Танец со смертью

Дом постепенно темнел, растворяясь в тусклом свете фонарей, а воздух, казалось, выстывал даже сквозь стены. Внизу кипела жизнь — тяжёлые шаги, звон посуды, бубнящий голос Мардж, наполнявший дом густой, затхлой тяжестью. Но Гарри казалось, будто жизнь покидала его. Прошло всего несколько часов с момента, как она приехала. А будто — вечность. Он сидел у полуоткрытого окна, обняв себя тонкими дрожащими руками, надеясь удержать хоть капельку тепла. Кошки переживаний агрессивно скребли на душе, разрывая её в клочья и лишь сильнее вгоняли в апатию. Внизу кипела жизнь, но Гарри чувствовал, будто оная покидает его. Он не мог, не хотел делать ничего и даже на то, чтобы сорваться на родственников и дать выплеснуться переполненной чаше с коктейлем из боли, терпения и унижения – уже не было сил. Словно кто-то посадил в его голову железный обруч, который медленно, неумолимо сжимался. Такое поведение не было ему свойственно и Гарри это знал. Но это не удивляло его. Жизнь всегда состоит из совокупностей и обстоятельств. Совокупность удачи, труда и таланта – превозносят человека на вершину, но и совокупность внутренней боли, потаенных чувств и апатии – могут опустить человека на дно. Он усмехнулся. Криво, неестественно. Это была не радость, а истерика тихого самоедства. День рождения, о котором помнил только она сам, приезд любимой тетушки и побега Блэка -  это все добило его. Веки казались слишком тяжелыми, но он не хотел закрывать глаза. Он не хотел проваливаться настолько глубоко в отчаяние и казалось, что если он закроет их – уже попросту не сможет открыть Иногда он понимал, что завидует. По-чёрному, по белому — но завидует всем, у кого есть нормальная семья. Каждый подросток считает себя особенным. Но Гарри, как ни странно, особенным себя не чувствовал. Он был тенью. Сторонним наблюдателем за золотым трио. Теми гриффиндорцами, что спасли его от дневника, что были настоящей командой — надёжной, сплочённой, живой. А он? Он всегда был чуть в стороне. Немного лишним. Немного чужим. Даже у себя, на слизерине Внутренний голос — тот самый, который сопровождал его уже годами, — лениво нашёптывал: «Ты думаешь иначе, чем они. Ты сильнее, чем они. У тебя беспалочковая магия — им до неё далеко. Ты ученик Квирелла, Гарри. Он видел в тебе потенциал, которого другие не замечают». И Гарри верил. Не потому, что хотел, а потому что это звучало… правдой. Но он не думал, что это его заслуга. Это просто — обстоятельства. Совокупность. Квирелл увидел в нём что-то близкое — да. Научил его многому — да. Но это ведь не делает его особенным. Он просто… он. Снизу раздался резкий смех Мардж, такой громкий, будто она решила раскачать дом своим весёлым гавканьем. Потом — тяжёлый стук её бокала о стол. Сколько-то секунд он сидел неподвижно, вслушиваясь в слова, что слышались даже на втором этаже, но слыша лишь беспокойное биение собственного сердца. В комнате было так тихо, что он слышал, как скрипит дерево под полом. Как дует сквозняк. Как бежит вода по старым трубы. Снизу раздался звук хлопнувшей двери, а затем грубый голос «любимой тетушки» Мардж : — Вернон, этот мальчишка должен понимать, где его место! Гарри вздрогнул. Не от слов — от того, насколько они привычны. Он поднял на окно и казалось картина улицы отображала его внутреннее состояние. В этой кромешной тьме ничего не было видно и был слышен лишь вой неестественного, леденящего душу ветра, что пробирал до костей. Пытаясь вглядеться в окно, он не видел там ничего. Плотная, вязкая тьма окутала улицу, вытягивая все, что может говорить о жизни. Помрачнев, Гарри закрыл окно. Собравшись с духом, он сделал шаг и тупая боль ударила в висках. Потеряв равновесие, Гарри уперся о стену. Шаг. Еще один осторожный шаг. Боль. Шаг. С трудом, Гарри дошел до двери. В голове невыносимо звенело и чувствовалось, что если он спустится вниз – он потеряет сознание, но Гарри понимал, что не может остановиться. Он не может показать слабину перед Дурслями. Не сейчас. Непонимание. Боль. Фокус. Злость. Гарри сжал кулаки и твердым шагом принялся спускаться по лестнице. Чем ниже он спускался – тем более болезненные образы появлялись в его сознании, и тем яростнее становились мысли -Пошевеливайся, мальчишка! – кричал Вернон и каждое его слово лишь усиливало боль и ярость Каждое слово Вернона звучало будто извне и отзывалось болью. Гарри уже не мог терпеть В слабо освященной комнате не было и капли того уюта, что присутствовал еще днем. Теплый и насыщенный свет казался холодным и тусклым. Комната казалась слишком