Цена прощения

Свечи догорали в подсвечниках, роняя последние слезы воска на потемневшее дерево комода. Их умирающий свет метал по стенам спальни призрачные тени — длинные, изломанные, словно пальцы чьих-то скорбных рук. Девятилетней Анне давно пора было спать, но сон не приходил. Она сидела на краю узкой постели, скрестив тонкие, как у птицы, ноги, и смотрела на дверь. За ней гремели пьяные крики отца и шипение новой жены — звуки, ставшие ночной колыбельной этого дома. Мать была солнцем. Теплым, тихим, нежным. Мачеха же, которую звали Элоиза, стала удушающим туманом — холодным, липким, проникающим в каждую щель. Анна помнила прикосновения матери — легкие, как дыхание ветра. Помнила, как та гладила ее по голове перед сном и шептала: — Красота — это дар, ma chérie. Береги его. Но помни: доброта — еще больший дар. Мать умерла тихо, как гаснущая свеча, не оставив после себя ничего, кроме пустоты и вопросов. А вот Элоиза — та не собиралась умирать тихо. Она ворвалась в их жизнь, как ураган, и перестроила ее по своему образу и подобию. — Ты — сорняк, который надо выполоть, — шипела Элоиза однажды утром, швырнув Анне грубую щетку. — Твоя матушка была слишком мягкой. Вот почему она и сгнила в земле. А ты, девочка, будешь работать, пока не поймешь, что в этом мире доброта — роскошь для дур. Первые месяцы после свадьбы отца с Элоизой были наполнены унижениями. Анна лишилась своего платья — его отдали дочери кухарки. Лишилась своей комнаты — в ней поселили горничную. Лишилась даже своего имени. Она стала просто «девочкой», безликим существом, чистящим камни в саду и драящим полы до боли в пальцах. Но Анна не увядала. Она наблюдала. Она наблюдала, как Элоиза, бывшая горничная с мозолистыми руками и грубым говором, научилась держать бокал так, словно родилась с ним в руке. Как она льстила отцу, склоняя голову и улыбаясь уголком рта — не слишком широко, не слишком скромно. Как она умело манипулировала его кошельком, его гордостью, его слабостями. Анна видела, как страх и унижение превращаются в расчет. Как жалость к себе становится оружием. Как улыбка может быть острее ножа. Однажды ночью, когда отец рухнул под стол, опрокинув последний бокал, Анна поняла. Мать пыталась быть доброй — и умерла в забвении. Мачеха была безжалостной — и получила дом, вино, власть и почтение. Урок был прост и страшен. В ту ночь, скользя босыми ногами по холодному камню, Анна пробралась на кухню. Там, среди пустых бутылок и остатков ужина, стояла та самая — темная, с густым осадком на дне. Мать всегда шарахалась от нее. Отец пил из нее с особым удовольствием. Анна не знала, что такое яд. Но она знала, каковы его последствия. Она налила себе в маленький серебряный кубок — тот самый, из которого когда-то пила мать, — остатки вина. Оно было густым, темным, пахло горечью и чем-то еще — чем-то тяжелым и запретным. Она поднесла кубок к губам. Сердце билось в горле. Руки дрожали. Глоток. Вино обожгло язык, разлилось горечью по нёбу, сжало горло. Это было отвратительно. Но в этом отвращении чувствовалась сила. — Если доброта ведет к могиле, — прошептала Анна в темноту, ставя кубок обратно, — то я выберу путь, который выведет меня из этой ямы. Она не отравила отца. Это было бы слишком рискованно, слишком глупо. Но она поняла нечто важное: чтобы выжить, нужно стать той, кто наносит удар первым. Той, кого боятся больше, чем любят. Когда через год родился сводный брат, маленький Жан-Батист, Анна уже была готова. Она не была невинной жертвой. Она была ученицей, впитавшей каждый урок. Смерть отца, случившаяся от «внезапного недуга» вскоре после того, как Элоиза получила контроль над его документами и печатями, была чистой работой. Анна не пачкала рук. Она лишь обеспечила, чтобы Элоиза поверила, что ее план сработал