Цена прощения

***

Первое, что пронзило его сознание, был вкус смерти — соль и железо смешались на языке горьким коктейлем отчаяния. Затем боль взорвалась в боку огненной звездой, а нестерпимый холод впился в кости ледяными когтями. Его тело содрогалось в конвульсиях, извергая морскую воду, словно пытаясь изгнать саму смерть. Грубые, мозолистые руки переворачивали его, как выброшенную на берег рыбу, и он понял — его не просто нашли. Его воскресили. Мордаунт открыл глаза, и мир предстал перед ним в размытых красках заката. Над ним склонились лица — изможденные непогодой, испуганные, но добрые. Воздух был пропитан запахами рыбы, водорослей и дымом очага, который, казалось, согревал не только воздух, но и душу. Соломенный тюфяк под спиной казался роскошнее королевского ложа, а грубое шерстяное одеяло — драгоценнее горностаевой мантии. — Тише, парень. Господь явил чудо — ты жив, — прохрипел старик с седой бородой, чьи руки, покрытые шрамами от сетей, дрожали от волнения. — Нашли тебя на отмели, волны выбросили. Думали — покойник. А ты дышишь. Покойник. Слово отозвалось в его голове похоронным звоном. Воспоминания хлынули потоком: ледяная вода, сжимающая горло, обломки корабля, танцующие в пене, ярость Атоса, пылающая в его глазах, пронзительный удар кинжала… и тьма, безграничная, как отчаяние. Он должен был погибнуть, утащив за собой графа де Ла Фер в объятия морской пучины. Но Бог распорядился иначе. Его тело было изломано, но разум обрел лихорадочную ясность. Провидение не позволило ему умереть. Всевышний сохранил его жизнь не из милосердия — нет, это было знамение. Его священная миссия не завершена. Месть ждет своего часа. Он медленно кивнул, изобразив смущение и растерянность человека, вырванного из лап смерти. — Я… ничего не помню, — прошептал он, и его собственный голос показался чужим, хриплым, как будто принадлежал призраку. — Все… пустота. Рыбаки — простые, богобоязненные люди маленькой прибрежной деревушки — поверили ему без колебаний. В их глазах он читал не подозрение, а сочувствие. Для них он был лишь несчастным юношей, которого штормовые волны ограбили не только почти жизнь, но и память. Они назвали его Томасом, дали кров, пищу и — что было бесценнее всего — новую личность. Пока его измученное тело восстанавливалось, Мордаунт, теперь носивший имя Томас, превратился в молчаливого наблюдателя. Он впитывал их разговоры о скудном улове, о капризах погоды, о далекой войне, которая, подобно морским приливам, то накатывала, то отступала, но никогда не заканчивалась. Постепенно он узнал, что судьба забросила его на побережье Фландрии, вдали от Англии и Франции — тех земель, где разыгрывались драмы его жизни. Каждую ночь, когда рыбаки погружались в сон под шум прибоя, он ощупывал свой бок — там, где должна была зиять рана от кинжала Атоса. Шрама не было. Только глубокий синяк, который день за днем бледнел и исчезал. Словно сама судьба стерла следы его поражения, даровав ему шанс переродиться. Но его ненависть не только сохранилась — она преобразилась, стала острее, чище, смертоноснее. Он больше не был просто сыном Миледи, жаждущим мести. Он стал орудием Божественного возмездия, восставшим из мертвых, чтобы свершить священную справедливость. Через несколько недель, когда силы полностью вернулись к нему, Томас объявил о своем решении. Он отправится на поиски семьи, память о которой, увы, так и не вернулась. Рыбаки, растроганные судьбой юноши, собрали ему в дорогу немного еды и денег — все, что могли позволить себе бедняки. Он покинул деревушку на рассвете, не оглядываясь. За спиной оставался мир, который считал его мертвым. И в этом заключалось его величайшее преимущество. С новой личностью, с огнем еще более фанатичной решимости в глазах, Мордаунт готовился к возвращению. И на этот раз он знал — его врагам не спастись. В конце концов, мертвые не умирают дважды.

