За гранью

С Микхёком Хосок познакомился ещё на выпускном. После вместе проведенной ночи они начали встречаться. Родители альфы не были против, чего нельзя было сказать о родителях омеги. Те, после кошмара, что пережил Хосок, были против их свадьбы и считали, что неуравновешенное психическое состояние альфы может сказаться на внуке. Но Микхёк был сильно влюблён и не слушал никого, кроме своего сердца, которое выбрало быть с Чон Хосоком, с человеком, который казался ему самым чутким и добрым. Его не волновало то, что с ним случилось, и он не считал будущего мужа странным или неуравновешенным. Но отец омеги всё же вмешался и увёз сына в другой город. Условие было одно — выучиться, а затем вернуться, и тогда, получив образование, строить семью. Хосок не возражал, отпустил Микхёка, был уверен, что отношения на расстоянии не станут помехой их любви, но не тут-то было. Вскоре Хосок узнал, что омега изменил ему. Вернулся в город, и альфа простил. Потому что любил как прежде и не мог отпустить. Это не было жалостью. Возможно, его прощение было из-за страха остаться одному. Или потому что Микхёк был для него смыслом жизни, единственным, кто мог его понять? Он принял омегу обратно, ни разу за всё время, не напоминая об ошибке. Но спустя несколько лет Микхёк снова предал его, и в этот раз оказался в положении. Хосок смог простить, несмотря на свою боль, что днями и ночами терзала его. Он молчал, будто принимал это как должное. А когда ребёнок появился на свет, он воспитывал его как родного, ни разу не упрекая мужа. Может, он считал, что не достоин лучшей жизни? Возможно, Хосок видел в этом какой-то извращённый долг, отголосок прошлого, когда он сам нуждался в прощении и понимании. Может, он просто не умел отпускать, не представлял своей жизни без неподъёмного груза, без постоянной боли, которая, как ни странно, стала ему привычной. Любовь Хосока была искажена, она переплеталась с зависимостью и самопожертвованием, превратив его в пустое место рядом с Микхёком. Хосок воспитывал ребёнка, наблюдая, как он растёт, и в каждом его движении, в каждой чёрточке лица видел отголоски того, кто причинил ему боль. Но он не мог ненавидеть этого ребенка. Он любил его всем сердцем, пусть и понимал, что малыш ему совершенно чужой. Хосок старался дать ему то, чего сам был лишён в детстве: защиту. Он хотел, чтобы этот ребенок вырос счастливым, даже если это означало, что он сам никогда не сможет обрести покой. Время шло, и Хосок все больше отдалялся от самого себя. Он забыл, что значит радоваться и просто жить обычной жизнью. Он не понимал, правильно ли он живёт, правильно ли поступает. Люди осуждали, но он больше не слышал их. Их сплетни — лишь пустые звуки, которые давно сломали его. — Отец! — кричит альфочка, и Хосок разворачивается, широко улыбаясь. Ловит мальчишку на руки и кружит, крепко к себе прижимая. — А я сегодня всю тарелку каши съел! — гладит себя по животу и хихикает, обнимая родителя за шею. — Какой ты у меня молодец! — Да, я такой, но требую мороженку! Хосок смеётся, подкидывая сына на руках, и, закинув на плечо, несёт на кухню, чтобы угостить сладостью. Он всегда балует его и позволяет куда больше, чем должен родитель, но не видит в этом ничего ужасного. Сын растёт счастливым ребёнком, и это для альфы самое главное. Он усаживает мальчишку на столешницу, достаёт из морозилки большое ведёрко ванильного пломбира и роется в ящике в поисках ложки. Малыш нетерпеливо болтает ногами, наблюдая за каждым движением отца. — А где папа? — вдруг спрашивает он, стараясь заглянуть в ведёрко. — Скоро придёт, солнышко. У него много работы, — отвечает Хосок, накладывая в маленькую пиалу щедрую порцию мороженого. — Вот, держи! Только не испачкайся. — Это тебе! — мальчишка поддевает на ложку сладость и подносит к губам отца. Хосок