golden brown

***

      — ...да-да, знаю. сейчас вы ещё ломаетесь, потом мы снова сливаемся в страсти, и я просыпаюсь, — его голос прозвучал неестественно бодро. — а пока у меня есть время до будильника... пойду поцелую что-нибудь менее опасное. стакан виски, например.       с этими словами он развернулся и скрылся в глубине зала, оставив за спиной тишину, более громкую, чем любой взрыв.       мори остался стоять, прикованный к месту. на его губах пылал отпечаток того поцелуя. если это не было покушением, то что? даже если шутка — почему губы дазая дрожали, а сердце билось так, будто хотело вырваться из груди? вопросы, на которые не было ответов. он разберётся с этим. позже. сейчас ему нужно вернуться к празднику жизни и делать вид, что всё под контролем.       дазай же, вернувшись за стол, ухватился за соломинку в своём коктейле, как утопающий за последнюю надежду. он пил жадно, пытаясь затопить в алкоголе стыд и отчаяние. тьма поглотила его, унося прочь от стыда, от вопросов, от него самого — в блаженное, пустое нигде. последнее, что он помнил отчётливо, — как, спотыкаясь, пытался покинуть ресторан и едва не рухнул с лестницы. крепкая ладонь в белой перчатке резко схватила его за шиворот, удерживая с такой лёгкостью, будто котёнка.       даже здесь было вполне ощутимо, что тяжелый, пропитанный дымом и алкоголем воздух вечера сменился резкой свежестью февральской ночи. дазай, пошатываясь, оперся о косяк двери, его силуэт казался хрупким и размытым на фоне яркого света фонарей ресторана.       — где ты сейчас живёшь? давай вызову такси? — голос огая был низким, осипшим от виски и сигарного дыма, но в нём не дрогнула ни одна нота — читалась лишь усталая тяжесть минувшего дня.       дазай медленно, с преувеличенным усилием поднял на него взгляд, будто сквозь толщу мутной воды. глаза, обычно столь живые и насмешливые, теперь были стеклянными и невидящими.       — а вы будто не в курсе, мори-са-а-ан? — он растянул обращение, в его голосе звенела глупая, предсонная обида, хотя он сам едва держался на ногах и его очевидно качало на холодном ветру, в то время, как мори стоял контрастно недвижно.       — нет, — отрезал огай, и это было не просто констатацией факта, а щитом, опущенным между ними. «не лезь. отвези, уложи, вернись. вечер должен быть завершён по протоколу», — промелькнуло у него в голове холодной, отточенной мыслью.       — что ж... я разочарован. и не скажу, — вредно сморщив нос, дазай скрестил руки на груди, как капризный ребёнок, и отшатнулся, но его тут же взяли под локоть.       — поехали, — без всяких эмоций констатировал мори и, почти втолкнув его в первое же попавшееся такси, принял решение, пришедшее само собой: отвезти его в свой загородный дом, дать проспаться, а затем вернуться к гостям. он учёл логистику, но не принял в расчёт главное — путь от калитки до порога.       дорога в такси промелькнула в полубреду, а дальше началось шествие по темной аллее. дазай, теперь самостоятельно цепляясь за рукав мори, изливал в ночь поток бессвязного сознания.       — а я, кстати, выше вас на шесть сантиметров!... мори-сан, а вы меня любите? а если есть дождевые черви, почему нет дождевых бубней? аха, бубни... какое слово смешное... а помните, как я автопортрет у вас в кабинете рисовал? у элис с моего шедевра истерика была.       его речь была хаотичным вихрем, где детские вопросы смешивались с внезапными вспышками памяти, а в глазах двоилось от выпитого и усталости. он ковылял, спотыкаясь о собственные ноги.       — под ноги смотри, бубень, — устало бросил мори, подхватывая его под локоть, когда тот чуть не полетел вниз с двух ступенек крыльца.       наконец они ввалились в прихожую трёхэтажного особняка. дом был больше похож на дорогую, безупречную декорацию — здесь пахло деревом, воском и пустотой. мори, одним движением стащив с дазая продрогший плащ, отвёл его в ванную. там остатки алкоголя и тряска в машине потребовали свою дань: дазай, бледный и ослабевший, в немых объятиях склонился над «белым другом».       