За гранью

Юнги резко открывает глаза и вскакивает на постели, ощущая тяжёлую духоту. Откидывает одеяло и трёт лицо ладонями. На часах шесть тридцать. Заснул он под утро, совсем не выспался, и об этом напоминает головная боль. Он снова прикрывает веки и вздрагивает, когда к его спине прикасаются. Обернувшись, на губах расцветает чувственная, ленивая улыбка. Чимин не спит. Лежит на боку, подпирая рукой щеку, и выглядит до того маняще, что альфа подается вперед и ложится рядом, касаясь его губ, что изогнулись в ласковой улыбке, пальцем. — С добрым утром, — шепчет он. Чимин двигается ближе. Так, чтобы дыхание обжигало губы альфы. Приподняв руку, пальцами убирает прядку чёлки мягких чёрных волос и смотрит в сонные глаза. — Доброе. Повисает молчание, но ранняя тишина ни капельки не давит и не вызывает вопросов. Она не неловкая. Она спокойная и уютная. Юнги не спеша изучает лицо омеги. Сонное ото сна и невероятно красивое. Взглядом от прищуренных глаз скользит ниже, останавливаясь на полных, розоватого оттенка губах, затем робко вновь в глаза заглядывает. Чимин понимает всё без слов. Коротко кивает и с готовностью подставляет губы для поцелуя. Такое знакомое и в то же время безумно далёкое ощущение тепла разливается по телу, вытесняя из головы лишние мысли. Остаётся лишь жар между ними, такой согревающий и в то же время хрупкий, что страшно оступиться и разрушить особую атмосферу. Юнги осторожно нависает сверху, дрожащими руками приобнимая за талию. Цепляет одеяло и скидывает на край кровати, обнажая омегу, который спал сегодня в халате альфы. Пояс во время сна развязался и от одной лишь мысли, что Чимин под ним совершенно обнаженный, с ума сходит. Руки омега закидывает на его плечи и, как и в юности, по привычке зарывается пальцами в волосы на затылке, от чего по телу альфы бегут сладкие мурашки. Он едва слышно стонет в поцелуй и прижимается теснее, мечтая ощутить бывшего всем собой. Приятная пустота в голове и жар, завязывающий горячий узел внизу живота, заставляют с упоением наслаждаться нежными поцелуями. Юнги ведёт от каждого мгновения их близости. От касаний рук омеги на своем теле. От его жаркого дыхания. От вкуса его поцелуев. Как же он ждал этого! Мечтал! Желал! Чимин стонет совершенно бесстыдно и, запрокинув голову, прикусывает губу, позволяя губам альфы терзать шею. Юнги оставляет россыпь мокрых поцелуев на ключицах, вдыхая аромат, любимый аромат, который преследовал его долгие годы. Искал его природные нотки в толпе днём и ночью, когда никому не видно, полностью отдавался тоске по нему. Юнги постепенно спускается ниже, языком вырисовывая огненный узор на коже, не позволяя себе пропустить и сантиметра. Сколько бы лет ни прошло, он не смог забыть каждый изгиб его соблазнительного тела, любить которое было не просто его желанием, а необходимостью. Целует в центр груди, чувствуя как трепещет Чимин под его губами. Халат соскальзывает с плеч омеги, и Юнги замирает на мгновение, не в силах оторвать взгляд. Его любимый перед ним просто восхитителен. Невероятный. Его. Целиком и полностью. Он проводит кончиками пальцев по животу, вызывая у того волну обжигающих мурашек. Чимин позволяет себя касаться. Он дрожит и отзывается на ласку, крепче сжимая в кулаках волосы на затылке альфы. Ему хорошо. До бессознательного состояния. До звёзд перед глазами прекрасно. Поцелуи становятся глубже, требовательнее. Они обжигают каждый орган, заставляют дышать друг другом, но они ни на секунду не останавливаются, позволяя лишить себя рассудка. Тринадцать лет. Тринадцать чёртовых лет. Одиноких дней и ночей без друг друга. Они слишком долго ждали этого момента. Юнги скидывает мягкий халат, когда Чимин приподнимается и оказывается сверху. Поцелуй не разрывает. Просто не может позволить себе этого. Не дает ни единого шанса на сопротивление. Он чувствует, как охотно ему отвечают, и эта