Мастер

      В один из дождливых серых дней у подножия холма остановился черный кэб. Высокий мужчина в цилиндре щедро расплатился с кучером и вышел в предзимнюю хмарь. Под лакированными ботинками хрустела сухая дубовая листва, с тонких губ срывался пар. Джентльмен сжимал в руке трость с серебряным набалдашником в форме собачьей головы. Он остановился и посмотрел на окна особняка, но не увидел в них света, не заметил и суеты людей внутри. Только в комнате слева от входа колебались на ветру занавески.       Постучав, гость оперся на трость. В сырой холодный день старое ранение давало о себе знать. Было заметно, что мужчина прихрамывал, когда его пригласили войти.       — Маркиз Вестон, — он протянул Мастеру ладонь в белоснежной перчатке и осмотрелся. — Ваша светлость, вы один? Мою просьбу можно назвать деликатной, или аморальной, как посмотреть. Могу рассчитывать на то, что сказанное сегодня останется между нами?       Когда Харден кивнул, гость оставил цилиндр и пальто на резной вешалке у входа и последовал за ним в гостиную. Маркиз плавно опустился в одно из обтянутых кожей кресел. Он накрыл ладонью правое колено и облокотился на спинку. В доме не было слышно шагов и голосов, только тихо трещали сгорающие в камине дрова.       — Могу быть откровенным с вами? — Мастер кивнул в ответ. — Сделайте мне юношу для постельных утех. Молодого, красивого, не женственного, но и не крепкого сложения. Со всеми прилагающимися функциональными деталями и отверстиями. Откровеннее некуда, господин. Я устал. Мне нечего от вас скрывать. Что еще нужно вам сказать?       Пальцы Вестона задрожали, он сжал их в кулак и посмотрел на Хардена. Тот вынул записную книжку из внутреннего кармана пиджака и что-то отметил для себя. Кукольник заметил обеспокоенный взгляд мужчины и заверил его, что заметки не мог прочесть посторонний — он хранил их под замком в мастерской, куда не могли войти наемные слуги или гости дома.       Кукольник попросил маркиза рассказать о своих предпочтениях. Тот заговорил о своих прежних отношениях, о том, что ему нравилось в поведении и внешности мужчин, с которыми он был связан, и Харден едва заметно улыбнулся. Вопреки сказанному ранее, Вестону не хватило бы одного лишь тела.       — Возьметесь за заказ? — маркиз осознал, что сказал кукольнику слишком многое, и поднял на него обеспокоенный взгляд.       — Возьмусь.       Усталое, немолодое, но сохранившее красоту и твердость лицо мужчины просветлело. Проявились морщинки в уголках глаз — свидетельницы былых счастливых улыбок. В камине трещали прогорающие дрова, на полке над ним стояла старая, разбитая и склеенная статуэтка лошади. Граф предложил переждать дождь у него, и маркиз с благодарностью согласился. В комнате было тепло, Вестон снял пиджак и вытянул ноги.       — Вы так спокойно отреагировали на мою просьбу, граф. Тоже предпочитаете мужскую угловатость женским округлостям?       — Мне комфортно жить в одиночестве и посвящать всего себя работе, не растрачиваясь ни на женщин, ни на мужчин. Я недолюбливаю людей в целом.       Вестон усмехнулся.       