***

Мордаунт покинул рыбацкую деревушку, оставив там лишь имя Томаса и легенду о бедняге, лишившемся памяти. Море и время изменили его до неузнаваемости. Соленые брызги и беспощадное солнце, скудная пища и тяжелый труд превратили утонченного, бледного юношу с лихорадочным блеском в глазах в совсем другого человека. Его кожа приобрела бронзовый загар моряка, черты лица обострились, а в движениях появилась грация выжившего хищника. Волосы, некогда тщательно уложенные, теперь развевались на ветру золотистыми прядями, выгоревшими под солнцем. Глаза по-прежнему хранили холодную сталь решимости, но теперь в их глубине таилась дикая настороженность человека, познавшего смерть и обманувшего ее. Он научился скрывать аристократическую осанку под грубым сукном простолюдина, превратившись в идеального оборотня — дворянина в шкуре подмастерья. Его цель горела в душе неугасимым пламенем — месть четырем мушкетерам, которые разрушили его мир. Каждый шаг отдавался в сердце болью ненависти к Атосу, Арамису, Портосу и Д’Артаньяну. Он был призраком, восставшим из морской пучины, чтобы завершить начатое. Путь лежал на восток, к крупным городам Фландрии, где в водовороте торговли и политики можно было найти информацию и возможности. Брюгге встретил его каналами, отражающими шпили соборов, и многоязычным говором площадей. Томас устроился работать в порту, разгружая корабли — труд был тяжелым, но позволял кормиться и незаметно собирать крупицы сведений о большой политике. Однажды, в золотистых сумерках, пробираясь узкими улочками к центральной площади, он замер, словно пораженный молнией. Из кареты, остановившейся у роскошного особняка, выходила дама. Ее силуэт, очерченный заходящим солнцем, ударил его в самое сердце. Золотые локоны, выбившиеся из-под кружевной вуали, ловили последние лучи света. Изящный стан, легкая, словно танцующая поступь, поворот головы… Мир сжался до одной точки, сердце пропустило удар и забилось с такой силой, что он едва не задохнулся. Это была она. Его мать. Миледи. Он укрылся за каменной колонной, наблюдая, но чем дольше смотрел, тем сильнее росло смятение. Эта женщина была моложе, ее черты — мягче, а взгляд лишен той ледяной, расчетливой искры, которую он помнил. Когда она улыбнулась служанке, эта улыбка оказалась искренней, теплой, лишенной всякого притворства. Ее звали Элоди. Фрейлина при дворе знатной французской дамы, юная и невинная, чья красота была зеркальным отражением Миледи, но душа казалась чистой, как первый снег. Мордаунт не мог отвести взгляд. Впервые за все эти годы его ненависть дрогнула, уступив место потрясению и чему-то неопределимому — чувству, для которого у него не было названия. Словно его пронзили шпагой, но вместо боли он ощутил священную тоску, сладкую и мучительную одновременно. С того дня мир Мордаунта сузился до единственной цели — увидеть Элоди снова. Он бросил тяжелую работу в порту и, используя врожденные способности к манипуляциям, остатки аристократического воспитания и удивительную наблюдательность, сумел получить место конюха в том самом особняке. Под личиной скромного, трудолюбивого Томаса он стал частью ее мира. Он следил за ней с благоговением монаха, созерцающего святыню. Видел ее смех, звенящий, как серебряные колокольчики, ее нежную заботу о детях хозяйки, искренние молитвы в домовой часовне. Ее голос, мягкий и мелодичный, был лишен всякой фальши — полная противоположность холодному очарованию Миледи. Чем больше он узнавал Элоди, тем сильнее размывался в его сознании образ матери. Ненависть, служившая путеводной звездой, начала тускнеть. Он ловил себя на том, что больше не прокручивает планы мести. Вместо этого он думал о том, как случайно оказаться рядом с ней, помочь ей, поднять упавший платок или распахнуть тяжелую дверь. Когда он увидел, как она плачет над письмом из дома, в его груди вспыхнула острая, незнакомая боль — желание защитить, утешить, принять на себя все ее горести. Положение конюха открывало уникальные возможности для наблюдения. Томас видел, как Элоди просыпается с рассветом, чтобы помочь по хозяйству, как терпеливо учит детей грамоте и музыке, как с материнской нежностью ухаживает за больными слугами. В ее глазах не было ни капли притворства, ни намека на расчетливость. Используя природную сообразительность, он находил предлоги быть рядом. Чистил лошадей, на которых она каталась, следил, чтобы ее любимая кобыла всегда была ухожена. Когда Элоди несла тяжелую корзину с бельем, он как будто случайно оказывался рядом и перехватывал ношу. — Спасибо, Томас, — сказала она однажды, и