golden brown

***

      дверь в его квартиру в общежитии захлопнулась с таким глухим стуком, будто хоронила за собой весь внешний мир. дазай, не раздеваясь, повалился на постель, которая всё ещё пахла пылью и одиночеством, а не дорогим парфюмом и табаком. он бездумно смотрел в потолок. тишина в его мыслях, к сожалению, длилась недолго.       стыд. он не просто чувствовал его — он в нём тонул. это был густой, жгучий, удушливый газ, заполнивший лёгкие и вытеснивший всё остальное. он сжёг дотла все его защитные механизмы, всю его изворотливость, оставив лишь голое, обожжённое нутро. каждый момент того утра на даче мори проигрывался в голове с чудовищной чёткостью: собственные дрожащие руки, жалкие попытки шутить, его голое запястье без бинтов… и чужой взгляд. этот спокойный, аналитический, всевидящий взгляд, который, казалось, прочитал в нём всё, что дазай так отчаянно пытался скрыть. невыносимо.       осаму провалился в состояние, которое лишь отдалённо напоминало сон. он не спал и не бодрствовал, а существовал в неком липком, апатичном полусознании. он, вот уж который день, игнорировал звонки телефона: сначала настойчивые, частые от куникиды, потом редкие, очевидно, беспокойные, от ацуши, а также парочку подозрительных от других коллег. дазай не открывал дверь, не отвечал на сообщения. он просто лежал, уставившись в потолок, и переживал своё унижение снова и снова, как заевшую пластинку. он был уверен, что мори теперь презирает его. что видит его не сильным и опасным или, хотя бы, интересным, а жалким... влюблённым дурачком, который не может держать себя в руках. эта идея была ядом, растекающимся по венам, подобно кислоте. парализующим волю и сознание.       а в кабинете наверху стеклянного небоскрёба мори огай в пятый раз за утро отложил в сторону отчёт. цифры и схемы расплывались перед глазами, не находя отклика в сознании. его собственный, безупречно отлаженный ум, который всегда был его главным оружием, вдруг отказался работать.       вместо тактик и стратегий, он видел одно и то же: бледное, испуганное лицо дазая за утренним столом. дрожь в его пальцах. панический блеск в глазах, когда тот понял, что проговорился. это не было похоже на игру. играющий дазай — дерзкий, язвительный, с искоркой азарта в глазах. тот, кто четыре года назад ушёл от него, был именно таким. а этот... этот был надломлен больше привычного.       беспокойство, тихое и навязчивое, как зубная боль, поселилось где-то под рёбрами. мори не хотел в этом признаваться даже самому себе. но факт оставался фактом: дазай не вышел на работу. не отвечал на звонки. практически исчез.       «он что, серьёзно так переживает из-за одной пьяной выходки?», — эта идея казалась совершенно нелепой для того, кого он знал. дазай обладал особым цинизмом, когда дело касалось чужих чувств. но когда дело касалось его собственных... мори вдруг с болезненной ясностью вспомнил шестнадцатилетнего осаму, который мог неделю ходить мрачным и язвительным после одного его неодобрительного замечания.       он провёл пальцами по переносице, чувствуя нарастающее раздражение — не на дазая, а на ситуацию. эта... слабость. эта эмоциональная нестабильность. она была непрактична. опасно. и она касалась его дазая.       он набрал номер, который знал наизусть, но ему ответил голосовой ответчик. мори положил трубку, его пальцы сжались. он не был ему ни отцом, ни другом. он был наставником, который отпустил ученика в свободное плавание. и всё же, мысль о том, что где-то там, в своём несчастном общежитии... дазай, его самый блестящий и самый неуправляемый проект, возможно, лежит и разлагается заживо из-за какой-то нелепо вскрытой сентиментальности, была невыносима.       он откинулся в кресле, и в тишине кабинета его собственное дыхание показалось ему невыносимо громким. игра приняла неожиданный оборот. мори огай, мастер стратегии, вдруг обнаружил, что проигрывает битву самому себе, потому что оппонент отказался выходить на поле боя, предпочтя тихо сгореть в одиночестве. а он, против всей логики, почему-то не мог позволить этому пожару бушевать бесконтрольно.