отдача пьянит, заставляя терять контроль. С губ альфы срывается хриплый стон, и он приподнимает голову, когда язык омеги проходится по кадыку, а пальцы его приятно поглаживают грудь. Дыхание становится тяжёлым. Между ног невыносимо приятно давит и сил сдерживать себя нет. Он хочет Чимина. И то, как сейчас омега украшает его тело поцелуями, говорит лишь об одном — его хотят не меньше. Юнги, схватившись за тонкую талию, перекатывает их, вновь оказываясь сверху и углубляет поцелуй, играясь с ласковым языком. Чимин приглушенно стонет, обвивая ногами его поясницу, тем самым притягивая ближе, как будто боится, что Юнги исчезнет и всё это окажется очередным сном. Целует его страстно, жадно, словно пытается утолить вечный голод. Юнги отстраняется на мгновение, чтобы взглянуть в родные глаза цвета карамели. — Мы можем остановиться, если ты не готов… — шепотом обжигает влажные от поцелуев губы. Чимин смотрит на него с такой нежностью, что сердце в груди приятной дрожью отзывается. — Не смей останавливаться. Юнги улыбается краешком губ и вновь целует. Он чувствует, как Чимин расслабляется в его руках. Доверяет ему. Пальцы скользят по бархатной коже спины, спускаясь всё ниже, к упругим ягодицам. Он сжимает их, вызывая стон. В этот раз более громкий и требовательный. Юнги растворяется в его словах. «Не смей останавливаться», он бы и не смог. Дыхание сбивается. Под закрытыми веками лишь Чимин. Его глаза. Его губы. Его запах. Юнги готов всё на свете отдать, лишь бы это никогда не заканчивалось. Лишь бы он всегда был рядом. Поддев кромку боксеров альфы пальцем, Чимин спускает их, мечтая ощутить обнажённое тело на своём. Вдохнуть его запах. Почувствовать вкус. Одно движение, и Юнги избавляется от своих вещей. Они приземляются на пол рядом с халатом, что он снял с любимого пару секунд назад. Широкой ладонью он обхватывает запястья омеги и прижимает к подушке над его головой, пока вторая ладошка скользит ниже на внутреннюю часть бедра, сжимает нежную кожу, оставляя следы от пальцев. С губ омеги срывается несдержанное «ах», и он выгибается в спине, разводя ноги, позволяя тем самым альфе устроиться между ними. Их промежности соприкасаются, и комната наполняется одновременным стоном. Чувствовать друг друга так близко казалось чем-то нереальным. Юнги выпрямляется. Его член изнывает от нетерпения. Красная и довольно крупная головка уже мокрая, и он проводит по ней рукой, сдерживая стон. Чимин наблюдает за ним с приоткрытым ртом. Кончиком языка проводит по нижней губе, увлажняя. Потому что картина перед ним до того горячая, что во рту пересыхает, а дышать становится труднее. Его альфа всегда был прекрасен. Невероятно хорош собой. Чимин мимолетом вспоминает, как часто ревновал его к другим, особенно во время ссор. Трудно было представлять любимого с другими, ведь он полностью принадлежал лишь ему одному. «Мой» — всегда так было и никогда не изменить. Ласковое поглаживание по низу живота возвращает в реальность. Хотя Чимину трудно трезво мыслить, ведь взгляд тёмных раскосых глаз, которые смотрят с обожанием, пьянит хлеще самого горького вина. В нём просыпается непреодолимое чувство доказать Юнги свою необходимость быть рядом. Своё желание быть с ним и он свободной рукой прикасается к его предплечью, тянет на себя и тот поддается. Пару секунд смотрит в его глаза, а затем целует, и этот поцелуй заглушает громкий стон, когда в него медленно входят одним плавным осторожным толчком. — О господи… да… Юнги сжимает его в своих объятиях, словно пытается скрыть от всего мира и никому не отдавать. Целует рвано, задыхаясь от восторга. Ты мой. Ты снова мой. Я никому тебя не отдам. Он ускоряется и тут же замедляется. Не хочет причинить боль. Чимин — не случайная интрижка, где в череде механического и бездушного секса он не задумывался о комфорте о чувствах тех, с кем имел кратковременный контакт. Чимина