***

      Не только Маркиз пришел к Кукольнику в этот день. Ближе к ночи распогодилось, и кто-то вновь постучался. Харден открыл тяжелую дубовую дверь и увидел на залитых светом ступенях парня: светлые взъерошенные волосы, поджатые губы и бледное лицо. Мастер предупредил его сразу, что уже принял заказ и за новый не возьмется. Парень покачал головой — он пришел не за куклой. Харден насторожился, но пригласил его войти, раз уж пришел. Мастер заметил, что он мерз в тонком и потрепанном осеннем пальто.       Отогревая ладони чашкой чая с медом, гость осматривался. Он заметил, что на стенах просторной, совмещенной со столовой гостиной не было портретов домочадцев, а на единственной фотографии Кукольник был запечатлен мальчишкой из стайки юнцов, окружавших своего немолодого наставника. Их сняли на фоне крутого обрыва уходящей в море скалы. В нескольких местах карточка заламывалась, и не все лица можно было рассмотреть. Мастер не сразу решился вставить его в рамку, а долгое время носил во внутреннем кармане.       Когда они вошли в дом, гость дрожал, и Кукольник сходил за теплым одеялом для него.       — Спасибо, сэр, — он поднял взгляд от дрожащей поверхности чая. — Вам нужен ученик? Я мог бы помогать с заготовками, вытачивая простые детали, закупать материалы по списку или даже наводить порядок в мастерской — что угодно.       — Нет.       — Вы смогли бы брать больше заказов.       — Нет, парень. Меня не интересуют ни ученики, ни деньги. Допивай и возвращайся домой. Родители о тебе беспокоятся.       — Мне двадцать три, сэр, и я могу выбирать ту работу, которую хочу.       — Тогда отправляйся в другую мастерскую. Карлос тебя примет. Он открыл курсы для всех желающих и готов подождать с оплатой обучения.       — К нему не пойду, — он вскочил. — Зачем мне учиться у него, когда меня впечатлили именно ваши работы?       — Лестью ты ничего не добьешься. Уходи, — парень говорил что-то в свою защиту, но Кукольник не слушал его. Он вытолкал парня за порог, всучил ему несколько монет, чтобы было чем расплатиться с извозчиком, сорвал с вешалки пальто и швырнул ему.       Прибирая в гостиной, Мастер посмотрел на снимок. От наставника один за другим отворачивались последователи, Харден же дольше остальных оставался с учителем, но в итоге и он оказался неблагодарным учеником, за долгие годы так ни разу и не написавшим старику.       Некоторые уходили тихо. Они благодарили наставника и открывали свои мастерские. Другие сбегали и, прихватив с собой созданных совместно с учителем кукол, выдавали их за свои собственные работы. Они льстили старику и смеялись над его чудаковатостью за спиной.       В памяти Хардена был выжжен тот день, когда загорелся склад материалов и огонь перекинулся на мастерскую. В тот день старик плакал. Он не стал разбираться, кто из многочисленных воспитанников был виноват, кто предал пламени годы его наработок, его жизни. Вместе со всеми он выставил из дома и Хардена. В жизни Стэнфорда не было ничего кроме его творений, мастерской и школы при ней.       Графа Кукольника и сейчас трясло от гнева и бессилия, когда он вспоминал тот пожар и лицо Наставника. Его пальцы дрожали. В кухне он откупорил запылившуюся бутыль вина, ополоснул еще хранившую в себе тепло чашку и наполнил ее до краев. Харден сидел, ссутулившись, на шатком кухонном табурете и пил, пока бутылка не опустела. Тогда он поднялся и побрел в спальню, опираясь ладонью на лакированные перила.       В комнате было душно. Мастер распахнул окно. Ночь была темна — звезды заволокло такими плотными тучами, что Харден решил, что на Британские острова мог обрушиться снег. Ветер завывал и раздувал шторы; мужчина подвязал их и забрался на постель, скинув обувь рядом. Он не стал раздеваться, только подтянул одеяло, сжался под ним и отключился.       Парень не послушал его и не убрался. Утром Мастер увидел его в кухне — он отмывал от вина чашку. Сердобольная Реджина впустила его и попросила помочь накрыть стол к завтраку. Принимая у горничной поднос, он обернулся и увидел на пороге растрепанного недовольного мужчину. Вздрогнул. Чайник стукнулся о блюдо со свежей выпечкой.       После их разговора Кукольник не брился и не переодевался. Он зло посмотрел на парня и, пропустив мимо ушей приветствия и замечания горничной, схватил вторженца за предплечье. Стиснув его так, что парень охнул, Харден вывел его в коридор, всунул в руки пальто и выставил за порог.       Реджина смотрела недоуменно на Хардена.       — Кто разрешал впускать его?       — Простите, сэр. Но молодой господин всю ночь сидел на ступенях, продрог и оголодал. Он не ел со вчерашнего дня. Он мог заболеть. Вы хотели, чтобы я прошла мимо?       — Именно так и хотел, — Харден гневался, но старался не повышать на ошарашенную служанку голос.       Он заперся в мастерской.       В тот день все, что рисовал Мастер, ему не нравилось. Неудачные, неточные линии наслаивались друг на друга, создавая грязь на листах. Харден комкал их и выбрасывал. Временами он посматривал в окно, на пожухлую траву и крыльцо. Светлое лицо мелькало под нависающими над островами черными тучами, из-за которых и в середине дня было темно. Парень прятал в карманах мерзнущие ладони и сутулился, опуская нос в воротник пальто. Но не уходил. Мужчина качал головой, задергивал шторы и возвращался к столу. Но через время отвлекался снова и посматривал на парня под стенами особняка.       Стемнело окончательно. Кукольник отобрал наиболее удачные зарисовки, убрал их в ящик стола и запер его. Лампа погасла, и комната погрузилась во мрак, из которого глаза с трудом могли выцепить силуэты кукольных голов. Мастер снова подошел к окну и увидел, как на крыши складов и на оголенные ветви дуба опускались редкие одиночные снежинки. Парнишка так и бродил по холму, нахохлившись и дрожа, и Харден не выдержал. Он не мог смотреть на упрямца, коченеющего заживо прямо под окнами его дома. Кукольник застегнул пиджак, сорвал с дивана теплое одеяло и распахнул дверь.       Громыхнул замок, парень оглянулся и посмотрел на высокого мужчину в дверном проеме. Свет керосиновой лампы мазками теплых оттенков лег на бледное лицо.       

