварные карты и терпеть не может, когда ей льстят. Все это можно было узнать из открытых источников, не впадая в коматозное состояние после трехминутного разговора. Джейс уставился на него с восхищением и легким ужасом, а губы растянулись в глупую улыбку. — Ты что, провел расследование? Пока я с ней разговаривал? — Пока ты с ней разговаривал, я успел дочитать главу по термодинамике, сделать два чертежа и убедиться, что ты окончательно потерял остатки здравого смысла, — сухо ответил Виктор, отталкиваясь от косяка и делая шаг вперед, приноравливаясь к ритму костыля, — Ты вел себя как главный герой дешевого любовного романа, только без харизмы и чувства меры. Рукопожатие, Джейс. Серьезно? С каких пор ты жмешь руки девушкам, с которыми знакомишься в классе? Ты же обычно начинаешь с дурацких шуток или с обсуждения последнего матча, а тут рукопожатие. — Она особенная. Ты бы понял, если бы видел. — Я видел, — Виктор остановился возле и посмотрел на друга, — Я стоял у двери и все видел. И слышал. Как ты говорил о погоде, баскетболе и механизмах, даже обо мне и нашей однокласснице. И как она на это реагировала. Голос Виктора изменился, став чуть мягче и менее едким. — Ты никогда так не говорил с другими девчонками. Обычно ты с ними либо смеешься, либо флиртуешь, либо просто болтаешь ни о чем. А тут… Ты рассказывал ей о том, что тебе важно... Ты говорил как как с тем, кому доверяешь... Джейс замолчал, переваривая услышанное. Он не думал об этом и даже не пытался анализировать. Парень просто говорил и отвечал на её вопросы, пытаясь быть собой, потому что что-то в её взгляде заставляло его забыть о привычных масках и гладких, отполированных фразах, которые он использовал в общении с большинством людей. — Наверное, она просто… Смотрит так, будто ей правда интересно и не притворяется. Она не ждет, когда ты закончишь, чтобы сказать что-то о себе, а просто слушает. Виктор задумчиво хмыкнул, как будто услышал что-то, что заставило его пересмотреть свои первоначальные, более циничные выводы. — Ну, слушать она определенно умеет. Вопрос в том, что она услышит дальше, и что ты ей еще расскажешь, когда следующий раз будешь пялиться на пальцы ног с идиотской улыбкой. Виктор сделал шаг обратно из класса, дабы не стоять слишком долго на месте, которое уже занято другими людьми, но Джейс не сдвинулся с места. Он все еще думал о Мэл, а в глазах светилось детское, восторженное удивление, которого Виктор не видел в нем уже давно, с тех самых пор, как они вместе сидели на весеннем пляже и клялись в вечной дружбе сцепленными мизинцами. — Джейс. Наш проект. Ты забыл? — Какой проект? — Тот самый, над которым мы работаем уже три недели, который должен быть готов к пятнице и который мы договаривались доделать сегодня у тебя дома. Ты помнишь, что такое сегодня? Это день недели, следующий за вчерашним, который наступил прямо сейчас, пока ты тут прохлаждался. — Сегодня? Мы сегодня собирались? — Мы сегодня собирались, даже отпросились у классного руководителя со всех уроков, дабы пораньше закончить с проектом. Ты кивнул и сказал "ага". Правда, сейчас я сомневаюсь, что ты вообще помнишь, как тебя зовут, не то что какие-то там проекты. — Проект! — воскликнул Джейс, и его лицо просветлело, — Точно! Проект. Я помню, да. Мы там с шестеренками… Ну... — С гидравлическим усилителем, — поправил его Виктор, вздыхая, — Мы договаривались доработать усилитель, потому что без него наш предыдущий прототип, тот самый, который ты назвал рабочим, а я назвал пожароопасным, имеет коэффициент полезного действия, стремящийся к погрешности измерений. — Точно... Гидравлический усилитель. Сегодня у меня дома. Да, я помню. — Прогресс, — сухо заметил Виктор, уже разворачиваясь к лестнице, ведущей на первый этаж, надеясь, что Джейс последует за ним, — Твоя память, кажется, начинает возвращаться. Возможно, если повезет, к моменту, когда мы дойдем до твоего дома, она восстановится полностью, и ты даже вспомнишь, что такое порядок и почему он не на твоей стороне. Он начал спускаться, аккуратно переставляя костыль и перенося на него вес