он хочет любить, отдать этой близости всего себя. Медленно. Сладко и мучительно долго. Они снова перекатываются по смятым простыням. Юнги предплечьями обхватывает любимого омегу за талию, расцеловывая шею, хрипло постанывая. Чимин запрокидывает голову, оставляя бледные полосы от ногтей на мужественных плечах, и стонет в голос. Он теряет себя в этом безумстве. Если бы его спросили, существует ли рай, он однозначно бы сказал — да. Его тело трепещет от ласковых рук Юнги, а бёдра сладко дрожат и насаживаются с каждым разом глубже и глубже. Ох, боже… Как хочется остановить время и остаться в этом моменте навсегда. Лишь вдвоем. Они оба на пределе. За гранью своего привычного одиночества. Теперь только вдвоём и никак иначе. Двигаются навстречу друг другу, не сводя взглядов, наполненных неуёмной болью, которая с каждой секундой превращается в надежду на второй шанс, стирая разногласия и прошлое. Юнги прижимается щекой к щеке омеги и прикрывает глаза. Он любит его. Любит больше всего на свете. Разве смог бы я разлюбить? Никогда. — Я всё ещё люблю тебя, Чимин… Омега замирает и больше ничего не слышит, кроме стука своего сердца в груди и сказанных слов. Влажная пелена перед глазами застаёт врасплох, но он так устал держать лицо и быть сильным. Чимин больше не касается лица, затягивая и вбирая в себя бархатным взглядом Юнги под собой… Альфа тянется, чтобы стереть дорожки слёз с его лица, но тот перехватывает его ладонь и с трогательной нежностью прикладывает к своей щеке. И эта абсолютная искренность омеги, как и его ласка, разбивают ему сердце. — Как я жил без тебя все эти годы?.. — беспомощно вырывается из самых глубин. Как в чёрно-белом кино, лишённом звуков и всякой надежды на счастье. Юнги обнажается душой, сбрасывая ненавистную броню, что покрылась ржавчиной несчастливых лет и полного одиночества. — Я больше не исчезну… никогда, — с раскаянием обещает Чимин, впервые пожелавший вернуться в прошлое, чтобы навсегда остаться в нём рядом. Юнги прикрывает веки, растворяясь в этом моменте, отчаянно цепляясь за слова омеги. Годы разлуки никуда не исчезнут и, возможно, навсегда будут стоять между ними, но прямо сейчас он позволяет представить себе, что им снова девятнадцать. За окном этой комнаты их ждёт кипящий жизнью мир, неизведанный до конца, но такой открытый и манящий. Им открыты все дороги, только пожелай. Только не отпускай руку… Чимин крепко сжимает его ладонь в своей. Его бёдра медленно продолжают двигаться, а тело дрожать. Ещё немного… Как же хорошо… Юнги приподнимается, тесно прижимает его к себе, окольцовывая талию. Губы судорожно расцеловывают грудь омеги, поддевают его чувствительные набухшие соски. Он ласкает их языком, не причиняя боли, и тот выгибается навстречу, взлохмачивая мягкие волосы на голове альфы. — Мммм… Ааааррх, — с губ срываются мелодичные стоны, и их тут же сцеловывают, вбирая в себя. Оставляя навсегда внутри. Руки альфы скользят по стройным бокам и ниже, обхватывают ягодицы, чуть разводя в стороны, и Чимин, откинувшись назад, стонет довольно громко, лаская звуками удовольствия уши Юнги. Юнги любуется его невероятной красотой, в тысячный раз убеждаясь, как его любимый омега восхитителен. Пухлые приоткрытые губы блестят от недавних поцелуев. Изогнутые в удовольствии брови и пышные ресницы, что трепетно дрожат, не выходят из головы. Хочется смотреть на него вечно. Хочется остановить время и насладиться этим моментом. Хочется быть в нём. Хочется остаться в нём. Хочется раствориться в нём. Плечи до приятной боли сжимают тонкие изящные пальцы, и Чимин, не переставая шептать на грани крика его имя, насаживается глубже, доводя тем самым обоих до пика. Жмётся к любимому мужчине, замедляясь. Обвивая руками шею, и смотрит в глаза. — Не отпускай меня, пожалуйста… — шёпот его проникает глубоко под кожу. Бежит по венам. И в самое сердце. — Ни за что на свете.