с радостью принимает угощение, треплет сына по голове. Отпускает его на пол, и тот убегает к себе в комнату на второй этаж. Микхёк приходит около двенадцати ночи, и как только проходит в гостиную, испуганно вздрагивает, замечая супруга, сидящего на стуле возле двери. Хосок до сих пор не спал. Он много думал, о том, почему его муж снова начал возвращаться так поздно. Изменял ли ему Микхёк? Или может Хосок как-то обидел его? Ведь с той самой ночи субботы муж почти не разговаривал с ним. Не смотрел ему в глаза. Не будил по утрам и даже не целовал. Избегал, словно он самый ужасный и мерзкий человек в мире. Хосок задумывался, что омега мог тоже его подозревать в убийстве Сонли, как его старые друзья Чимин и Юнги. Они лишь исполняли свой долг, но Хосок чувствовал, что их взгляды пропитаны презрением. Они никогда не видели в нем просто человека, не интересовались его жизнью, и его душевными ранами. Словно он должен был моментально забыть пережитый кошмар. Им не понять, не им ведь довелось оказаться в той машине, и не им пришлось выживать в аду, устроенном безумным маньяком. Никто никогда его не мог по-настоящему понять. Всем было важно лишь обвинить его и в этом безразличии альфа смиренно тонул, зная, что никто не протянет руку помощи. Хосок мотает головой, силясь вытряхнуть из памяти те жуткие моменты. Дыхание учащается, сбиваясь, а тело пробивает дрожь. Капли пота выступают на висках, стекая по лицу ледяными ручейками. Он судорожно впивается ногтями в ладони, чувствуя, как боль от старых ранок возвращает его в реальность. Сквозь стиснутые зубы выдыхает, отчаянно пытаясь сосредоточиться на фильме, который смотрит сейчас. Этого не было! Этого не было! Этого не было! Он резко выпрямляется, когда Микхёк выдает своё присутствие кашлем. — Где ты был? — голос альфы, натянутый как струна, и он, как всегда, грызет ногти, тщетно пытаясь унять нервную дрожь в ноге, предательски выказывающую волнение. — Я ездил по делам, а ты чего не спишь? — Микхёк улыбается, словно возвращение домой в такой час — абсолютно нормально, — Ты голоден? Сын спит? — Досмотрел фильм про вампиров, поел, уложил нашего сына, — Хосок смотрит прямо перед собой, спрятав руки в карманы худи, — Куда ты ездил, Микхёк? Омегу пронзает тревога. Тон мужа был чужим, будто неестественным. Не привычно радостным и громкий, а приглушенным и спокойным. Это настораживало, ведь Хосок никогда прежде так с ним не разговаривал. Сейчас альфа даже не смотрел на него. Не улыбался. Это было так не похоже на него… — Я был у озера. Сидел в машине, — Микхёк тяжело вздыхает, и, приблизившись к мужу, касается его плеча, — Мне было не по себе… Я размышлял. День выдался тяжелым. — О чём ты размышлял? — Хосок не вздрагивает, даже не оборачивается, продолжая смотреть в стену, будто говорит сам с собой. — Полагаю, ты догадываешься? — Омега опускается в кресло рядом, украдкой глядя на альфу. — Нет, — повернув голову, Хосок встречается с ним взглядом, но тот быстро его отводит, — Не знаю. — Обо всем, — Нервно сглотнув, Микхёк выдавливает неловкую улыбку. Пальцы его слегка дрожат, и он сам не понимает, почему сейчас чувствует такую неуверенность рядом с мужем. Словно перед ним был не Хосок, а кто-то чужой. Альфа молчит, выжидая продолжения. В его взгляде не было ни удивления, ни раздражения — лишь глубокая усталость. Микхёк знает этот взгляд. Он появлялся, когда Хосок слишком долго держал все в себе, не давая чувствам вырваться наружу. — О субботе, о Сонли… я всё еще места себе не нахожу… Бедные Чонгук и Тэхён, — голос его надламывается, и он прикрывает лицо ладонью, не сдерживая слёз. Но Хосок не торопится с утешением. Он сидит, словно каменный, не сводя глаз с омеги, и ни единый мускул не дрогнул на его лице. Лишь пальцы, побелевшие от напряжения, сжались в кулак, и даже нервная дрожь, обычно выдававшая его состояние, исчезла. — Какое горе… Как же они это переживут? — продолжает всхлипывать омега. Альфа криво усмехается, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Да.