Только там и жить

В Тамтоже есть два важнейших правила, связанных с Ключами:

1. Ключ выдаётся единожды одному владельцу.

2. Им можно отпереть любую дверь, но с последствиями разбирайтесь сами.

Из статьи «Чем Тамтоже отличается от привычного мира»

Уилтон был бы самым обыкновенным парнем с рядом наклонностей и кучей привычек, с грехами и талантами, если бы не один недуг, истачивавший его почти с детства: чем бы он ни занимался, его одолевала тоска. Настоящая болезнь, угнетавшая молодого человека несколько раз за месяц. Говорили, что красивого в его чертах мало, что он худощав и неприметен, но разве это не субъективное замечание? Тёмно-серые глаза Уилтона почти сливались со зрачком. С тех пор, как матушка едва не оттяпала ему ухо ножницами, стрижка сделалась его злейшим врагом, и торчавшие вихры приводили к насмешливым замечаниям опрятных мужчин и привыкших к другим стандартам внешности женщин. Пожалуй, только этим он и выделялся, а в остальном — типичнейший представитель своей эпохи, если не брать в расчёт болезнь. Он был пятым ребёнком в семье, и к его появлению родители утомились устраивать детей на престижные места. В социуме в почёте были чиновничьи профессии, военные и политические должности, а в городе Фогбурд, где юноше посчастливилось или не очень родиться, также немало ценили литераторов и банкиров. Отец, почитаемый ветеран войны, пытался устроить младшего сына на фабрику. Уилтону быстро осточертела эта работа. Он подался в почтальоны — не свезло. И в роли официанта себя пробовал. В итоге парень остановился на должности садовника. В их провинциальном городке многие разводили сады возле домов, да ухаживать за ними не умели, либо времени не хватало. Все на важных постах, всем нужно блистать в гостях богатых друзей и выезжать за город на игры в гольф, а не возиться с землёй. Вот простачкам и достаются работы садовников и разносчиков писем, даже если в действительности они не так хорошо с ними справляются. Уилтон не жаловался, не страдал от выбранного пути и не осуждал других людей за карьеризм. Каждый жил так, как умел. Единственное, что тяготило парня, — чувство пустоты, которое портило настроение после продолжительного монотонного дела. Уилтон будто спал, ухаживая за розами в саду госпожи Треумфы; дремал на ходу, повторяя одни и те же движения в палисаднике господина Перрота; существовал вне реального мира, занимаясь необременительной работой. Он слышал, что мечтательные натуры всегда витают в облаках, и этот тип людей был издревле описан в книгах как талантливые личности не от мира сего. Однако Уилтон нутром чувствовал: он столько мог бы сделать, если бы хоть на секунду скинул с себя дрёму. — Эта тоска присуща всем молодым людям, — восклицала его мать, пухлая мадам средних лет. Бывшая певичка, что до сих пор не покончила со старыми привычками. — Это пройдёт! Уилтон пожимал плечами. Тоска ничем не объяснялась, кроме молодости и разболтанности. Родители сетовали, что парень с детства слишком много думал что-то про себя, вот и раздул проблему из ничего. Труд не даёт скучать — был их девиз. Уилтон пошёл работать и потонул в ещё большей печали. Монотонность выжимала из него соки веселья. Потом он решил удариться в типичные подростковые развлечения: алкоголь, курение трубок тайком от родителей (азарт, вдруг поймают?), мелкое воровство. И вскоре понял, что это не то. Пустота не исчезала, а после буйной ночи, за которую парня ещё и ругали, дыра в груди на время становилась больше. Да и не шумных вечеринок и хулиганства просила его мечтательная натура. Иногда становилось совсем невыносимо. Уилтон глядел на довольных или не очень окружающих и не мог уразуметь: чего так не хватает