***

Чонгук чиркает зажигалкой, прикуривая сигарету и садится на покосившуюся низкую лавочку. Серое небо, как намокшая акварель, нависает над ним, а звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на деревьях, давит на затылок. Под ногами — рыхлый, пропитанный влагой от ночного дождя грунт пачкает белоснежные кроссовки, но ему плевать. Была бы его воля, он бы растворился в этой земле. Бессонница привычно выгнала из дома, и, пока муж с детьми ещё спали, он приехал к Сонли. Ни единого дня не проходит без этой встречи. Чонгук молчит, не произнося ни слова. Просто неподвижно сидит у подножия памятника, и, когда тлеющий уголек сигареты обжигает пальцы, уходит, оставляя на остывающей земле белую гвоздику как безмолвный символ его неизбывной тоски и боли. Слёзы не высыхали, они продолжали стекать по щекам, и альфа лишь успевал их смахивать. Когда он сможет смириться с этой потерей? Тяжело вздохнув, он бросает сигарету в урну, и стремительным шагом уходит к автомобилю, даже не оборачиваясь. Знает, что вернётся завтра, поэтому даже не прощается. — Чонгук, — из-за угла выходят двое альф. Первый возвышался над альфой. Волосы его цвета воронова крыла непроницаемой завесой скрывали левую часть лица, на котором, пролегли два шрама. Кожаная куртка облегала мощные плечи, а простые синие джинсы были слегка запачканы каплями грязи. Рядом с ним стоял второй — чуть ниже, шире в плечах и с заметной полнотой. Лысый череп мужчины был разрисован исполинской татуировкой дракона, чьё чешуйчатое тело перетекало на шею, оставленную неприкрытой, несмотря на промозглую погоду. Лёгкая ветровка на нём казалась совершенно неуместной. — Привет, парни, — кивает тот. — Разговор есть, — начинает тот, что с татуировкой, — Тэхён сказал, что ты здесь. Чонгук поджимает губы и кивает. Даже не удивлён, что муж знает. Конечно, его любимый омега догадывался, куда альфа уезжает по ночам и ранним утром. — Мы навели справки, как ты и просил. — Да, — кивает второй, — Я помогаю, не потому что любил твою дочь, и ты знаешь, что она была мне как родная. — Да, знаю, — кивает Чонгук. Те, с кем альфа вёл не совсем честные и законные дела, были второй его семьёй, и он полностью доверял им. — Копы землю роют. С приездом этого детектива впервые взялись за работу так упорно, — недовольство проскальзывает в его хриплом голосе. Если раньше они пробивали нужную информацию быстрее, то теперь опасаются, ведь за решётку никто возвращаться не хочет. — На улицах, в барах… — Да, — перебивает, — всех шлюх и барменов опросили. Даже соседей. — Этот сукин сын слишком разошёлся. — Полегче, Хван, — останавливает его гнев в сторону детектива Чонгук, — он делает свою работу. Ты мне лучше скажи, что насчет сына Жеона? — Вонги? — прищуривается альфа, будто вспоминая, — он тихий парень. Никому и никогда проблем не создавал. — По словам его папаши, он любил Сонли, Чонгук. — Да, — кивает Хван, — и она его тоже любила. Кулаки Чонгука сжимаются, и он оборачивается через плечо, кидая взгляд на могилу дочери. Он уже понял, что у неё было много секретов от него, и он не может её винить. Это нормально, когда у подростка есть что-то своё личное. То, что нельзя знать родителям. И это не отменяло того факта, что Чонгук как-то по-другому станет думать о ней. Нет. Он любил её и любит до сих пор безусловной, самой искренней родительской любовью. Он так же понимал, почему дочь скрывала свои отношения. Боялась расстроить или разозлить, ведь Чонгук сам понимает, что иногда слишком опекал её своей заботой. Но ведь он просто волновался. Старался заполнить те пробелы в воспитании, когда отсутствовал несколько лет оставив её одну с чужими людьми. Он чувствовал себя виноватым. — Хочешь мы его прижмём? — хрустя суставами на шее, интересуется Хван. — Нет, — мотает головой Чонгук и тяжело вздыхает. — Ладно. Есть ещё кое-что… — альфа поджимает губы, нервно потирая кулак правой руки ладонью и косится на друга, а тот кусает губу, не зная, как подобрать слова, чтобы озвучить действительно неприятную новость. — В чём дело, парни? — хмурится Чонгук. — Хван, если есть что сказать — говори! — В общем. — прокашливается альфа, — Мин Юнги с детективом ездили к Хосоку. Хм, и что в этом удивительного? Чонгук знает, что друга тоже допрашивали, ведь он видел Сонли в ту ночь. Тишина становится гуще, напряжённее, и альфы снова переглядываются. Хван закуривает и кивает другу. — Скажи ему. — В общем, Чонгук, к его дому подъезжала полицейская машина. — Возможно, Юнги просто приехал его проверить. — Нет. Там было два полицейских, они забрали его с собой. Чонгук сужает глаза и усмехается. И что это могло значить? Зачем он им понадобился во второй раз? — Его посадили на заднее сидение, — альфа делает акцент на этой информации более отчётливо, — Ты же понимаешь, что это может значить, Чон? Так берут под стражу тех, кто совершил преступление. Чонгук молчит. Его кожа на лице натягивается от напряжения, а желваки судорожно заиграли. Да быть не может! Хосок его друг. Хосок хоть и был с проблемами, но он самый добрый человек, которого Чонгук когда-либо знал. Чон Хосок любил Сонли…. Или же… убил? Дерьмо! — Спасибо, парни, — он кивает альфам, и, сев в машину, трогается с лязгом шин по асфальтированной дорожке вперед, по пути печатая ответ. Кому: Микхёк: Встретимся возле озера через двадцать минут.