Горе. А знаешь, о чём я размышлял? Микхёк поднимает заплаканное лицо и отрицательно качает головой. — О вампирах, — уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки. — Что… о вампирах? — хмурится омега, не понимая, к чему клонит супруг. Ему становится не по себе от этого странного разговора. — Они воскресли, — звучит почти мечтательно, но пугающе. Нога его снова задергалась, и он принялся яростно тереть ладонь о джинсы, растопыривая пальцы правой руки. — В этом что-то есть, как думаешь? Однажды утром ты открываешь глаза и больше не чувствуешь себя человеком… Хотя, нет… Ты даже не помнишь, что значит быть человеком. — Боже… милый, — Омега вцепляется побелевшими пальцами в ручку сумки, лежавшей на коленях, и невольно отстраняется. — О чем ты вообще говоришь? Я не понимаю… — О вампирах, Микхёк, я же сказал. — Что?.. Что за бред ты несешь?! Резко вскочив со стула, Хосок заставляет омегу испуганно вздрогнуть. Он подходит вплотную и наклоняется к его лицу. — Думаешь, это я убил Сонли, да?! — Я… я… Хосок, я… — омега заметно паникует, путается в собственных мыслях и отводит взгляд. Взгляд нервно бегает по комнате, словно не зная, куда себя деть. — Я думаю, ты размышлял именно об этом. — С чего ты взял, что я подозреваю тебя? — Потому что с той самой ночи ты не поднимаешь на меня глаз… избегаешь, не остаешься на ужин и даже приходишь поздно ночью, лишь бы не видеть меня. Омега опускает голову, не в силах выдержать его сломленный, наполненный печальной тоской взгляд. Альфа был прав. Именно с той ночи Микхёк не мог смотреть ему в глаза, терзаемый сомнениями и страхом. Он ведь знал, что у Хосока проблемы с головой, что он мог натворить дел… И если сначала он пытался отгородиться от этих мыслей, то та рана на его руке и одежда, пропитанная запахом крови, который он никогда не сможет забыть, кричали об одном: Хосок виноват. Он совершил это. Отвращение плескалось в глубине его взгляда, и Хосок отчетливо видел это. Омега плачет, не в силах сдержать поток отчаяния, и судорожно мотает головой. — Нет, нет! Пожалуйста… Хосок-а, прошу тебя, успокойся. Я не думаю… не так… Я просто запутался… этот детектив, твой друг Чимин… — Они мне не друзья! Неужели ты не понимаешь? Я один… совсем один. — Он спрашивал о той ночи… о том, во сколько ты вернулся! — И что ты ему сказал? — Я сказал, что уже спал… Микхёк прикрывает глаза, с трудом переводя дыхание, и, поднявшись, слегка касается груди мужа. — Почему ты не сказал им… о том, что тебя избили в тот вечер? — Ах, вот оно что! Ясно! — Голос Хосока словно вверх взметнулся, стал громче. Он тычет пальцем в воздух, не дотрагиваясь до мужа и криво улыбается — Если я был весь в крови в ту ночь, когда убили Сонли… значит, это я её убил? Так получается?! И вдруг его пронзает истерический смех, от которого у Микхёка похолодело внутри. Он отшатывается к стене, раскрыв глаза от ужаса. Смех становился громче, пока Хосок не согнулся пополам, обхватив живот руками, а затем разрыдался. Горькие, захлебывающиеся рыдания смешивались с безумными приступами нервного смеха. Сейчас он действительно выглядел как умалишённый. Микхёк застыл в нерешительности, не зная, как подойти, как утешить. И стоит ли это делать? Ему впервые было страшно, поэтому он просто смотрел, как его муж теряет остатки рассудка. Но внезапно Хосок затихает, опускается на стул и закрывает лицо рукой. Пальцы его лихорадочно забегали по губам, терзая их до крови, словно он больше не чувствовал боль. — Ли Ёнбок. — К-какой Ли Ёнбок, милый? — Микхёк боится приблизиться. — Я никому не говорил… — Хосок трясёт