идеально. Что девочку можно легко «сплавить» — в монастырь, на чужбину, куда угодно, лишь бы не мешалась под ногами. Монастырь был всего лишь следующей ступенью. Там ей дали новое имя, новую судьбу. Она стала послушницей Анной. Но в душе она уже была Миледи. --- Монастырь встретил Анну тишиной — такой густой, что она давила на барабанные перепонки. Высокие каменные стены, узкие окна-бойницы, сквозь которые едва пробивался свет. Здесь не было места красоте, которую когда-то воспевала мать. Здесь была только покорность. — Ты здесь, чтобы искупить грехи своей матери и свои собственные, — сказала настоятельница, мать Агата, глядя на Анну холодными, как лед, глазами. — Гордыня — твой главный порок, девочка. Мы выжжем ее из тебя, даже если придется сломать тебя саму. Первые недели были терпимы. Молитвы на рассвете, работа в саду, постные обеды, сон на жестких нарах. Анна молчала, наблюдала, выжидала. Она думала, что сможет перетерпеть. Но монастырь не собирался ее щадить. Сестры видели в ней то, что видела Элоиза, — угрозу. Слишком красивая. Слишком гордая. Слишком живая для этого места мертвых душ. — На колени, — приказала сестра Бенедикта однажды после вечерней молитвы. Анна не успела среагировать, как ее схватили за волосы и швырнули на холодный камень капеллы. — Ты смотришь на нас с вызовом, — прошипела сестра, наклонившись так близко, что Анна почувствовала запах кислого вина изо рта. — Думаешь, ты лучше нас? Ты — никто. Ты — отродье греха. Колени разбились о камень. Руки скрутили за спиной. На шею положили тяжелую цепь с железным крестом — «знак смирения», как они это называли. Анна должна была носить ее три дня, не снимая, даже во время сна. Но хуже физической боли было другое. — Ты соблазнительница, — шептали сестры, когда Анна проходила мимо. — Дьявол живет в твоих глазах. Ее заставляли часами стоять в ледяной воде в подвале — «чтобы остудить дьявольский жар». Ее морили голодом — «чтобы плоть не искушала». Ее били розгами за каждую «непокорную мысль», которую сестры читали в ее взгляде. Анна сжимала зубы. Она не плакала. Никогда. Но внутри нее росло что-то темное и яростное — не смирение, а ненависть. Чистая, холодная, выжигающая все остальное. Однажды ночью, когда цепь на шее стала невыносимой, когда кожа под ней покрылась язвами, а в душе не осталось ничего, кроме желания выжить, Анна приняла решение. — Я не умру здесь. --- Побег случился в дождливую ночь, когда монастырь погрузился в сон. Анна вскрыла замок на своей келье куском проволоки, украденным у садовника. Она не знала, куда идти. Она знала только, что нужно идти. Стены монастыря были высоки, но страх перед тем, что ждет внутри, был выше. Анна карабкалась, разрывая руки о камень, пока не рухнула на траву по ту сторону. Свобода пахла грязью и дождем. Но свобода оказалась жестокой. --- Анна научилась быть невидимой. Грязное лицо, спутанные волосы, мальчишеская одежда, украденная с веревки для сушки. Она перебивалась коркой хлеба, которую выпрашивала у торговцев, водой из фонтанов, объедками, найденными в помойных ямах. — Прочь, оборванец! — кричали торговцы, отпихивая ее. Голод стал постоянным спутником. Анна научилась красть — ловко, быстро, не оставляя следов. Яблоко здесь, кусок сыра там. Но однажды ее поймали. — Воровка! — заорал мясник, схватив ее за худое запястье. — Стража! Отрубить ей руку! Толпа сгрудилась вокруг. Анна извивалась, пыталась вырваться, но мясник был силен. Его пальцы впивались в ее кожу, как клещи. И тут появился он. — Остановитесь. Голос был молодым, но властным. Толпа расступилась. Анна подняла глаза и увидела священника — молодого, не старше двадцати пяти, с темными волосами и удивительно мягкими карими глазами. — Отпустите ребенка, — сказал он мяснику. — Я заплачу за украденное. Мясник