тела, и Джейс, наконец, сдвинулся с места, догоняя друга. Несколько секунд они шли молча, и только стук костыля Виктора отдавался эхом в пустеющем коридоре. — Вик, — сказал Джейс, понизив голос, будто собирался поделиться чем-то важным, — Спасибо, что напомнил. Я... Я просто… — Просто потерял голову из-за красивой девушки с безупречными манерами и опасным взглядом, — перебил его Виктор, и в его голосе снова появилась легкая насмешка, — Древняя, как мир, история. Обычно в ней герой делает глупости, а его верный, но недооцененный помощник вытаскивает его из очередной передряги. Только если ты в следующий раз решишь пожать ей руку, делай это хотя бы без той панической дрожи. На это было больно смотреть. — Она не просто красивая. Она… Другая! — Все они разные, пока ты с ними не познакомишься поближе, а потом оказываются такими же, как все. Но проверять это, конечно, стоит, ради научного интереса. — Вот именно! — обрадовался Джейс, толкая дверь, — Ради научного интереса. Я буду изучать её как гидравлический усилитель. Виктор вздохнул, с теплой, почти отеческой снисходительностью к этому вечному, неунывающему мальчишке, который даже в семнадцать лет умудрялся смотреть на мир с тем же детским, восторженным изумлением, что и в четырнадцать. — Иди уже, — сказал он, выходя вслед за другом на залитое послеполуденным солнцем крыльцо школы, — А то опоздаем к твоему гидравлическому чуду. И, Джейс? — М-м-м? — Если решишь снова пожать ей руку, то хотя бы вытри ладонь перед этим. Это было негигиенично и, с научной точки зрения, снижало эффективность тактильного контакта как минимум на сорок процентов. Джейс громко расхохотался, заразительно, на весь школьный двор, настолько, что даже Виктор, обычно такой сдержанный, не смог удержаться от ответной, пусть и более тихой улыбки. Выйдя дальше школьного крыльца, солнечный свет, неожиданно яркий после полумрака коридоров, тут же ударил в глаза, заставив Виктора на секунду зажмуриться. Джейс, все еще улыбающийся своей глупой, счастливой улыбкой, о чем-то легко и беззаботно болтал, перескакивая с темы на тему, то о новенькой, то о проекте, о какой-то ерунде, которая не имела никакого значения. Виктор слушал вполуха, кивал в нужных местах, даже выдавил из себя пару дежурных саркастических замечаний, чтобы поддержать привычный ритм их общения, но внутри него, где-то глубоко, в том самом месте, где он обычно прятал все, что не хотел показывать даже самому себе, разрасталось что-то тяжелое и липкое. Он смотрел на широкую спину друга, на то, как легко он движется, как его ноги, сильные и здоровые, отталкиваются от земли, неся парня вперед с той грацией, которая дается только тем, кто никогда не знал, что такое боль при каждом шаге, и чувствовал, как где-то под ребрами, ближе к позвоночнику, начинает ныть тупая, знакомая боль, с которой он научился справляться и которую он мог игнорировать, заглушать, отодвигать на задний план с помощью работы, формул, чертежей и бесконечных расчетов, отнимающих все силы и не оставляющих времени на глупые, бесполезные мысли. Та боль, о которой Виктор никогда не говорил вслух, которую не мог вылечить ни один врач, потому что она не имела ничего общего ни с его ногой, ни с его легкими, ни с той редкой, медленно убивающей парня болезнью, о которой он старался не думать, особенно по ночам, когда тишина становилась слишком громкой, а стены комнаты слишком тесными. Он видел, как загорелись глаза Джейса, когда тот говорил о Мэл, как изменился его голос, став мягче, тише, почти интимным, как будто его друг делился не просто впечатлениями о новой знакомой, а чем-то сокровенным, тем, что обычно держат при себе, завернутым в несколько слоев бережной, трепетной осторожности. Виктор понимал, что Джейс, этот вечный, неунывающий, солнечный мальчик, который умудрялся дружить со всеми подряд и при этом оставаться искренним, который мог за пять минут растопить любое сердце своей дурашливой улыбкой и который, сам того не зная, стал для Виктора чем-то гораздо большим, чем просто школьным приятелем, сейчас смотрел не на него и не на