golden brown

***

      мори спустился в просторную, холодную кухню. он с механической точностью поставил на разогрев чайник, достал кофе, но движения его были замедленными, будто он продолжал вести внутренний диалог там, наверху. в зеркальном фасаде холодильника отражалось его лицо — все те же бесстрастные, отточенные черты. но в глубине глаз, если бы кто-то посмотрел пристальнее, можно было разглядеть не раздражение, а нечто иное — тяжелую, почти отеческую усталость.       перед ним стоял не просто бывший подчиненный, переметнувшийся к врагу. перед ним был его дазай. тот самый несносный, блестящий, непредсказуемый мальчик, которого он когда-то вытащил из грязи и отполировал, как алмаз, вручив ему силу и власть. он вложил в него столько сил, столько знаний. он видел, как в этих ядовито-карих глазах загорался огонь понимания, как острый ум схватывал самые сложные схемы. он воспитал себе равного. или почти равного.       и это «родное», это вложенное им самим, он видел в каждом жесте дазая, даже в этом утреннем унижении. эта болтовня о червях и бубнах, эта детская, цепкая хватка за руку — все это были обломки того самого юнца, которого он когда-то знал. того, кто еще не научился скрывать свою надломленность за броней цинизма. и этот обломок, эта частичка чего-то настоящего, что он когда-то взрастил, вызывала в нем не злость, а странную, ноющую тоску. что-то вроде сожаления коллекционера, упустившего самый ценный экспонат.       он любил его. как неудачливого гения, как трудного, но гениального ученика, как свое величайшее творение и самое досадное поражение. и сейчас, наблюдая за его паникой, мори ловил себя на мысли, что ему хочется не наказывать, а... понять. понять, что на самом деле скрывается за этим пьяным признанием. была ли это лишь игра на понижение, попытка манипуляции... или нечто большее, что могло бы объяснить тот побег, ту измену.       чайник зашипел, выдергивая его из размышлений. мори налил в чашку кипяток, его движения снова стали резкими и точными. нет. прочь. сентиментальность — роскошь, которую он не мог себе позволить. любовь ученика к наставнику — это одно. но то, что он мог заподозрить в пьяном бормотании дазая, пахло чем-то иным, более опасным и абсолютно неприемлемым. этому нельзя было давать ход. этому следовало найти рациональное объяснение и пресечь на корню.       он поставил две чашки на поднос. его лицо снова стало непроницаемой маской. но внутри, под слоем льда, все еще тлел тот самый вопрос, который он задал дазаю: «о чем же ты пытался сказать?». и, возможно, впервые за долгие годы, мори огай боялся услышать ответ.       спускаясь по лестнице, осаму поймал доносящийся из кухни аромат кофе. каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью, однако в дверном проеме он замер, наблюдая за спиной мори. тот расставлял на столе чашки, движения выверенные и бездушные, как у машины.       — присаживайся, — прозвучало без обращения, ровным тоном, не оставляющим пространства для споров.       дазай скользнул на стул, чувствуя себя школьником, вызванным к директору. он ожидал допроса с пристрастием, но мори просто пододвинул к нему чашку и тарелку с легким завтраком.       — ешь. ты вчера почти ничего не съел.       эта простая, бытовая забота была настолько неожиданной, что вызвала подозрение куда большее, чем любая агрессия. дазай медленно взял палочки, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат. тишина за столом была оглушительной. она висела между ними тяжелым, плотным занавесом.       мори отпил кофе, его взгляд скользнул по лицу дазая, задержавшись на свежих бинтах на запястьях.       — ты всегда так забинтовываешься, когда нервничаешь, — заметил он спокойно, как констатировал погоду. — еще с шестнадцати лет.       дазай вздрогнул, будто его ударили током. он не ожидал, что мори помнит такие мелочи. эта простая фраза обожгла сильнее, чем любое упоминание вчерашнего поцелуя или вопроса. потому что это было правдой. правдой, которую он сам давно забыл.       — это стильно, — буркнул он, опуская глаза в тарелку. — и практично: руки не мерзнут.       мори дергнул уголки губ вверх, затем отставил чашку, и его пальцы медленно обвели край.       — стиль... — он произнес это слово с легкой, почти неощутимой насмешкой. — ты многое делаешь ради стиля, осаму. даже сбегаешь во вражеские организации. даже пьешь до потери памяти на дне рождения бывшего начальника.       вот он — переход. плавный, но неумолимый. дазай почувствовал, как сжимается желудок.       — скучно стало, мори-сан, — он заставил себя поднять взгляд и встретиться с тем пронзительным, лавандовым взором. — в агентстве хоть новые лица. а здесь... одни и те же старые мафиози.       он надеялся спровоцировать, отвлечь, перевести все в привычное русло язвительных перепалок. но мори лишь склонил голову набок, изучая его с тем же клиническим интересом.       — новые лица... — повторил он задумчиво. — или одно конкретное лицо?       дазай почувствовал, как по спине бегут мурашки. он попался. или нет? мори просто блефовал, проверял почву.       — куникида — прекрасный напарник, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — не чета некоторым.       — безусловно, — легко согласился мори. — он не пытается целовать тебя после трех тостов.       воздух снова стал густым и недышимым. дазай отставил палочки, еда внезапно показалась ему безвкусной.       — я же сказал, не помню.       — но я помню, — тихо ответил мори. — и мне интересно, было ли это частью твоего... стиля. или чем-то иным.       он откинулся на спинку стула, и в его позе вдруг проступила не привычная властность, а усталая, почти человеческая задумчивость.       — когда-то ты был открытой книгой для меня, осаму. слишком умной для своих лет, слишком ранимой, слишком... голодной до одобрения. я думал, ты перерос это. но вчера... — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — вчера я увидел того же мальчика. того, который рисовал автопортреты в моем кабинете и злился, когда я не обращал на него внимания.       дазай слушал, и ему казалось, что с него сдирают кожу слой за слоем, обнажая все те старые, детские раны, которые он так тщательно пытался скрыть. он ненавидел это. ненавидел, что мори все еще видит его таким. он вырос, перерос это. но в то же время отчаянно хотел, чтобы он видел его только таким — тем мальчиком, а не тем, кем он стал: все еще влюбленным, запутавшимся, безмозглым идиотом.       — люди меняются, — выдавил он, глядя в окно на безжизненный зимний сад. — или просто лучше учатся врать.       мори внимательно посмотрел на него, и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то, что дазай не мог определить — не гнев, не разочарование, а нечто более сложное. почти... сожаление.       — да, — тихо согласился огай. — учатся. жаль, что некоторые уроки приходится изучать заново.       он встал из-за стола, словно внезапно устав от этой игры.       — машина отвезет тебя куда скажешь. ванну, кстати, ты залил так, что вода потекла через край на кафель. учти это на будущее.       и с этими словами, переведя все в практическую, бытовую плоскость, он вышел из кухни, оставив дазая в одиночестве — с недоеденным завтраком, раскалывающейся головой и щемящим чувством, что, возможно, самый важный разговор между ними так и не состоялся.