заворчал, но отпустил. Анна упала на колени, задыхаясь. Священник протянул ей руку: — Как тебя зовут? Анна молчала. Она не доверяла никому. Но его глаза… в них не было ни осуждения, ни презрения. Только жалость. — Анна, — прошептала она наконец. — Я отец Жюльен, — сказал он. — Пойдем. Я дам тебе поесть. --- Отец Жюльен оказался наивным. Добрым. Слишком добрым для этого мира. Он приютил Анну, дал ей чистую одежду, кров, еду. Он учил ее читать, рассказывал о Боге, о прощении, о надежде. Анна слушала, кивала, улыбалась. Но внутри она считала. Она видела, как он смотрит на нее. Сначала — как на ребенка. Потом — как на девушку. Его взгляд задерживался на ее лице чуть дольше, чем нужно. Его голос становился мягче, когда он произносил ее имя. Анна знала этот взгляд. Она видела его в глазах отца, когда тот смотрел на Элоизу. Это был взгляд желания. Однажды вечером, когда они сидели у камина, Анна наклонилась ближе. Ее волосы, теперь чистые и блестящие, упали на плечо отца Жюльена. — Вы спасли мне жизнь, — прошептала она, глядя на него из-под ресниц. — Я никогда этого не забуду. Его дыхание участилось. Рука дрожала, когда он отстранился. — Анна, я… это неправильно. — Что неправильно? — Она коснулась его руки. — Благодарность? Жюльен был слаб. Все они были слабы. Мужчины, священники, дворяне — все они падали перед тем, кто умел играть на их желаниях. В ту ночь Анна не стала его любовницей. Не сразу. Она была терпеливой. Она знала: если дать ему почувствовать вину, если позволить ему думать, что он сам принял решение, — он будет ее навсегда. И она была права. Через месяц отец Жюльен нарушил свой обет. А Анна получила то, что ей было нужно, — защиту, деньги, связи. И урок, который она запомнила навсегда: Мужчины — это оружие. Нужно лишь знать, куда направить лезвие. --- Анна де Бейль — нет, теперь уже графиня де Ла Фер, хотя этот титул остался за спиной вместе с клеймом на плече и трупом мужа — научилась быть хамелеоном. Франция выплюнула ее, как горькую пилюлю. Англия же приняла с распростертыми объятиями, не зная, какую змею пригрела на груди. Лондон встретил ее туманом, сыростью и возможностями. Она прибыла под именем вдовы небогатого французского шевалье, бежавшей от религиозных распрей. История была правдоподобной — достаточно, чтобы открыть двери в салоны, но не настолько, чтобы вызвать лишние вопросы. Первые месяцы были игрой. Анна изучала английский язык с маниакальной одержимостью, репетируя перед зеркалом каждую интонацию, каждый жест. Она училась носить английские платья — более строгие, чем французские, но не менее элегантные. Она осваивала искусство чопорной светской беседы, где за вежливыми улыбками скрывались кинжалы. И она наблюдала. Наблюдала за дамами, которые правили салонами железной рукой в бархатной перчатке. За джентльменами, которые играли в карты, политику и судьбы. За теми, кто имел власть, и теми, кто хотел ее получить. Лорд Винтер появился в ее жизни как дар судьбы. --- Они встретились на балу у герцогини Мальборо. Анна была в платье цвета слоновой кости, с жемчугами на шее — скромно, но изысканно. Она держалась в стороне от толпы, создавая ауру таинственности, которая неизменно притягивала любопытные взгляды. Лорд Джон Винтер был мужчиной лет сорока, с благородной осанкой и печальными серыми глазами. Вдовец. Богат. Влиятелен. И, как Анна быстро поняла, одинок. — Мадам, — обратился он к ней, когда оркестр заиграл менуэт, — не окажете ли вы мне честь? Анна подняла на него глаза — не слишком быстро, не слишком медленно. Легкая улыбка коснулась ее губ. — Честь будет моей, милорд. Они танцевали. Его рука на ее талии была твердой, но осторожной. Он говорил мало, но каждое слово было выверено. Анна отвечала тихо, с легким французским акцентом, который, как