***

      — Имя? — Харден поставил лампу на паркет. Он расстегивал пуговицы холодного пальто парня. Снежинки на плечах и волосах таяли в тепле дома.       — Лиам Уокер, сэр.       — Сирил Харден, — Мастер закутал Лиама в прогретое каминным жаром одеяло и подтолкнул его к кухне. Спросил, хочет ли тот выпить, чтобы согреться. Уокер покачал головой и поджал плечи. Мастер поставил нагреваться воду для ванной и подошел к нему. Опустился напротив и взял его ладони в свои, отогревая их. Уокер вздрогнул, но руки не отдернул. Он видел, что Сирил сожалел о том, что выставил его тогда.       Харден пожарил яйца с луком и заварил для Уокера черный чай с молоком и пряностями. Парень поблагодарил его и притих. Он не ожидал такой заботы от Кукольника. Простая еда, сготовленная им, показалась Лиаму невероятно вкусной. Он опустил взгляд в тарелку, чтобы мужчина не заметил проступивших слез. Он понимал, что Мастер приспособился жить один, и ему не нужна была чья-либо помощь. И тем более Сирил не нуждался в таком как он, бесполезном парнишке, которому самому поначалу требовалась забота.       Уокер помогал отцу в часовой мастерской, знал что-то и о работе внутренних механизмов кукол. Как-то раз отцу принесли поломанную марионетку, и он осторожно вскрывал ее на столе перед Лиамом. Тогда парень увидел, насколько сложное и хрупкое у них устройство. Кукле нужно было много двигаться, чтобы внутренний мотор не глох. А ее опыт превращался в черточки и отступы на тонких пленках в голове. Обучение созданию кукол занимало долгие годы, и не каждому ученику хватало терпения и способностей, чтобы стать мастером.       Позже Харден показал, где находилась ванная. Раздеваясь, Уокер оставил на мраморном борту умывальника монеты, которые дал ему Кукольник. Он бы не стал их тратить. Парень сложил вещи на столике у входа и поежился — в комнате было прохладно. Ванна на изогнутых ножках стояла в центре комнаты, и Лиам окунулся в горячую воду. Он дотянулся до душистого мыла с вкраплениями цветочных лепестков. Уокер мылся впервые после того, как ушел из дома, чтобы отыскать того самого кукольного Мастера.       Уокер показался перед наставником в неприглядном виде — грязным, не бритым. Похожим на бродягу или на мальчишку, сбежавшего от родителей и не сумевшего самостоятельно о себе позаботиться. Лиам потрогал синяки на ногах, предплечьях. Они светлели и уже не болели, не ныла больше и отбитая чужими ногами спина. Легко отделался. Он коснулся лопатками холодных стенок ванной.       Взгляд Лиама скользил по лепнине под высоким потолком, по шкафчикам из темной ореховой древесины, по тонким занавескам, за которыми чернело заволоченное тучами небо. Ученику не полагалось мыться в личной ванной наставника. Харден не должен был и готовить ему сам. Его забота выходила за пределы той, что обычно давали своим подопечным учителя, и оттого Уокеру было неловко.       Парень слышал, как по коридору ходил Мастер, как скрипнула дверь гостевой спальни, которой давно не пользовались.Шаги зазвучали громче, мужчина приблизился к ванной и приоткрыл дверь. Лиам обернулся и увидел, как Харден положил одежду на столике у входа. Мужчина посмотрел на выглядывающие из-под воды острые колени и плечи, и парень быстро погрузился в воду по подбородок. Все же Сирил успел заметить желтеющие на бледной коже синяки.       — Откуда они у тебя? Тебя избивали дома или это случилось уже после того, как сбежал?       — Не сбегал я. Вас это не касается.       Харден пожал плечами и забрал его вещи.       — Попрошу Реджину постирать их завтра.       — Она не живет здесь, в особняке?       — У нее есть семья и свой уголок в городе. А я способен и сам о себе позаботиться, — он открыл дверь, в едва согревшуюся комнату зашел прохладный воздух из коридора. — Горничная избавляет меня от необходимости отвлекаться на бытовые проблемы, но ее присутствие в доме не делает меня заложником чьей-то заботы, — дверь закрылась за Мастером.       