проект, над которым они вместе работали по вечерам, забывая о времени и споря до хрипоты о том, какая шестеренка лучше подойдет для их усилителя. Он смотрел в будущее, в котором, возможно, не было места для хромого, вечно больного гения с последней парты, который умел только чертить схемы и отпускать колкости, но не умел быть легким и смеяться так, чтобы смех разносился на весь двор, а также не умел просто так, ни с того ни с сего, протянуть руку и сказать "давай дружить". Виктор замедлил шаг, и расстояние между ним и Джейсом, который все шел вперед, увлеченный своим рассказом, начало увеличиваться. Джейс не заметил, что-то говоря о том, как Мэл смотрела на него и улыбалась, как ответила на его рукопожатие, и в его голосе было столько восторга и детского, почти наивного счастья, что у Виктора заныло там, где он привык ничего не чувствовать. В сердце. — …Ты бы видел её улыбку, Вик, — донеслось до парня уже издалека, — Она не такая, как у всех. В ней есть что-то… Я не знаю… Настоящее, что ли! — Наверное, — ответил Виктор, его голос прозвучал глухо, и Джейс, наконец, обернулся, заметив, что друг отстал. — Ты чего? Болит? Он спросил это просто, без той фальшивой, приторной жалости, которую Виктор ненавидел больше всего на свете. — Все в порядке, иди дальше, я догоню тебя. Мне нужно… Кое-что проверить. Джейс недоверчиво посмотрел на него, но не стал спорить. Возможно, он привык к этим внезапным отлучкам Виктора, желанию побыть одному, и к той невидимой стене, которую друг иногда возводил между ними, не объясняя причин. — Ладно, — кивнул Джейс, разворачиваясь, — Тогда у меня дома через час. Не опаздывай, а то я без тебя что-нибудь сломаю или подожгу. Или и то, и другое одновременно. Он улыбнулся своей обычной улыбкой и побежал вперед, быстро скрывшись за поворотом, оставив Виктора одного посреди почти пустынной улицы. Виктор стоял, опираясь на костыль, и смотрел Джейсу вслед. Солнце, еще минуту назад казавшееся таким ярким и теплым, вдруг стало каким-то блеклым, ненастоящим, как дешевая декорация, за которой нет ничего, кроме пустоты. Он знал, что должен идти, что проект не сделается сам, что Джейс без него действительно что-нибудь сломает или подожжет, что его помощь нужна, так как без него этот вечно спешащий, вечно улыбающийся мальчишка не справится, потому что ему нужен кто-то, кто будет рядом, подскажет, поправит, объяснит, когда его собственного терпения или знаний не хватит. Но ноги не слушались, на этот раз не потому, что болели, ведь делали они это всегда, и Виктор привык к этому, как привыкают к шуму за окном, который перестаешь замечать через неделю, а потому, что внутри, в том самом месте, где рождаются все те глупые, бесполезные, человеческие чувства, которые парень так старательно учился подавлять, вдруг стало пусто и холодно, как в заброшенной шахте, куда никогда не проникает солнечный свет. Он думал о том, как Джейс смотрел на эту девушку, как говорил о ней, как его голос менялся, становясь мягче, нежнее, почти неузнаваемым, и как сам он никогда не сможет смотреть так на кого-то. Думал о том, как никто никогда не будет смотреть на него также, с тем восторгом, и с трепетной, почти благоговейной нежностью, которая зажигает глаза и заставляет сердце биться быстрее, превращая обычные, ничем не примечательные слова в музыку. Его тело, хромота, вечная, не проходящая усталость и болезнь, которая с каждым месяцем отнимала у него чуть больше сил и возможностей, чуть больше надежды на то, что он когда-нибудь сможет жить как все, легко, свободно, не считая каждый шаг, не просчитывая, хватит ли ему дыхания, чтобы подняться по лестнице, не боясь, что завтра станет хуже, чем сегодня, а послезавтра еще хуже, и так до бесконечности, до того самого финала, о котором он старался не думать, но который подкрадывался все ближе с каждым прожитым днем, заставляли молодого парня переживать еще сильнее. Он был чужаком в этом мире здоровых, сильных, красивых людей, которые могли позволить себе влюбляться, дружить, строить планы на будущее, не оглядываясь на свои тела, не проклиная