***

Чимин впервые заходит в участок с улыбкой, встречая коллег и с каждым здороваясь. В правой руке он держит подставку с двумя стаканчиками кофе, и направляется в кабинет следователя. Юнги уехал раньше, подарив утром прекрасное настроение. Хочет ли Чимин размышлять о том, что между ними было? Нет. Больше не о чем думать. Они вместе и этого не изменить. И пусть они не говорили этих слов в слух. Но разве нужны они? Разве можно что-то обсуждать после того как буквально пару часов назад они задыхались друг в друге. Тело до сих пор трепещет от фантомных прикосновений и поцелуи альфы ощущая. Улыбка становится только шире от ярких воспоминаний. Но она тут же меркнет, стоит ему уловить уже знакомого омегу, который вошёл в кабинет следователя первым, закрывая дверь перед его носом. Бровь в изумлении от такой вычурной наглости выгибается, и Чимин смело заходит следом. На него тут же оборачиваются, но он даже внимания не обращает на омегу. — Твой кофе, — с улыбкой передаёт стаканчик в руки альфы, и наклоняется к его лицу, чтобы оставить поцелуй на губах. — Кхм, я прошу прощения, но я хотел бы поговорить со следователем. — У тебя что-то важное, Соа? — недовольно уточняет Юнги. Ну он же просил не приходить сюда больше! — Нет, я просто решил принести тебе твои вещи, — омега ставит небольшой пакет на стул и развернувшись на каблуках покидает кабинет, понимая по тону альфы, что с ним ни то что говорить не хотят, даже видеть не могут. — Настырный, — усмехается Чимин провожая омегу презрительным взглядом. — Не начинай, — отмахивается следователь, и откидывается в кресле. Чимин присаживается на край стола, нервно постукивая пальцем по стаканчику с горячим напитком. — Успокойся. Он просто принёс мне вещи. Это вполне нормальный процесс, когда люди расстаются. Чимин молча отпивает кофе, и Юнги посмеивается. Узнает того самого омегу, который в школьные годы буквально на каждом шагу заявлял свои права на него. Юнги думалось, что это давно прошло, но некоторые вещи остаются неизменными. Он понимает его чувства, особенно сейчас. Особенно после того, что было сегодня утром. Улыбка с губ альфы не сходит до сих пор. — Лапуль, — поднявшись со стула становится напротив омеги, приподнимая его голову пальцем за подбородок. Чимин скрывает улыбку, закусив губу. От этого прозвища он покрывается крупными мурашками. Не слышал его тринадцать лет… а звучит оно всё так же по-идиотски. Чимин ненавидел, когда Юнги называл его так. Потому что сердце его трепыхалось в груди, как ненормальное, вызывая рой обезумевших бабочек внизу живота. Там теперь не так больно… — Оставляй свои заскоки за дверьми участка. Здесь мы работаем, — с улыбкой требует, и тот фыркает, но кивает. Соглашается. Потому что всё ещё придерживается своего железного правила — не смешивать личное и работу. — Иди к сержанту Чхве и возьми у него досье на Жеона. Чимин бросает на него взгляд из-под пышных ресниц и закинув руки на плечи, прижимается к губам. — Будет сделано. Ласковая улыбка украшает лицо следователя, и он коротко облизывает нижнюю губу, провожая взглядом любимого омегу, вспоминая, как касался его сегодня утром… чувствуя острое покалывание на кончиках пальцев от желания прикоснуться ещё раз.