ему? Что он так отчаянно ищет и не может разглядеть в повседневности? Уилтон не считал себя особенным, избранным на подвиги, рождённым под счастливой звездой. Нет, он был таким же парнишкой, как и любой в его городе, стране, мире. Наверное, они тоже искали себя, но находили быстрее его. Везунчики. Уилтон бил себя по лбу и причитал: вот ведь глупец! И чего разнылся? Чем он лучше или хуже других? Всё хорошо, просто весенняя хандра накинулась. Чуть больше таких недовольных мин, и он добровольно сошлёт себя в Тамтоже. Да и довольно о Уилтоне. Есть и более интригующие вопросы. Например, в какой войне участвовал господин Шенгир, и как это отразилось на судьбе его домочадцев? Как жили другие братья и сестра Уилтона? Почему матушка семейства оставила сцену, но от привычек не избавилась? И все в таком же духе. Жители Фогбурда знали, что ветеран войны, — это сильное преувеличение. В действительности война так и не состоялась. Господин Шенгир не был кровожадным убийцей по натуре — он был стратегом и отличным командиром, и только благодаря его идеям количество жертв удалось снизить. За то и наградили. Мужчина рано ушёл в отставку — в сорок три года. И получал неплохую сумму за достижения в военной карьере. Достаточно, чтобы кормить семью из пяти прохвостов, которых ему подарила звезда эстрады. Госпожа Шенгир была певицей среднего звена. Свой отряд поклонников у неё имелся, хотя вышла замуж она не за пускавшего по ней слюни надушенного ухажёра, а умного стратега, вступившегося за неё в баре. Любовь с первого выгораживающего слова, так сказать. Нарожав детишек, женщина отважилась оставить карьеру и посвятила себя дому и уходу за отпрысками, пока муж хлопотал и выбивал будущие должности для любимчиков. Сейчас они уже так не старались. Госпожа Шенгир развлекала себя целыми днями тем, что разучивала вальсы на фортепиано да иногда тренировала голос. А Господин Шенгир проводил дни в клубе с друзьями и играл в гольф. Жить без него не мог. Шестой ребёнок у них так и не получился, за что Уилтон воздал хвалу несуществующим богам. Возраст у его родителей был уже не тот, чтобы они могли бодро воспитывать нового отпрыска. Идея с самого начала казалась безумной, и само Провидение решило так же. Разница в возрасте у остальной пятёрки была приблизительно в два года. Первую троицу чета обожала. Старшая девочка, Оптия, быстро выскочила замуж и уехала жить во Фрупцию. Иногда присылала письма и хвасталась разводимыми болонками. Вторым родился мальчик, которого назвали Тривио. Ему выпала должность банковского служащего, и парень вроде бы не сопротивлялся решению родителей. Он с детства был уступчивым и податливым. Уилтон с ним плохо ладил, так как не переносил надменного и правильного характера Тривио. Третий — пацан Заврио — выучился на кондитера, но отец быстренько пристроил его в гильдию торговцев. Парень противился какое-то время, однако место ему полюбилось, и на этом споры затихли. Самые тёплые отношения Уилтон сохранил с четвёртым ребёнком, тоже мальчиком по имени Воллес. Два года разницы не ощущались так сильно, как четыре, шесть или восемь. Воллесу повезло выбирать профессию самому, потому как на нём энтузиазм родителей начал иссякать, а на Уилтоне иссох полностью. Номер четыре много ленился и не особо торопился начинать взрослую жизнь. Он ходил на завод, дабы убедить окружающих, что работает, но Уилтон знал: то была лишь видимость. Праздная жизнь и девчонки волновали Воллеса куда больше одобрения хозяина завода и уважения соседей, а младший его всячески выгораживал. И никто из них не мучился из-за того недуга, который тяготил Уилтона. Должно быть, это проклятье пятого, на которого благословения уже не хватало.