головой, — У него было имя, — И снова нервный смешок срывается с его губ, тут же сменившись стоном боли, — Разве это не смешно?.. — Он поворачивает голову, и Микхёк, затаив дыхание, испуганно моргает. Глаза альфы были мертвы. Холодные, мутные, словно из них вынули всю жизнь, оставив лишь пустую оболочку. Он смотрит сквозь омегу, не видя его. Микхёк сглатывает, отчаянно борясь с подступившим ледяным ужасом, что сковал его тело. Он не узнает супруга. Ведь альфа, всегда такой теплый, жизнерадостный. Его улыбка растапливала самые крепкие льды, сейчас же походил на чужого, совершенно незнакомого человека. Катастрофа, страшная и безжалостная, выжгла его изнутри, оставив лишь пепел прежней личности. Микхёк неуверенно протягивает руку, прикасаясь к его плечу. — Не вспоминай… Не надо! — Хосок резко ударяет себя по щеке, и Микхёк не сдерживает испуганного крика. Вздрагивает, чувствуя, как предательски трясутся колени. — Он называл себя так, — кивает альфа, — злой. Злой. Злой. Злой! — Он надрывно всхлипывает, а затем вдруг снова начинает смеяться, — Но Хосок, маленький мальчик, сумел от него убежать, — безумная улыбка поселяется на поврежденных губах, и он снова всматривается в пустоту. — Что ты говоришь? Боже мой, Хосок, прошу тебя, хватит… — умоляет омега, всем сердцем желая сбежать отсюда. — Я говорю о том, кто увёз меня на той чёрной машине! — Альфа резко оборачивается, глядя на мужа искажённым от ужаса взглядом, вселявшим еще больший страх. — И трое суток я был заперт в вонючем подвале, — цедит он сквозь стиснутые зубы. Кулаки его белеют от напряжения, а лицо заливается багровым румянцем. — Он вдоволь развлёкся, — губы его расплываются в кошмарной улыбке, которая тут же сменяется отвращением и невыносимой болью. Глаза Хосока остекленели, зрачки расширились до безумных размеров. — Никто не пришел на помощь Хосоку! Никто. Никто не пришел. Никто не пришел, — жмурится он, судорожно мотая головой, — никто не пришел. И тогда Хосоку пришлось представить, что всё происходит с кем-то другим, не с ним… Он же хороший мальчик, почему его так обижают? Разве он это заслужил? — Милый, это случилось очень давно… Ты… Ты был совсем маленьким, — Микхёк бережно снимает куртку и кладет её на диван, всё же решившись подойти к мужу. Он протягивает к нему руку, но не спешит дотрагиваться. Ему было страшно, но он должен был попытаться успокоить его. — Хосок… — Дрожащими пальцами он касается щеки альфы, но тот дергается, словно от прикосновения раскаленного железа, и вскакивает со стула. — Хосок мёртв! Умер! — обезумев от горя он мечется по гостиной, ища место, где можно спрятаться. Ищет выход из этого кошмара. — Я не знаю, кто сбежал из того подвала, но это был не Хосок! — он бросается к мужу, вцепляясь в его плечи мёртвой хваткой. — Это всё равно что угодить в лапы к вампирам. Один укус, а след остался, — голос срывается, перейдя в хриплый шепот. — К…Какой укус? — шепчет омега онемевшими губами. Паника, ледяным вихрем, сковывает все его тело, и он, оттолкнув руки мужа, отшатывается от него в ужасе. Хосок закрывает глаза, и теперь его слезы текут совсем беззвучно, обжигая щеки. Плечи его мелко дрожат, а ладони, бессильно повиснув вдоль тела, сжимаются в кулаки. — Я… Я теряю контроль, — грудь вздымается в судорожном, прерывистом дыхании, и он хватается за свои волосы с такой силой, будто хочет вырвать их с корнем. — Я… — он поворачивается к мужу, медленно приближаясь, в то время как тот, продолжает пятиться назад. — Я не контролирую свой разум, Микхёк! Я предупреждаю тебя! Я не могу! Мне нужно уйти! — он обходит застывшего в ужасе омегу, прижавшегося спиной к стене, сжимая побелевшие кулаки у груди, срывает с вешалки куртку и выбегает на улицу. — Боже мой… — шепчет Микхёк, сползая по стене, и, закрыв лицо ладонями, горько плачет.