Когда Уокер вышел из ванной, на его лице не осталось неопрятной щетины, а чистые густые светлые волосы выглядели красиво даже без укладки. Парень подвернул штанины брюк и закатал рукава, свободный вязанный жилет скрыл его худобу. Харден удивленно приподнял брови, увидев его. У парня были тонкие, изящные черты лица, длинные ресницы, зеленые светлые глаза. Из-под рукавов выглядывали худые предплечья, на бледной коже были заметны светлые золотистые волосы и точки родинок. У парня были красивые пальцы.       Харден пожелал ему доброй ночи и ушел в свою комнату.       Утром Мастер спустился в столовую и увидел, как Реджина обнимала Уокера, словно родного сына. Тот молчаливо терпел, хоть ему и было неловко. Харден покачал головой и занял свое место за столом. Когда Лиам сел рядом, мужчина спросил у него:       — С чего начинается создание куклы?       — С заготовки материалов?       — У хорошего мастера они не заканчиваются. Попробуй еще.       — С идеи? С набросков?       — Ты у меня спрашиваешь? Откуда берутся идеи?       — Заказчик, — Уокер ответил неуверенно и посмотрел в лицо раздраженного мужчины.       — Верно. У меня как раз есть один, и если хочешь чем-то научиться, то можешь отправиться вместе со мной к нему на ужин. Только есть один интересный нюанс — он хотел себе красивого юношу для постельных утех. Деревянного, конечно же, — он заметил смущение Лиама и ужас на лице Реджины. Она выронила посуду, раскололся фарфор, и Уокер вздрогнул.       Мастер присел и помог горничной собрать осколки на поднос, игнорируя ее возмущения и причитания.       — Не смотрите на меня так. Я лишь делаю куклу, а заказчик волен выбирать сам, в каких целях ее использовать.       — Но…       — Если противно — тебя здесь никто не держит. Могу дать денег на обратный билет, до… откуда бы ты ни был. Хоть на судно до Америки, — Кукольник ушел на кухню. Он не желал слушать причитания горничной, и не хотел видеть, как она успокаивала покрасневшего парня и обещала ему поговорить со взбалмошным господином.

***

      Вечером Мастер переменил костюм, обернул шарф вокруг шеи и выбрал одну из шляп. Он обувался, когда услышал шаги за спиной. Уокер надел просохшее пальто и сказал: «Я пойду с вами». Харден удивленно поднял бровь, но кивнул. Кукольник ожидал, что парнишка откажется наотрез, но тот оказался тверже, чем он предполагал.       Хрустел лед, затянувший лужи, с губ Лиама срывался пар, он хохлился, как распушившийся под крышей голубь, но не оставлял наставника и двигался за ним через улицы к особняку заказчика. Лошади осторожно ступали по скользкой мостовой, нервничали, неохотно входя в широкие лужи. Уокер то отставал от Хардена, то нагонял и шагал рядом. Мастер замечал, что парень и сам, как эти не знающие глубины воды кони, нервничал все сильнее, чем ближе они подбирались к дому заказчика. Зашуганно смотрел по сторонам, не знал, куда от волнения деть руки.       — Сам нафантазировал, сам испугался? Успокойся. После стольких предательств легкомысленные юноши вроде тебя его не интересуют. Держи, — он вынул из внутреннего кармана блокнот в твердом переплете и карандаш. — Будешь вести записи.       — И что мне писать? — он убрал записную книжку во внутренний карман пальто.       — Все, что угодно. Что посчитаешь важным или интересным.       На пороге здания, стиснутого с обеих сторон похожими городскими особняками, гостей встретил дворецкий. Харден спросил у него, можно ли осмотреть дом, и мужчина с выбеленными временем волосами повел их мрачными коридорами. В облицованных мраморов и темным деревом помещениях было необычайно тихо, как и в стенах уединенного жилища Хардена. Лиам не заметил памятных вещиц в просторных залах. Владелец не пытался кого-то впечатлять, гости в этом доме были редкостью. Он не поддерживал связи с отвергнувшей его семьей, не стремился и заводить друзей из высшего света. В библиотеке стояло только одно кресло, даже в музыкальной комнате не было места для слушателей. На рояле и виолончели он играл сам для себя. Рождаемую его пальцами музыку могли услышать только проходящие мимо немногочисленные слуги.       