их за предательство, а он мог только стоять в стороне и смотреть, как те, кто ему дорог, уходят вперед, туда, где ему никогда не быть. Виктор глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, напоминая о том, что даже это простое действие, вдох, дается ему с трудом, с тем самым хрипом, который он научился скрывать, сжимая зубы и делая вид, что ничего не случилось. Он перевел взгляд на свою руку, сжимающую костыль. Пальцы побелели от напряжения, костяшки выпирали, на коже виднелись старые, зажившие мозоли, что являлись следами долгих, вынужденных прогулок, которые не приносили радости, а были лишь необходимостью и способом добраться из точки А в точку Б, не умерев по дороге. Виктор подумал о том, что, возможно, зря согласился на этот проект, что, возможно, было бы проще, даже лучше и правильнее, остаться в своей комнате, в мире формул и чертежей, где ничего не болит, нет этой тяжелой, давящей пустоты в груди, и где не нужно смотреть, как твой единственный друг улыбается другой. Но он не ушел, ведь не мог, потому что, несмотря на все, проект был важен. Джейс был важен. А он сам был просто тем, кто делает нужные вещи, не задавая лишних вопросов. Виктор сделал шаг, потом еще один. Боль отозвалась в ноге тупой, ноющей волной, но он не обратил на неё внимания, ведь привык. Парень умел терпеть и делать вид, что все в порядке, даже когда внутри все разваливалось на части, как тот самый первый прототип, который они с Джейсом так и не смогли заставить работать. Он думал о том, как Джейс смотрел на Мэл, и о том, как сам он никогда не сможет смотреть на кого-то так. Как никто никогда не будет смотреть на самого Виктора таким взглядом. Думал о том, что через час ему нужно быть у Джейса дома, и о том, что он, конечно, придет, потому что обещал, потому что не умел нарушать обещания, потому что это было единственное, что у него осталось — умение держать слово, даже когда внутри все кричит от бессилия и пустоты. Думал о том, что Джейс, вероятно, будет снова говорить о Мэл, о том, как она улыбнулась, как ответила на его рукопожатие, как смотрела на него своими невероятно красивыми глазами, в которых было что-то такое, от чего у Джейса перехватывало дыхание. И Виктор будет слушать, кивать, улыбаться в нужных местах, потому что это его работа, потому что он — друг. Потому что если не он, то кто? Виктор сделал шаг, затем еще, покачиваясь, приноравливаясь к ритму костыля и к этой вечной, не проходящей усталости, которая стала его единственным постоянным спутником, более верным, чем любой друг, более надежным, чем любая любовь. Он шел вперед, потому что некуда было идти, как и назад тоже. Единственный выход — это вперед, даже если вперед ведет в никуда, в ту самую пустоту, которую он так боялся, но которая, казалось, уже давно жила внутри него, разъедая изнутри, как та самая болезнь, которую не вылечат ни лекарства, ни чертежи, ни формулы. Он дошел до угла, за которым скрылся Джейс, и остановился. Ветер дул в лицо, холодный, пронизывающий, и парень зажмурился, чувствуя, как слезы, безусловно, вызванные не от боли, а просто от ветра, выступают на глазах. Он думал о том, что сказал бы Джейсу, если бы был честен до конца не в том притворно-саркастическом тоне, который был их общей маской, а по-настоящему, выворачивая душу наизнанку, как тогда, на пляже, когда он рассказал о своих страхах и получил в ответ не жалость, а понимание. Может, стоило бы сказать: "Мне страшно, Джейс. Не за себя, а за нас и за то, что однажды ты проснешься и поймешь, что возиться с калекой — это обуза, и найдешь кого-то более легкого, веселого и живого. А я не смогу тебя винить, потому что сам бы, на твоем месте, выбрал жизнь, а не это медленное, тягучее угасание, которое я называю своим существованием". Парень выдохнул, как будто вместе с воздухом из него выходило то, что он носил в себе слишком долго, что делало каждый новый шаг тяжелее предыдущего, новый день длиннее, а новую встречу больнее. Виктор крепче сжал костыль, медленно, приноравливаясь к ритму ходьбы, пошел дальше в сторону дома Джейса. — Бесит.