ее голос прозвучал, как небесная музыка. — Ты всегда появляешься там, где нужна помощь. Он только кивнул, не доверяя голосу. Ее слова наполнили его теплом, которого он никогда не знал. Он, Мордаунт, сын Миледи, привыкший к лести и обману, теперь дорожил простой искренней благодарностью больше королевских наград. Постепенно Элоди начала замечать его. Она видела тихую преданность в его глазах, чувствовала образованность, странную для простого конюха. Иногда ее удивляли его взгляды — слишком старые, слишком печальные для его лет. Когда она читала в саду, он мог задержаться поблизости, и тогда она предлагала ему почитать вслух. Томас, слегка смущаясь, но с безупречным произношением, читал стихи или романы. Эти моменты были для него бесценны. Он видел, как озаряется ее лицо, как она смеется над остроумной репликой или грустит над трагическим поворотом сюжета. В эти мгновения прошлое, миссия, ненависть — все растворялось в мягком свете ее присутствия. Но мир не терпит покоя. В таверне, куда Томас зашел за провизией, он услышал роковые имена. Группа французских торговцев, возвращавшихся из Англии, обсуждала политику. «…говорят, кардинал окончательно укрепил свою власть», — доносился приглушенный голос из-за деревянной перегородки. «И эти мушкетеры, верные королеве, снова отличились. Атос, Д’Артаньян…» Имена прозвучали словно погребальный звон, пронзив его душу раскаленным клинком. Томас замер, словно пораженный молнией, кружка с элем дрогнула в его онемевших пальцах. Волна жгучего жара прокатилась по его телу, а затем ледяной холод сковал вены, оставив лицо мертвенно-бледным. В груди что-то болезненно сжалось — старые раны его израненной души вновь разверзлись, источая яд забытой, но не прощенной боли. Ненависть, эта темная королева его сердца, которую он так отчаянно пытался похоронить под нежными поцелуями Элоди, восстала из пепла с удвоенной силой. Воспоминания хлынули потоком: материнские слезы, переливающиеся в свете свечей, ее дрожащие руки, писавшие последнее письмо. И клятва — та страшная, кровавая клятва, что он дал себе в детстве после её несправедливой гибели. Он выскользнул из таверны, как призрак, едва не сбив с ног запоздалых прохожих. Его шаги эхом отдавались в узких переулках, а сердце билось так яростно, что, казалось, готово было вырваться из груди. Всю эту бесконечную ночь он метался в своей скромной каморке, словно зверь в клетке. Два мира терзали его душу: мир мести и крови, пропитанный ароматом смерти — его истинное, проклятое наследие; и мир, озаренный светом изумрудных глаз Элоди, мир, где его черствые руки научились нежности, где его сердце познало вкус чистой, неземной любви. На рассвете он смотрел в зеркало на чужое лицо. Изможденные черты, тени под глазами, и снова этот холодный стальной блеск во взгляде — печать Мордаунта, которую не могла стереть никакая любовь. Но теперь сталь была надломлена болью, глубокой и мучительной, как рана от отравленного кинжала. Когда Элоди появилась в дверном проеме, словно ангел в лучах утреннего солнца, ее лицо исказилось тревогой. Она видела его насквозь, эта удивительная женщина, чья душа была чиста как горный источник. — Томас, милый, что с вами? Вы выглядите так, словно не спали всю ночь, — ее голос был мягким, как шелк, но он ранил его сильнее любого оружия. — Все хорошо, госпожа, — ответил он, и собственный голос показался ему голосом мертвеца, глухим и пустым. Но все не было хорошо. Слова торговцев жгли его память, как раскаленное железо. Долг зова крови, жажда возмездия — все это возвращалось к нему в кошмарах и наяву. Он знал: время пришло. Но каждый раз, представляя, как снова облачается в темные одежды Мордаунта, как покидает этот благословенный оазис любви, его сердце разрывалось от предчувствия утраты. Утратить Элоди означало утратить свою душу. Но предать клятву, данную матери, означало предать самого себя. Днями он собирал крохи информации о проклятых мушкетерах — где они, чем живут, кого защищают. Снова стал хладнокровным охотником, но теперь в его душе бушевал ураган противоречий. В тот роковой вечер, когда Элоди возвращалась из часовни, где молилась за них обоих, Томас ждал ее в саду. Лунный свет играл в ее волосах, превращая их в серебряный водопад, и сердце его сжималось от нежности и отчаяния одновременно. — Госпожа Элоди, — начал он, и голос предательски дрогнул, выдавая бурю чувств, которую он пытался скрыть. Она подошла ближе, и аромат лаванды от ее кожи едва не сломил его решимость. — Я… я должен кое-что вам сказать. То, что может навсегда изменить все между нами.