большой, слишком давящей Голова болела невыносимо -Вот видишь Вернон, от плохой суки не будет порядочного щенка – пропела елейным голоском Мардж -Пожалуй, ты права, Мардж – ухмыляясь протянул Вернон, потягиваясь в мягком кресле Перед глазами пронесся образ матери: Перед глазами пронеслись обрывки прошлого. Голос матери - хриплый, срывающийся: —Не трогайте… заберите мою жизнь… пожалуйста…» Слёзы, крики, смех — и вдруг резкий холодный хохот, жёсткий и леденящий. Тёмная фигура, тени лица, руки, что тянутся… —Круцио! — и звук разрывал тишину, но одновременно казался далеким, словно сквозь воду. Гарри резко вдохнул, будто проснулся от чужого сна, но тело осталось тяжёлым, неподвижным. В голове — шёпот, глубокий, холодный: «Поставь их на место… Защити честь матери…» Гарри моргнул. Шёпот стал ближе. «Они не имеют права говорить так о ней. Скажи им. Покажи им». Он хотел ответить — но губы не двигались. Он лишь стоял, чувствуя, как воздух в комнате становится холоднее. Как будто из неё вытягивали остатки тепла, света и мыслей. Вернон что-то говорил, но слова были неразличимым гулом. Мардж смеялась — и смех превратился в металлический звон, пробирающий до дрожи. Гарри не понимал, откуда исходит холод. — Это тебе за… — Гарри не договорил. Пальцы дрогнули. Слова Мардж уже не слышались — они тонули в вязкой тишине, как в чёрной воде. Он моргнул. И понял: тишина — абсолютна. Будто весь дом задержал дыхание. Лампочка над столом мигнула. Ещё раз. Треснула. Воздух упал вниз, как камень. Вдох — стал паром. Пол под ногами покрылся инеем. Гарри выронил мысль, поднял глаза на стеклянную дверь, ведущую во двор. За ней стояла фигура. Высокая. Закутанная в тряпьё. Ничего человеческого. И в тот же миг мир рухнул. Он не издавал звука — но казалось, что тьма вокруг него шипит. Мардж застыла. Ложка выпала из её руки. Вернон открыл рот, но не смог выполнить даже вдох. Дадли тихо хрюкнул и упал на пол. Боль исчезла. Злость — тоже. Страх — растворился. Осталась пустота. И только один, единственный голос звучал в этой пустоте отчётливо, ярко, почти родным: — «Ты же знаешь, что это не твоя боль. Не твоя слабость. Отдай всё мне». Гарри не сопротивлялся. Он не мог. Тьма у дверей шевельнулась — и дементор скользнул внутрь, движущийся так же бесшумно, как падающая тень. Не шагал — тек. Холод сжал комнату. Гарри почувствовал, как его дыхание превращается в ледяной пар — и исчезает. Фигура приблизилась. Пустой капюшон наклонился над ним, и Гарри ощутил чужое присутствие — не прикосновение, а будто что-то проникло ему под кожу, в мысли, в горло, в грудь. Ему не нужно было хватать его руками. Он уже держал его. Пусть. Гарри стоял неподвижно, оцепеневший душой, и в этой неподвижности было какое-то неправильное, но сладкое облегчение. Он устал. Слишком устал. Он больше не хотел ни сопротивляться, ни думать, ни чувствовать. Сердце билось глухо, как будто под слоем снега. И только один тонкий внутренний голос — слабый, отчаянный — кричал ему бежать. Но Гарри уже не слышал. Пустота обняла его изнутри, и он позволил ей. Позволил всему кончиться. Он сдался. Ждал освобождения. Пустота сомкнулась плотнее. Дементор наклонился над ним, и тьма под капюшоном будто бы втянула в себя воздух. Гарри не чувствовал собственного тела — только хрустящий холод внутри грудной клетки, похожий на разрывающийся лёд. Он перестал дышать. И в тот же миг - что-то взорвалось светом. Не огнём. Не теплом. Светом, настолько ярким, что его не мог создать ни один факел, ни одна лампа, ни одно заклинание, которое Гарри видел раньше. Дементор резко дёрнулся назад, как будто его ударило невидимым кулаком. Воздух снова рухнул - но теперь горячей волной. Сквозь белое мерцание Гарри увидел очертание животного, сотканного из чистого сияния. Оно было огромное, нереальное, как сон, в котором забыли включить тени. Лев. Он не знал чей. Он даже не мог попытаться понять — мысли были мёртвы. Зверь из света шагнул вперёд, и комната взорвалась звоном, замиранием, дрожью — дементор отлетел к стене, расползся тенью, а затем исчез так же бесшумно, как появился. Гарри стал падать. Мир качнулся, как перевёрнутая лодка. Свет зверя растаял, вытягиваясь в тонкую нить. Звуки искажались — голоса, шаги, звон посуды, крик Мардж, рычание Вернона — всё сливалось в мешанину. Он не чувствовал пола, не чувствовал своих рук, не чувствовал себя. Лишь один обрывок чужого, слишком спокойного голоса проскользнул в его голове: «Слабость — всего лишь этап. Мы это исправим.» В глазах мелькнула фигура спасителя И Гарри провалился во тьму.