Владелец особняка поприветствовал гостей и не смог скрыть удивления, увидев ученика. «А вы говорили, что недолюбливаете людей», — улыбнулся он и протянул руку растерявшемуся Уокеру. Тогда Харден рассказал ему, что попросту не смог выгнать на мороз привязавшегося парня. Вестон кивнул и проводил их в столовую.       Маркиз разговаривал с Мастером о многом, наконец встретив равного собеседника. Он даже не смотрел в сторону конспектирующего их разговор ученика. Они обсуждали литературу — французскую, русскую, затронули и романы про американский Юг. Прошлись по политике, обсудили развитие метрополитена и попытки создания крылатой машины. Мужчина свободно говорил на любые темы, многим интересовался. Лиам записал, что сделать куклу для него будет очень непросто. На теле юноши не должны быть заметны швы, стыки, клапаны, у него должна быть живая мимика и речь. Помимо этого, он должен обладать огромным объемом памяти, чтобы вмещать в себя сведения о том, что интересует маркиза, но должен был оставаться простор и для собственных увлечений.       У Вестона были твердые черты лица, красивая осанка. Мужчина был немолод, но в его усталом лице сияли искрами жизни сизые глаза. Ученик зарисовал маркиза — то, как он держался, и то, как сводил брови на переносице. Когда они поднимались из столовой в комнату с музыкальными инструментами, Лиам подметил, что мужчина прихрамывал, и записал: «Старая боевая рана? Он воевал?» Композиция, которую Вестон играл на виолончели, показалась Уокеру непростой, но мужчина не сбивался и не подсматривал в раскрытые перед ним ноты. Он прикрывал глаза. А Уокер слушал его восхищенно.       Из особняка Вестона Мастер и его новообретенный ученик возвращались поздним вечером. В экипаже Лиам укрывался шерстяным одеялом, и все равно дрожал от пробирающейся под кожу хладной сырости. Харден сидел напротив и просматривал подробные записи Уокера. В конце он кивнул, и Лиам засчитал это короткое движение за скупую похвалу.       Кучер вел гнедых лошадей мимо доходных домов, мимо уснувших торговых рядов. Колеса стучали по брусчатке. И в свете фонарей оседала взвесь мокрого, тающего еще в воздухе снега. Парень подтянул одеяло к шее и сжался. Зима подступала к Британским островам. Укрывала мир белесой пеленой.       — Маркиз Вестон оказался не таким страшным? Признайся — он впечатлил тебя, — Сирил постучал пальцами по блокноту на коленях.       — Впечатлил, — Лиам кивнул.       — Ранее ты не ответил про синяки. Откуда они у тебя?       — Когда покидал дом, я взял с собой денег на первое время. Я не рассчитывал на то, что сразу отыщу вас, и на то, что вы согласитесь взять меня в ученики. Должно было хватить на комнату на пару месяцев, на еду, на обратный поезд — если наотрез откажетесь. В итоге у меня отобрали все, даже сумку с вещами. Днем я бродил по улицам, выспрашивал, где вас можно найти, а ночами спал на скамьях на вокзале, — Харден махнул головой в ответ, но Лиам заметил в его помрачневшем лице сожаление. — Не нужно жалости. Деньги не помогли бы мне пробиться к вам.       — В Лондоне и окрестностях немало мастерских. В городе можно было найти двух известных мастеров, с охотой набирающих помощников и учеников, и нескольких ремесленников помельче. Почему ты так зациклился на мне?       — Брэм Эллисон. Вы вернули ему погибшую мать такой, какой он запомнил ее в детстве. Кукла даже улыбалась как та женщина — смущенно, кривовато растягивая губы, прищуривая глаза. Казалось, она не просто отвечала записанными в сознании репликами, а думала над ответом. Размышляла над каждым действием, а не двигалась по одной схеме. У многих мастеров куклы похожи на грубых деревянных болванчиков. Ваша же была как живая. Мистер Эллисон рассказывал, вы нарочно добавили деталей от себя, — чтобы мужчина мог отличать воспоминания от действительности. Это поразило меня тогда. Вы помните миссис Эллисон?       — Я помню каждую куклу, которую создал. Как поживает Брэм?       — Ему стало легче. Ваше творение помогает ему держаться. И я хочу делать таких же кукол.       Сирил кивнул.