***

Вчера следователь Мин и детектив Пак весь день потратили на поиски следов, и кое-что удалось выяснить. К счастью, баллистики наконец-то прислали заключение об оружии, из которого была убита Сонли. Данный пистолет «Smith & Wesson» тридцать восьмого калибра много лет назад был похищен из оружейного магазина соседнего городка «Кимпхо», а через пару лет был применен в ограблении маленького магазинчика города Коян. Незамедлительно они направились в архив, чтобы поднять старое дело, и нашли то, что искали. Грабителей было двое. Всё по классике, и, к счастью, тогда никто не пострадал. Вооруженный грабитель оставил лишь предупредительный выстрел в стену, и пулю легко нашли эксперты после задержания преступников. Приехав по адресу, Чимин опросил владельца магазина. Ким Убин, старичок семидесяти трех лет, оказался отзывчивым и с легкостью рассказал о происшествии давнего инцидента. В подробностях описал, как всё произошло, словно это случилось вчера. Он рассказал, что в тот вечер, как обычно, считал кассу, и уже после закрытия зашли двое мужчин-альф в резиновых масках, так что лица он рассмотреть не мог. Те проникли в магазин через кладовку, и следователю стало ясно, что наверняка в магазине кто-то из сотрудников был сообщником преступников, потому что, как утверждал старик Убин, замок поврежден не был, следовательно, при них были ключи. Также Чимин нашёл заявление от владельца магазинчика, и оно дало делу начало. Даже копия допроса сохранилась, но заключения об аресте он не увидел. Тогда полиция никого не нашла, но почему-то детектив считал, что дело просто слили. Он не был уверен в своих догадках, но задумывался об этом. И, казалось бы, дело снова могло зайти в тупик, если бы среди ночи следователю не позвонил Ким Убин и не рассказал, что знает, кто это сделал. В семь утра они встретились с Чимином в участке. Детектив сидит в кресле в кабинете следователя, пытаясь взбодриться заботливо приготовленным кофе, пока Юнги сидит за компьютером, вбивая отчёт. — Так что там? — зевает омега. — За две недели до ограбления, — поправив очки, начинает рассказывать Юнги, — Убин уволил своего сотрудника, но спустя несколько дней тот снова вернулся в его магазин. Чимин подпирает щеку ладошкой, внимательно глядя на следователя, но мысль о том, что Юнги сегодня выглядит безумно привлекательно в своей черной рубашке и очках, не покидала его головы. Хотелось снова прижаться к нему и поцеловать. Он никак не мог сосредоточиться на деле, а ещё бессонная ночь давала о себе знать. До утра он размышлял об их отношениях. Казалось, что сердце альфы оттаяло, ведь он подпустил Чимина так близко… В тот день, после разговора с Чонгуком, они снова не поговорили, это угнетало. Омега хотел знать, придут ли они к общему знаменателю… но Юнги ничего не предпринимал. Делал вид, что кроме работы их ничего не связывает. Чимин пытался с ним заговорить, но альфа ничего вразумительного не ответил. Следователь продолжал говорить о деталях ограбления, но слова его растворялись в мыслях Чимина. Он заставил себя кивнуть, делая вид, что внимательно слушает. Но тут же покрылся румянцем, чувствуя, что его рассеянность не осталась незамеченной. Юнги выгибает