мори стоял в дверях, наблюдая за этой картиной с обречённым вздохом, в котором смешались раздражение, усталость и что-то ещё, глубоко запрятанное. он молча принёс стакан воды и таблетку, потом, щёлкнув выключателем, наполнил просторную ванну горячей водой. пока она набиралась, он порылся на полках в гардеробной и нашёл гостевой банный халат из мягкой, плотной ткани. сам он здесь не жил; дом служил ему летней резиденцией и местом для размещения важных визитёров, а также для редких посиделок с узким кругом коллег.       дазай, не глядя, сбросил с себя одежду и с глухим всплеском плюхнулся в воду прямо в бинтах. мысли о незапертой двери даже не возникло — сознание было затянуто алкогольной пеленой. через некоторое время мори снова зашёл, намеренно глядя в сторону, чтобы не видеть обнажённого тела, и молча положил на табурет два свежих рулона стерильных бинтов. старые, мокрые и тяжёлые, уже расползались в воде, как бледные водоросли. забрав небрежно сброшенную одежду, он аккуратно разложил её на спинке стула в гостевой спальне, мимоходом поправив складки на безупречно застеленной кровати. на прикроватную тумбу встали стакан воды, две таблетки от похмелья и, на всякий случай, неприметный тазик, задвинутый в тень.       дазай, с трудом выбравшись из остывшей воды, с отчаянием пытался совладать с новыми бинтами. пальцы не слушались, ткань путалась, и, в конце концов, он с нервным вздохом просто укутался в тёплый халат. головная боль, благодаря таблетке, отступила до терпимого, но туманного фона. в коридоре снова возник мори. он молча кивнул в сторону приготовленной комнаты.       дазай, как сомнамбула, побрёл за ним и, едва голова коснулась прохладной накрахмаленной подушки, сладко, по-детски зевнул. но в следующее мгновение его рука, быстрая и цепкая, сцапала мори за запястье.       — не уходите, — прошептал он, и в его голосе не было ни дерзости, ни кокетства — лишь голая, почти животная мольба. он сжал пальцы с такой силой, будто это был единственный якорь, удерживающий его в этом мире, и наотрез отказывался отпускать.       мори вздрогнул, словно от прикосновения к открытому нерву. это простое, доверчивое движение, — дазай, уже на грани сознания, прижал его прохладную ладонь к своей раскалённой щеке, — пронзило его острой, тоскливой нежностью. он почувствовал, как что-то в груди сжалось — не больно, а горько и безнадёжно, словно сердце качнулось в пропасть. дазай провалился в сон с тихим, расслабленым выдохом, а его рука, словно плющ, продолжала держаться за чужую ладонь.       огай медленно, чтобы не потревожить его, опустился на край постели. пружины тихо вздохнули под его весом. он сидел в тишине, нарушаемой лишь ровным, глубоким дыханием спящего, и наблюдал, как очередной его безупречный, выверенный до мелочей план тихо и бесславно тонет в бездне. логика, его верный союзник, отступила, оставив его наедине с хаосом чувств, которых он так тщательно избегал.       он достал телефон. свет экрана на мгновение осветил его усталое, отрешённое лицо. «отъехал по делам. всё в порядке, отмечайте с каджи», — отправил он сообщение в чат, созданный под эту вечеринку, лаконичное и безличное, последний бастион его рушащегося самообладания.       опустив телефон на тумбочку, он откинулся на спинку кровати, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня и выпитого виски наваливается на него сонной пеленой. голова опрокинулась на прохладную деревянную поверхность изголовья. веки налились свинцом. суровые линии лица смягчились, сглаженные усталостью и полумраком комнаты. борьба была проиграна. он не заметил, как его собственное дыхание выровнялось и слилось с дыханием дазая, нарушая тишину необжитого помещения гостевой спальни.