она знала, англичане находили очаровательным. — Вы недавно в Лондоне? — спросил он. — Несколько месяцев. Я… бежала от прошлого. — Она опустила взгляд, изобразив легкую грусть. — Франция стала для меня слишком опасной. — Я понимаю, — его голос смягчился. — Потеря близких… это тяжело. Он не спрашивал подробностей. Это было по-джентльменски. И это было ошибкой. --- Ухаживание лорда Винтера было безупречным. Цветы, письма, приглашения на прогулки в Гайд-парк. Он никогда не был навязчив, всегда вежлив, всегда внимателен. Анна играла роль осторожной вдовы, которая боится вновь открыть сердце. Она отказывала ему достаточно часто, чтобы разжечь интерес, но принимала его внимание достаточно часто, чтобы дать надежду. — Вы так добры ко мне, милорд, — говорила она однажды вечером, когда они сидели в его библиотеке. — Но я не знаю, достойна ли я вашей доброты. — Вы достойны всего, Анна, — ответил он серьезно. — Я вижу в вас силу и боль. Позвольте мне помочь вам исцелиться. Она позволила слезе скатиться по щеке. Он коснулся ее руки. А Анна знала — крючок вошел глубоко. Через полгода они поженились. Свадьба была тихой, но элегантной. Анна стала леди Винтер — респектабельной, богатой, защищенной. Но этого было недостаточно. Ей нужен был наследник. Страховка. Гарантия, что если что-то пойдет не так, у нее останется связь с этим домом, с этими деньгами, с этой властью. --- Анна забеременела быстро. Это было расчетом, холодным и точным. Она знала, когда и как. Она знала, что лорд Винтер хочет сына — наследника фамилии. Беременность протекала тяжело. Тошнота, слабость, боль. Анна ненавидела каждую минуту, но терпела. Это была инвестиция. Лорд Винтер был заботлив до навязчивости. Он приглашал лучших врачей, окружал ее вниманием, читал ей вслух по вечерам. — Ты будешь прекрасной матерью, — говорил он, целуя ее руку. Анна улыбалась. Но внутри она чувствовала только холод. «Я не буду ничьей матерью. Это просто ребенок. Средство к цели.» --- Роды были долгими и мучительными. Анна кричала, проклинала, хваталась за простыни, пока акушерка командовала ей тужиться. А потом — крик. Тонкий, требовательный, живой. — Мальчик, миледи! — воскликнула акушерка, поднимая окровавленный сверток. — Здоровый, крепкий мальчик! Анна лежала, измотанная, залитая потом. Она хотела только одного — чтобы ее оставили в покое. Но потом ей положили ребенка на руки. Он был таким маленьким. Красным, сморщенным, с крошечными кулачками, сжатыми у лица. Глаза еще не открылись. Но волосы… Золотые. Мягкие, как пух, кудряшки цвета утреннего солнца. Анна смотрела на него. И что-то внутри нее, что она считала давно мертвым, дрогнуло. — Как назовем его? — спросил лорд Винтер, склоняясь над ними. Анна не ответила. Она не могла оторвать взгляд от крошечного личика. Ребенок всхлипнул, потянулся к ее груди. Инстинктивно, не думая, Анна прижала его ближе. Тепло его тела, запах молока и чего-то еще — чего-то чистого, невинного — ударили ей в голову, как вино. «Нет. Это ошибка. Я не должна…» Но ее руки не хотели его отпускать. --- Первые недели были хаосом. Анна не спала ночами — не потому, что ребенок плакал (для этого была кормилица), а потому, что она не могла не подходить к его колыбели. Она стояла над ним в темноте, смотрела, как вздымается его крошечная грудь, как он во сне сжимает кулачки. Иногда она осторожно касалась его щеки, и он поворачивал головку, ища ее пальцы. — Ты не должна так привязываться, — говорила она себе. — Он просто инструмент. Просто… Но однажды утром, когда кормилица принесла его после кормления, малыш посмотрел на Анну. Его глаза, огромные и синие, как небо, встретились с ее глазами. И он улыбнулся. Это была не просто гримаса. Это была настоящая улыбка — беззубая, лучезарная, полная абсолютного доверия. Анна