golden brown

***

      сознание возвращалось к дазаю медленно и неохотно, словно сквозь толщу мутной, вязкой воды. первым пришло ощущение — непривычная мягкость под спиной и до головокружительной реальности знакомый, едва уловимый запах дорогого парфюма, табака и старого дерева. не его запах. не его кровать. не его комната.       он лежал с закрытыми глазами, пытаясь отстрочить неизбежное, но адская кузница, разверзшаяся в его висках, не оставляла выбора. дазай осторожно приоткрыл веки. потолок. высокий, с лепниной. не его потолок.       паника, холодная и стремительная, заструилась по венам, заглушая даже пульсирующую боль. он резко, слишком резко приподнялся на локте, и комната заплыла перед глазами в мареве головокружительной тошноты. простыни скользкие, чужие. нагота под халатом, внезапно острая и унизительная. и... пустота. где бинты? руки, шея, торс — голая кожа, предательски открытая, уязвимая. он чувствовал себя обнажённым до мозга костей, словно с него содрали не только бинты, но и весь привычный панцирь.       память, как порванная киноплёнка, выдавала лишь обрывочные кадры: звон бокалов, насмешливый прищур чуи, тяжёлый, затуманенный виски взгляд мори... и он сам, настойчивый, глупый, лезущий целовать его, натыкающийся на каменную стену безразличия. потом — горький привкус поражения и алкоголя, ставшего единственным спасением. а дальше — провал. чёрная, беспросветная дыра, из которой не выуживалось ровным счётом ничего.       «интересно... если было что-то ещё, почему я ничего не помню?», — пронеслось в голове с искоркой истеричного абсурда, — «с таким настроением и количеством выпитого, это было бы логично. и... почему тогда я все еще здесь?». в его стиле было бы сбежать, да и мори не захотел бы оставаться на ночь.       в этот момент его взгляд, метущийся и тревожный, наткнулся на силуэт в кресле у окна. мори. он сидел, откинувшись на спинку, в идеально отутюженной рубашке, один единственный разболтанный воротник которой выдавал бессонную ночь. в его руке дымилась сигарета, а глаза, ясные и пронзительные теперь были прикованы к проснувшемуся дазаю. он наблюдал. молча. с тем же отстранённо-клиническим интересом, с каким вскрывал в старые добрые времена на анатомическом столе очередное брюхо.       — доброе утро, кутежник, — голос мори был ровным, без единой нотки сочувствия или упрёка. просто констатация. — на тумбе вода и таблетки.       дазай машинально потянулся к стакану, пальцы слегка дрожали. он чувствовал себя лабораторным кроликом под прицелом микроскопа. каждый глоток воды, каждое движение давалось напряженно и тяжело под этим безмолвным, выжидающим взглядом.       — что... — он попытался ввернуть в голос привычную игривость, но получилось лишь хриплое шипение. — что я вчера... такого интересного натворил, что удостоился чести находиться в апартаментах босса?       мори медленно выдохнул струйку дыма. дым закрутился в солнечном луче, пробивавшемся сквозь штору.       — ты не помнишь? — спросил он, и это не был вопрос, это был зонд, осторожно запущенный в мутные воды его памяти.       — после того, как ты спросил, где я живу... — осаму с усилием сглотнул. — практически ничего. видимо, было скучно.       уголок губ мори дрогнул на миллиметр — не то улыбка, не то гримаса.       — достаточно интересно, чтобы потребовать личного сопровождения, и уснуть, вцепившись в руку, как репей. — он сделал ещё одну затяжку, его взгляд стал тяжелее. — ты был очень настойчив. и очень болтлив.       дазай почувствовал, как по спине пробежал холодный пот: «настойчив? болтлив?». что он говорил? что он делал? эта зияющая пустота в памяти была страшнее любого похмелья.       — о, — он постарался, чтобы его улыбка выглядела хоть сколько-нибудь естественно. — надеюсь, мои ночные излияния были хоть немного поэтичны? или, как минимум, забавны?       