***

Встречаются они через двадцать минут в кабинете детектива. Чимин изучает досье на Кан Жеона, пока Юнги, сидя в его кресле и одновременно просматривая другие документы, слушает мельтешившего из стороны в сторону омегу с папкой в руках. — Кан Жеон, родился в марте, — кивает он сам себе, — Ага, так, ну это понятно. Вот, — замирает на месте, пальцем проводя по строчке, — В том году, когда родился первый ребёнок, его арестовали за мошенничество, но обвинения были сняты, — хмурится, переводя взгляд на следователя. Он снова начинает ходить из стороны в сторону, вчитываясь, — С работы его выгнали, ну это, само собой. Устроил три ограбления, и снова освобождён за отсутствием доказательств. — Но был взят на заметку, — усмехается Юнги. — Он всё чаще стал появляться в рапортах. Они меняются местами. Чимин присаживается в кресло, закидывая ногу на ногу, а Юнги же с кружкой сладкого чая облокачивается на край его стола, продолжая внимательно слушать. — Некий Пак Хи Джин заявил, что Кан Жеон являлся участником похищения редких коллекций комиксов, — бросает взгляд на альфу. Тот смеётся. — Вау. Молодец. — Тихо ты, — усмехается детектив, — каждая коллекция свыше ста пятидесяти тысяч. Руки альфы приподнимаются в примирительном жесте, и он качает головой. — Прощу прощения, — закатывая глаза. — Отсидел за это год. — Год? — хмурит брови альфа. — Да, — кивает тот, — он вернул их. Юнги снова усмехается. Редко ему удавалось понимать логику преступников. Хотя искать смысл в их поступках не в его компетенции. — Ууу, — тянет на распев детектив, глядя в папку, — в тюрьме увлёкся наркотиками. — И эта пагубная привычка вынудила его работать? — предполагает следователь, и в его голосе звучит сарказм, — я прав? — Нет. Он был арестован снова, когда угнал грузовик с сигаретами. Пытался пересечь границу. Чимин качает головой, удивляясь глупости преступника. — Ух ты! Работал с размахом. Омега усмехается. — Да. Только вот в тюрьме он ни одного дня не просидел. — Кого-то сдал? Заплатил? — задумчиво предполагает следователь. — Похоже на то, — пожимает плечами в ответ. Все обвинения сняты, но в августе, — он облизывает указательный палец, чтобы перевернуть страничку, и прищуривается, — он вдруг исчез. Юнги отходит от стола загибая пальцы. — Первое — его спрятали. Второе — нет в живых. Чимин кладет папку на стол, вторя позу следователя, загибая палец. — Третье — узнав, что его сын влюблен, появился, чтобы убить его семнадцатилетнюю подругу? — хмурится Чимин, не веря в это предположение, — чушь собачья! У нас нет доказательств. — Мы знаем, что он был главным подозреваемым в деле, где использовалось орудие убийства Сонли, — вдруг тон альфы становится серьёзным, — с которой собирался бежать его сын! Тебе этого мало?! Чимин кусает губу и понимает, что версия следователя слишком подозрительна. Жеон был мелкой и очень глупой сошкой. Все его преступления неоправданные и не доказанные. Вряд ли он смог бы убить подругу своего сына. Это версия звучит натянуто, как самая нелепая чушь на свете. — Посмотри, — Юнги указывает рукой на папку, — есть ли там данные о его сообщниках? Чимин открывает документ, листая до конца. — Так, установленные сообщники: Ким Джиа, Пак Хёрин по кличке «мочила» и Чон Чонгук. — И снова в точку. Закрадываются мысли, что убийство Сонли было местью, ведь Кан с Чонгуком ненавидели друг друга. Они смотрят друг на друга, будто пытаясь составить из пазлов догадок полноценную картинку, но ни один не подходит под все предыдущие детальки, которые так хорошо совмещались между собой. Теперь снова всё рухнуло. Казалось, это дело никогда не найдет выхода из тупика.

***

— Что бы там ни было, не бойся, говори, — просит Чонгук, замечая, как Микхёк нервничает, стоя перед ним, переминаясь с одной ноги на другу. Взгляда избегает. Альфа практически чувствует, как мечутся в страхе и сомнениях его мысли, но он терпелив с ним. Не давит. Омега стирает слёзы. Боязливо, но всё-таки поднимает голову, чтобы взглянуть в глаза альфе. Он видит, как на дне его зрачков плещется боль, и понимает, что ему никогда не станет легче. Чувство пустоты будет вечно прожигать в нём дыру, и с каждым днём она будет становится больше и больше. Но промолчать или скрыть то, что знает, просто не может. Каждую ночь Микхёка гложет совесть… и страх за свою жизнь и жизнь своего ребёнка не позволяет больше