почувствовала, как что-то внутри нее ломается. Стены, которые она возводила годами, трещали. — Джон, — прошептала она, прижимая его к себе. — Ты будешь Джон. Лорд Винтер был в восторге. Анна же не могла объяснить, почему выбрала это имя. Может быть, потому что это имя звучало сильно. А может быть, потому что она хотела дать ему то, чего никогда не было у нее самой — имя, которое означало надежду. --- Следующие месяцы изменили Анну. Она все еще была расчетливой, все еще играла роль идеальной леди Винтер в салонах и на приемах. Но дома, когда двери закрывались, она была просто матерью. Она убирала кормилицу, когда та пыталась забрать Джона. — Я сама покормлю его. Она качала его на руках часами, напевая колыбельные, которые когда-то пела ей мать. Она наблюдала, как он растет — как его глаза становятся умнее, как он начинает хватать ее пальцы, как он смеется, когда она целует его в пухлый животик. Однажды вечером лорд Винтер застал ее сидящей у окна с Джоном на руках. Закат заливал комнату золотым светом, и ребенок спал, уткнувшись в ее плечо. — Ты прекрасна, — сказал он тихо. Анна подняла на него глаза. И впервые за долгие годы ее улыбка была искренней. — Он прекрасен, — ответила она. Но даже в этот момент, в глубине души, холодная, расчетливая часть Анны шептала: «Не привязывайся слишком сильно. Любовь — это слабость. А слабость убивает.» Она пыталась не слушать. Но голос не умолкал. --- Днем Анна была леди Винтер — очаровательной хозяйкой салонов, блестящей собеседницей, женой влиятельного лорда. Она улыбалась в нужных местах, поддерживала нужные разговоры, плела интриги с той же легкостью, с какой вышивала гладью. Вечером она была матерью. Она сидела у колыбели, читала Джону сказки (хотя он еще не понимал слов), целовала его кудряшки и шептала: — Ты будешь сильным. Ты не будешь таким, как я. Обещаю. Она не ожидала от себя этой привязанности. Не ожидала, что сердце, которое она считала мертвым, способно биться так больно, так пронзительно при виде златокудрого ангелочка, доверчиво тянущего к ней ручки. Материнство не сделало ее мягче. Но оно сделало ее уязвимой. И это было страшнее всего. --- Трактир «У трех лилий» был именно таким, каким и должен быть приют для тех, кто искал информацию, а не комфорт. Низкие закопченные потолки, столы, изъеденные годами и ножами пьяных завсегдатаев, запах прокисшего вина и немытых тел. Анна — нет, здесь она была просто мадам Кларисс, скромная вдова торговца — сидела в углу, завернувшись в темный плащ. Платье было простым, серым, без украшений. Волосы спрятаны под чепец. Никто не узнал бы в этой незаметной женщине леди Винтер, жену английского лорда и агента кардинала Ришелье. Она ждала своего информатора — мелкого чиновника из конюшен герцога Бекингема, который за золото был готов продать даже собственную мать. Но пока он не появился, Анна позволила себе наблюдать. Трактир был полон военных. Мушкетеры, гвардейцы, наемники — все те, кто готовился к войне с гугенотами. Они пили, ругались, хвастались будущими подвигами. Анна слушала вполуха, отсеивая бесполезную информацию. И вдруг ее взгляд остановился на фигуре молодого офицера у дальнего стола. Он сидел один, склонившись над кружкой вина. Мундир королевской гвардии, но потрепанный, не новый. Лицо усталое, с резкими чертами. И что-то в этом лице… Анна застыла. "Нет. Это невозможно." Но линия скул. Форма губ. Цвет глаз — тот же серо-зеленый, что был у отца. Сердце, которое она считала давно мертвым ко всему, кроме Джона, сжалось болезненным спазмом. "Жан-Батист." Она не видела его с того дня, когда ее увезли в монастырь. Ему тогда было девять. Он плакал, цепляясь за юбки матери — Элоизы, той самой мачехи, которая разрушила жизнь Анны. Но мальчик… мальчик не был виноват. Он был всего