мори не ответил. он просто продолжал смотреть — отстранённо, ровно, безжалостно. выжидая, когда трещины на маске самодовольного шута разойдутся сами собой, обнажив истинные мотивы, приведшие его вчера на этот злосчастный праздник. комната замерла в напряжённом молчании, разбиваемом лишь тиканьем часов и грохотом в висках.       дазай почувствовал, как под этим взглядом с него словно сдирают кожу. голая кожа под халатом внезапно заныла, будто обожженная. он инстинктивно потянул полы халата вместе, пытаясь восстановить хоть какую-то иллюзию защиты.       — поэтичны? — мори медленно, с наслаждением растягивая слово, снова выпустил дым. он казался воплощением ледяного спокойствия, но в глубине лавандовых глаз тлела опасная искра любопытства. — ты рассуждал о дождевых червях и бубнах. и спрашивал люблю ли я тебя.       сердце дазая провалилось куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. «любит ли он меня? я правда это спросил?», — те слова, вырванные из пьяного бреда и брошенные между ними теперь, в трезвом и жестоком утре, звучали как самый отчаянный и самый унизительный приговор. жар хлынул к его щекам, и он возненавидел себя за эту предательскую реакцию.       — ах, вот оно что, — дазай заставил себя рассмеяться, и звук вышел дребезжащим и фальшивым. — классика. видимо, моё подсознание тоскует по философским диспутам. надеюсь, вы не сочли за труд просветить меня, несчастного пьяницу, о природе вселенской гармонии между беспозвоночными и ударными инструментами?       он пытался увести разговор в шутку, создать привычный для них театр абсурда. но мори не стал играть. он лишь прищурился, изучая его, словно редкий, особо запутанный экземпляр.       — ты также упомянул свой автопортрет в моём кабинете, — продолжил огай, его голос был ровным, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — и то, что выше меня на шесть сантиметров. очень... конкретные наблюдения для философского диспута.       дазай почувствовал, как почва уходит из-под ног. он помнил этот автопортрет — нелепый, нарисованный в приступе скуки и вызова. помнил, как элис сначала развела панику, а потом хохотала до слёз. но чтобы говорить об этом мори? вцепившись в него? стыд, острый и жгучий, сковал горло.       — значит, я вчера превзошел сам себя, — он с трудом выдавил из себя слова, глядя куда-то в сторону, в солнечные пылинки, плясавшие на полу. — жаль, не помню этого... триумфа.       мори наконец пошевелился. он медленно, с изящной небрежностью потушил сигарету в пепельнице на подлокотнике кресла. движение было выверенным, почти театральным.       — триумф — громко сказано, — он поднял на него взгляд, и теперь в нём читалась не просто отстранённость, а холодный, аналитический интерес. — скорее... отчаянная попытка достучаться. интересно, о чём же ты пытался сказать, а? осаму? когда все твои защитные механизмы, наконец, отключились?       этот вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый. это был уже не просто упрёк или констатация. это был вопрос, на который мори, казалось, действительно хотел получить ответ. он встал с кресла, его тень снова накрыла дазая.       — ванная через зал слева. чистые бинты ждут тебя со вчерашнего вечера на тумбе. приведи себя в порядок, — он говорил спокойно, но в его тоне сквозила неоспоримая команда. — завтрак подадут через двадцать минут и мы продолжим наш... разговор.       развернувшись, он вышел из комнаты, оставив дазая наедине с грохотом в голове, давящим чувством стыда и леденящим душу осознанием: самое страшное было впереди. осаму стоял под струями горячей воды, пытаясь смыть с себя остатки сна, стыда и свежий дорогой запах этого дурацкого халата. влажные волосы прилипли ко лбу, а на душе было так же мокро и неуютно.       он с отвращением разматывал свежие бинты — привычный ритуал, сегодня ощущавшийся как облачение в доспехи перед проигранной битвой: ему предстояло не только прийти в себя, но и выдержать этот «разговор», не зная, какие ещё скелеты выпрыгнут из шкафа его пьяной памяти.