бровь, чуть склоняя голову, и щёлкает пальцами перед лицом детектива. — Ты слушаешь? — Да, — кивает Чимин, неловко отводя взгляд и отпивает кофе, — продолжай. Юнги откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. — Так вот, по словам Ким Убина, тот ничего не тронул, но усмехался, глядя на него, купил пачку «Честера» и вышел из магазина. Чимин хмурится. — И это всё? Ты из-за этого меня выдернул из тёплой постели? — Тем сотрудником был Кан Жеон, и я считаю, что нужно искать в этом направлении. Хосок, которого ты всё ещё держишь в списке подозреваемых, не может быть виновен. Пора выкинуть это из головы. Это больше не относится к делу, — выдаёт свой вердикт следователь. — С чего вдруг такие заявления? — прищуривается Чимин. — Где связь между пистолетом Жеона и Чон Хосоком? Чимин, ты серьёзно?! Детектив усмехается, ставит чашку на стол и, не сдержавшись, машет руками, закипая от злости, потому что не любит, когда с ним спорят. — Жеон мог сбежать, а пистолет оставить здесь! — Нет, — Юнги качает головой, отметая эту нелепую мысль, — Мы просто ещё раз побеседуем с его семьей. — А я предлагаю поговорить с Хосоком. Он обманул нас, ты не помнишь? Он не чинил машину, — напоминает Чимин. Мысль о виновности старого друга изматывала его, поэтому детектив запросил досье и выяснил, что у Чон Хосока нет машины. И алиби с работы в автосервисе тоже рассыпалось — ведь работал альфа на заводе по фасовке полуфабрикатов. А рана на его руке только подкармливала сомнения. — Да, он обманул, но это не значит… — начал было Юнги, но его перебили. — А его муж? Испуганный до смерти! Что у них там, семейный секрет? Боятся обычного разговора? — Возможно, они что-то скрывают, но Чон Хосок не убивал Сонли, — Юнги уверен в своих словах. Чимин вскакивает со стула и, начиная мерить шагами тесный кабинет, нервно зачёсывает волосы назад. — Да Чон Хосок — точный портрет убийцы! По возрасту проходит, мало зарабатывает, в детстве подвергся сексуальному насилию! — перечисляет факты, которые и не давали покоя. — По всем инструкциям он уже должен сидеть под арестом! Юнги не выдерживает, швыряет на стол карандаш и встает напротив омеги. — Сонли не насиловали, насколько ты знаешь! — пытаясь остудить пыл фактами, парирует он, — А из твоих выводов насилие выбросить невозможно! — Вы же в детстве дружили, выходит, ты заинтересованное лицо, — выпаливает Чимин быстрее, чем успевает подумать. Юнги замирает, словно оглушённый. В его глазах загорается недобрый огонек, и он пристально смотрит в глаза детективу. — Он мне не друг, понятно?! — повышает голос следователь. — И, если Хосок убийца, я быстрее, чем ты, надену на него наручники! Чимин прикусывает язык, ощущая горький привкус вины. Снова. — Прости, я не то хотел сказать, — берёт его за руку, виновато глядя в глаза. — Я погорячился, не злись, — тянется к его губам, но Юнги не позволяет. Отворачивается, отходя на шаг. — В чём дело? Может, мы поговорим? Я хочу понять, что между нами происходит… — прикладывает ладошки к груди и пытается заглянуть в глаза, но альфа опускает его руки и мотает головой, избегая взгляда. — Я хочу, чтобы тебя отстранили от дела, Чимин. Возвращайся обратно, я справлюсь сам.