молчать. — Я забрал сына и поселился в хостеле, — голос его дрожит. — Так, — хмурится Чонгук и присаживается на небольшой камень. — Может, в этот раз я насовсем от него ушёл… — делится переживаниями, и альфа кивает. Он знает о неприятных ситуациях в семье Чон, как никак они друзья. Но омегу не осуждает. Просто считает, что это не его дело. — Он в последние дни стал странным, — нервно оглядывается, а затем опускает голову, тяжело вздыхая, — я начал его бояться. Ты знаешь что-нибудь? — Утром за ним приезжала полиция, — Чонгук смотрит перед собой в пустоту, и тело машинально напрягается, будто он чувствует то самое ужасное, что закралось в его сознание ещё при разговоре с приятелями. Чон Хосок любил Сонли… или же убил…. — Я также знаю, что в ночь убийства он видел Сонли, но мне почему-то сообщил не сразу. — его кулаки сжимаются, а челюсть сводит от того, как сильно она напряжена. Слова выходят трудно, с натяжкой, сквозь зубы, потому что не хочется верить в свои догадки. Хосок любил Сонли. — А ещё я знаю, что он разворотил свою руку в кровь. На этих словах Микхёк заметно вздрагивает и, всхлипнув, закрывает лицо рукой. — Я должен знать что-то ещё? — Чонгук поднимается, отнимает руку омеги от его лица и смотрит в глаза. — Зачем ты просил о встрече? — Должен, — кивает тот и, оглянувшись, подзывает альфу ближе, — Так, я сейчас, сейчас, — дыхание омеги нервное, тяжёлое. Он прикрывает глаза, пытаясь собраться с духом. — В ту ночь Хосок вернулся весь в крови. Он был не в себе… Чонгук тяжело сглатывает, чувствуя, как в глотке застревает жгучий комок. — Как, кхм, как он это объяснил? — Сказал, что на него напали… что его пытались ограбить, он ударил грабителя и сказал, что, возможно, мог убить его. Чонгук замирает, глядя перед собой. Глаза наполняются влагой, но это не слёзы. Это был гнев. — Но ведь у нас маленький городок, и если бы было ещё одно убийство, то нам бы сообщили… — К чему ты ведешь, Микхёк? — голос Чонгука сипит, словно каждое слово ему даётся с неуёмной болью. Он поднимает голову омеги, обнимая его лицо ладонями, и смотрит в глаза. Видит, как тот напуган. Видит, как губы его судорожно дрожат, и спешит успокоить. Тон меняется, становится мягче, — Микхёк, ты думаешь, Хосок мог убить мою Сонли? Омега, глотая слёзы, смотрит сквозь пелену в глаза альфы… Почти не дышит… и кивает. Чонгук закрывает глаза, чувствуя нарастающую волну тревоги в груди и поднимает голову. Кожу лица обжигает ледяной ветер, словно пытается снять напряжение и растворить сомнения, но их не остаётся. Всё складывается слишком гладко. Хосок убил Сонли.

***

— Ч-чонгуки, — с радостной улыбкой Хосок поднимается с диванчика и идёт навстречу другу. Обнимает его, похлопывая по спине, — А меня твои друзья встретили, предложили выпить. Присаживайся? Чонгук смотрит на друга, но будто сквозь него. Он берёт его руку и, приподняв рукав свитера, рассматривает ладонь. — Где ты поранил руку? — жёстко проговаривает каждое слово. — Я-я-я упал, я же говорил, — нервно посмеивается альфа. Чонгук устремляет на него усталый, но серьёзный взгляд, всматривается, словно пытается увидеть в его глазах всё, что случилось в ту ужасную ночь. — А почему тут так тихо сегодня, Чонгук? Ты закрыл кафе? — осматривается он. Тот молчит. Просто смотрит, и Хосок нервно сглатывает и снова смеётся. — Ты знал Кан Жеона? — звучит как вопрос, но не требующий ответа, — Мы были приятелями. Но это он посадил меня в тюрьму. Да, так вышло, что из-за него мне пришлось отсидеть срок. Он лишил меня дочери на какое-то время. Может, Сонли именно поэтому начала скрывать от меня свою жизнь. — А за-зачем т-ты это мне г-говоришь? — хмурится Хосок, посмеиваясь, и вздрагивает, когда сзади к нему подходят друзья Чонгука. — В тот день, когда я прострелил ему голову, кафе тоже не работало. Мы оба с ним рыдали, он умолял меня… — Чонгук-и, я… — …а потом Хван утащил его тело в болото, — словно не слыша альфу, перебивает. — Он говорил, что я хороший человек. А по-твоему, я хороший, Хосок? — Да, конечно, Чонгук-и, ты мой друг. Конечно, ты хороший, — слёзы стекают по щекам альфы, и он стирает их пальцами, нервно смеясь и судорожно кивая. Он не знает, к чему ведёт Чонгук, но чувствует колющую тревогу в груди. — Я-я понял. Ты думаешь, это я убил Сонли? — Заткнись! — рявкает Чонгук, не в силах слышать имя любимой дочери из уст убийцы. — Нет, — он