лишь ребенком, который не выбирал, чьим сыном родиться. "А теперь он здесь. В этом грязном трактире. В потрепанном мундире." Часть Анны — та часть, которая еще помнила, как делилась с ним яблоками в саду, как учила его рисовать углем на камнях, как защищала от гнева мачехи— хотела встать, подойти, обнять его. Но другая часть — холодная, расчетливая, та, которую выковали годы боли и предательств — немедленно начала считать. "Он может всё испортить. Он знает, кто я. Он может рассказать о моем прошлом. О клейме. О побеге." "Или…" "Он может быть полезен." Анна наблюдала, как он пьет, как его пальцы нервно теребят край кружки. Он выглядел потерянным. Бедным. Отчаявшимся. "Идеальная мишень." Она встала и, собрав всю свою волю в кулак, направилась к его столу. --- Жан-Батист не поднял головы, когда чья-то тень легла на его стол. Он просто устало буркнул: — Место занято. — Даже для старой знакомой? — голос был тихим, но в нем звучала нотка, которая заставила его вздрогнуть. Он поднял глаза. И замер. Женщина перед ним была одета просто, почти бедно. Но лицо… боже, это лицо. Оно изменилось, повзрослело, стало острее, жестче. Но глаза… — Анна? — прошептал он, не веря. Она кивнула и села напротив, не дожидаясь приглашения. — Здравствуй, Жан. Он молчал, пытаясь совместить образ девочки-подростка, которую увезли в монастырь четырнадцать лет назад, с этой женщиной, от взгляда которой по спине бежали мурашки. — Ты… что ты здесь делаешь? — наконец выдавил он. — То же, что и ты. Выживаю. — Она окинула его взглядом, оценивающим и холодным. — Вижу, дела идут не очень. Жан-Батист сжал кулаки. — Не твое дело. — Ты прав. — Анна откинулась на спинку стула. — Но я всё равно интересуюсь. Как мать? Его лицо потемнело. — Мертва. Три года назад. Лихорадка. Анна кивнула, не выразив ни сожаления, ни радости. Просто приняла информацию к сведению. — А отец? — Ты прекрасно знаешь, что с отцом. — Голос Жана был полон горечи. — Я знаю. — Анна смотрела на него без эмоций. — Я просто хотела услышать это от тебя. Жан-Батист встал резко, опрокинув стул. — Зачем ты пришла? Чтобы насладиться зрелищем того, как я прозябаю в нищете? Чтобы посмеяться? — Сядь, — приказала Анна тихо, но в ее голосе была сталь. — И не устраивай сцену. Мы привлекаем внимание. Он сел, но взгляд его был полон ярости. — Ты изменилась, — сказал он с отвращением. — Ты стала такой же холодной, как… как она. — Как твоя мамочка? — Анна улыбнулась, но улыбка была ледяной. — Возможно. Мир не оставляет выбора, Жан. Ты становишься хищником или жертвой. Я выбрала первое. — И что ты хочешь от меня? Анна помолчала, изучая его. Затем наклонилась ближе. — Я хочу помочь тебе. У меня есть деньги, связи, влияние. Я могу сделать тебя капитаном, может быть, даже больше. Дать тебе то, что наш отец не смог — будущее. Жан-Батист засмеялся, но смех был горьким. — За что? Какую цену ты хочешь? — Лояльность. Ничего больше. — Она протянула руку через стол, но не коснулась его. — Я не прошу тебя предавать короля или кардинала. Я просто прошу быть моим союзником. Информировать меня о том, что происходит в армии. Помогать, когда я попрошу. Он смотрел на ее руку, как на змею. — Ты хочешь сделать из меня шпиона. — Я хочу сделать из тебя выжившего, — поправила она. — Разве ты не устал быть бедным? Униженным? Разве ты не хочешь большего? Жан-Батист молчал. А потом, медленно, кивнул. — Хорошо. Но я хочу знать правду. Что случилось с тобой после монастыря? Как ты стала… этим? Анна откинулась назад. — Долгая история. Скажем так: я научилась играть по правилам этого мира. И я выиграла. Он хотел спросить больше, но она встала. — Завтра. В полдень. У фонтана Невинных. Я дам тебе деньги и первое задание. Не опаздывай. И она ушла, оставив его сидеть в недоумении и тревоге.