пятится назад, но его перехватывают, крепко держа. — Нет, ребята, нет, я не убивал. Клянусь, не делал этого, вы чего? Чонгук, ты чего? Я же заботился о ней, как бы я мог… Я не делал этого! — он начинает рыдать и мечтает уйти отсюда, но попытка вырваться из стальной хватки не увенчалась успехом. — Я убил кое-кого другого, но не Сонли. Это п-правда. Пр-равда. Я убил другого! — Давай же! Расскажи свою сказку о грабителе, — усмехается Чонгук, еле сдерживая гнев внутри. — Это был не грабитель! Я-я увидел, как один плохой человек делал плохие дела с мальчиком в машине. Ночью. Я поэтому пришёл так поздно из бара. Я-я убил его, но я не трогал Сонли! Тот человек не был человеком, он был волком! Вампиром! Чонгук качает головой, глядя себе под ноги, и Хосок, не договорив, громко вскрикивает, когда по лицу прилетает неожиданный удар кулаком. Он падает на пол, впиваясь ногтями в доски, словно пытается задержаться за них, сдирая в кровь. — Значит, ты убил растлителя малолетних? — уточняет Чонгук. — Да! — выкрикивает Хосок. Его глаза широко раскрыты от страха, а губы судорожно трясутся. Лоб покрывается испариной, а по вискам стекает ледяной пот. — Мы вместе с мальчишкой! — С тем, что был в машине? — Чонгук тяжело дышит, чувствуя, как глаза жжет от слёз, а руки пускаются в неконтролируемую дрожь. — Нет нет. Я его… — мотает головой Хосок, заикаясь. Совсем теряя смысл слов от подступающей паники. — Ты сам сказал, — повышает голос альфа, тыча пальцем в лоб Хосоку, — вы с мальчишкой! — Забудь! Забудь! Не слушай Хосока!!! У меня иногда клинит голову, Чонгук-и, — он закрывает уши руками, раскачиваясь из стороны в сторону и тихо всхлипывает. — Раз, ты такой герой, почему же ты скрыл правду?! — Хосок боялся. Он очень боялся. Но..я... он не убивал Сонли, поверь же ему, Чонгук! — умоляет альфа, подползая к его ногам и обнимает их. Чонгук хватает его за шкирку и встряхивает. — Что за бред ты несёшь!? Приди в себя! — он не понимает ни одного слова. Не может связать их между собой и уловить суть, что пытается донести до него друг. Чонгуку казалось, что он издевается над ним. Насмехается над горем. Превращая его скорбь в пыль. Будто это совершенно ничего не значит. Будто смерть Сонли — глупая шутка или забавная история. Чёртов клоун! Убийца! Предатель! Он пытается замылить глаза своей детской травмой, вызвать сочувствие, но только Чонгук не чувствует к нему жалости. Ни тогда, ни сейчас. Никто не виноват в том, что с ним случилось. Никто. И Чонгук не позволит повесить на себя чувство вины. От слёз. От бессвязных мыслей Хосока его тошнит. Его охватывает ярость, поэтому он хватает его за волосы на макушке, заставляя смотреть в глаза и признать свою вину: — Признайся, что ты убил её, и я отпущу тебя! — Нет, я не д-делал этого! Она же маленькая девочка, которую я нянчил, я бы никогда… Лицо альфы краснеет от слёз, а дыхания словно не хватает, и он начинает кашлять, а затем громко, истерически смеяться. — Я не помню, чтобы у нас в городе обнаружили ещё чьё-то тело. Что на это скажешь? — Я положил его в багажник автомобиля, который взял тогда, — Хосок вдруг становится спокойным. Голос его тихий и даже мягкий. Он смотрит в глаза Чонгука снизу вверх, словно неживой. Только быстрые дорожки слёз и хриплое дыхание доказывали, что он всё ещё жив. Чонгук отходит от него на шаг и мотает головой, не веря ни единому слову. — Кончай его, Чонгук! — говорит Хван. — Чё он чешет? Он же врёт! — Закройте рты! Заткнитесь все! — кричит альфа, хватаясь за голову. Он переводит дыхание, а затем, секунду помедлив, подходит к Хосоку. — Признайся же!!! Признайся, твою мать! Хватит нести чушь! Скажи, что ты убил мою дочь, и я отпущу тебя! Скажи это! — от бессилия надрывает связки Чонгук, чувствуя, как саднит горло. Невыносимо слушать этот бред! Громкие рыдания Хосока переходят в тихие всхлипы, и он медленно поднимает голову. На его дрожащих губах распускается легкая улыбка. Он сдаётся… — Да, — кивает он, — это я убил Сонли. Я убил твою дочь…. Я признаюсь, Чонгук-и. Её убил я, но не Хосок. Хосок просто не смог бы. Хосок любил Сонли. Она была ему, как дочь… Разве смог бы он причинить ей боль? Глаза Чонгука стекленеют, сердце в груди покрывается льдом. Он отворачивается, отходя от Хосока на пару шагов. Руки дрожат. Но когда он совершает безжалостный выстрел ему в голову, больше ничего не чувствует.