***

Письмо пришло холодным утром. Анна читала его за завтраком, попивая чай, пока Джон играл у ее ног с деревянным рыцарем. Ей было хорошо. Спокойно. Дела шли по плану, кардинал был доволен ее работой в Англии, лорд Винтер ничего не подозревал. А потом она дошла до третьего абзаца. «…С прискорбием сообщаю Вам, что Ваш информатор, лейтенант Жан-Батист де Бейль, был убит 15 октября при штурме бастиона Ла-Рошели. Согласно донесениям, он погиб от мушкетного выстрела в грудь. Смерть была мгновенной…» Чашка выпала из рук Анны, разбившись о пол. Джон вскрикнул, испугавшись звука, и потянулся к матери. Но Анна не видела его. Она сидела неподвижно, глядя в пространство. «Мертв.» «Жан мертв.» Она не любила его. Не после всего, что случилось. Но он был… он был последней связью с тем временем, когда она еще была просто Анной. Просто девочкой, которая верила, что мир может быть справедливым. — Мама? — Джон потянул ее за юбку. — Мама, ты плачешь? Анна коснулась щеки. Она была мокрой. Я плачу. Она не плакала годами. Даже когда клеймили. Даже когда топила Атоса в реке. Даже когда рожала Джона. Но сейчас слезы текли, и она не могла их остановить. — Мама больна? — Джон обнял ее ногу, прижимаясь щекой к колену. Анна опустилась на колени и притянула сына к себе, обхватив его так крепко, что он охнул. — Мама здесь, ангел. Мама здесь. Но внутри, в том темном месте, где она прятала всё, что когда-то чувствовала, поднималась волна ярости. «Они убили его. Армия, война, этот чертов кардинал, который послал его туда.» «Они убивают всех, кого я…» Она остановилась. «Нет. Я не любила его. Он был инструментом. Просто инструментом.» Но если это так, почему она не может дышать? Анна встала, вытерла слезы и подняла Джона на руки. — Пойдем, малыш. Мама должна написать письмо. Джон кивнул, прижимаясь к ее шее. А Анна смотрела в окно, на серое английское небо, и шептала: — Прости, Жан. Я не смогла защитить тебя. Но я обещаю — те, кто послал тебя на смерть, заплатят. Все заплатят. Слезы высохли. Лицо вновь стало маской. Миледи вернулась. --- В ту ночь Анна сидела у колыбели Джона который давно уже спал. Она гладила его золотистые кудри и думала о том, как хрупка жизнь. Как легко потерять тех, кого… тех, кто важен. — Я не дам тебя в обиду, — прошептала она. — Никому. Даже если мне придется сжечь этот мир дотла. И где-то, в глубине ее каменного сердца, едва слышно билась крошечная искра чего-то, что могло бы стать сожалением. Но она задушила ее прежде, чем та успела разгореться. ---