***

— Нет, не смей пропускать заголовок! — взвизгнула тётушка Рогулия, подскакивая на мягкой подушке. — Никогда не пропускай то, что идёт первым! Уилтон испуганно воззрился на темноволосую женщину и тут же забегал взглядом по странице газеты в поисках заголовка. Повезло, что он напечатан крупным шрифтом, иначе тётушка живьём бы его съела за промедление. Уилтон вспомнил, как противно она обсасывала косточки и громко трещала хрящами, и внутренне содрогнулся. — Ты же не начинаешь читать книгу с третьей главы! — пожурила Рогулия, лениво выдёргивая из тарелки печенье. Левую руку она подставила под голову, развалившись на софе. Тёмно-зелёный халат, в который тётушка была почти что обёрнута, сливался с цветом покрывала, так что вся женщина казалась отростком, торчавшим из обивки. Уилтона снова передёрнуло от представлений, и он порадовался, что его фантазии не могут вылететь в реальность и слиться с ней. — Заголовок, — пробубнил парень, возвращая себе сосредоточенность. — Семь способов превратить хозяйство в успешное предпринимательство. Уилтона начинала раздражать роль развлекателя для тётушки, приехавшей погостить на недельку аккурат к его дню рождения. Двадцать один — значимая отметка на жизненном пути… для всех, кроме самого именинника. По необъяснимой причине родители теперь смотрят на него как-то иначе, словно знаменательная дата внезапно прибавила к внешности Уилтона дополнительные штрихи. Старший брат сочувствующе улыбается, а второй важно пожимает руку, слово новоявленному дипломату. И вдруг к ним даже пожаловала дальняя родственница, которую так просто в гости не дозовёшься. И всё из-за треклятого совершеннолетия! Всё было не так уж и скверно. Рогулия не относилась к тому типу зловредных тёток, которые внезапно заваливаются в дом к ошарашенным родственникам, приволакивая с собой пять миниатюрных собачек. Двоюродная сестра матери Уилтона была вполне миролюбивой женщиной, сносной во многих отношениях. Багаж её привычек был не сильно обременительным. Она не курила и не ругалась. Единственный её грешок, портивший впечатление от общения, Уилтон насмешливо называл «критиканством во благо». Неизвестно, правда, кому от него должно стать благополучно. — Третий пункт очень даже полезен, — протянула тётя, слушая размеренное зачитывание Уилтона. — Да, можно попробовать. Не совсем логично только звучит про тепличные помидоры, растущие круглый год. Не в наших прохладных условиях точно. Ты сам так не думаешь? Ты вроде бы уже который год работаешь с растениями, как сообщили твои достопочтимые родители. — Рогулия переместилась на другую сторону софы, не меняя лежачего положения. — Пора бы уже вырасти во что-то… большее, не находишь? Она не столько интересовалась мнением Уилтона, сколько старательно наводила его на нужную мысль. В этом навязчивом стремлении указать ему на «правильное» мнение и скрывался тот грызущий жучок, что так нервировал парня. Рогулия росла в семье, окружённой славой и успехами. Не удивительно, что женщина ожидала успехов от каждого члена семьи, и мысль, что такой взрослый Уилтон, обладая огроменным потенциалом, продолжает возиться с земелькой, не укладывалась в её голове. — Мне нравится эта неприхотливая работа, — в который раз пытался объяснить Уилтон, но тётушка его словно и не слышала. — Ох, нет-нет, ты не подумай, будто я считаю саводников недостойными людьми, — тараторила она, а Уилтон терялся в догадках: она оговорилась или специально так обозвала эту профессию? — Можно работать в саду при дворе! Или у той милой дамы в вашем городе… как же её зовут? Мартина? Да, такая роскошная блондинка. А потом можно перебраться в соседние города, менее… захолустные. Уилтон наблюдал за жестами тёти и невольно цеплялся взглядом за дорогие перстни на её тощих пальцах. Они словно брали на себя заботу выразить всю ту любовь к роскошному и всю ту самоуверенность, что так и струились из женщины. Или парню становилось скучно в её обществе, и воображение, дабы не дать хозяину умереть, подкидывало яркие образы для обдумывания. Ещё внимание привлекали мышиного цвета волосы, макияж (госпожа Шенгир называла его «домашним», наверное, потому что он был менее ярким, чем «выходной») и щёлканье суставов. — Что там дальше? — Рогулия нетерпеливо махнула кистью. — Э-э… Четвёртый пункт. — А ты весьма смышлёный молодой человек! С твоими талантами тебе категорически запрещено сидеть в саводниках. Знаешь, я в твоём возрасте имела чёткую цель и знала, как её добиться. Тебе надо спросить себя: к чему ты стремишься? Видишь ли ты себя через три, пять, десять лет в тех же саводниках? — На этом Уилтон сделал вывод, что тётя просто не выговаривает каверзное слово. — Это не стыдно, что ты возишься с цветами и кустами, нет. Стыдно, что ты не развиваешься. Топчешься на месте. И не стремишься к возвышенной цели, не хочешь самосовершенствоваться. Пока она говорила, в комнату зашла госпожа Шенгир с подносом, на котором были аккуратно расставлены сервиз и тарелка с супом. Женщине было чуть больше сорока, как и её двоюродной сестре, что, впрочем, не мешало бывшей певице выглядеть хорошо, даже будучи более «попугаистой». И то, что спустя полтора года госпожа Шенгир всё ещё выглядела осунувшейся из-за неудачной беременности, не сильно её портило. Пышные каштановые волосы струились по плечам и спине, домашнее платье в цветочек было милым, не слишком роскошным, но и не из половых тряпок. Мама Уилтона всегда выглядела так, словно весь мир для неё — сцена, на которой нужно выглядеть отлично. А вот тётушка даже строгие костюмы выбирала мрачных тонов, полагая, что всегда должна выглядеть презентабельно. Разве что в гостях согласилась сменить привычный наряд на халат. Уилтон слышал, что обе сестры жили в разных условиях, но получили похожее воспитание из-за популярного метода обучения девочек, прижившегося в их обществе. Мечтательницы и скромные леди, целыми днями вышивавшие кружевные салфетки и падавшие в обморок при виде крови, ушли в прошлое. Люди решили, что женщина может быть одинаково хороша как в материнстве, так и на рабочем месте, но только если оба призвания существовали раздельно. Выйдя замуж, супруга ещё могла вернуться на работу, но после появления детишек это становилось почти невозможным. Разве что у семьи имелось собственное дело, которое передавалось по наследству и в котором могла участвовать даже мама. Но ни у родителей госпожи Шенгир, ни у её мужа под рукой не оказалось развивающегося предприятия, так что бывшая певица превратилась в хозяйку дома. Понимая, что такая участь ждёт многих, карьеристки попросту отказывались заводить семьи. Рогулия относилась к их числу: она выбрала успех и самообеспечение, поставив крест на замужестве и потомстве. Это и некоторые другие подробности из жизни тёти стали известны Уилтону в качестве краткого экскурса в историю семьи незадолго до её приезда. В каком-то смысле, Рогулия была ему чужим человеком, потому что до этого он видел её всего раз, и то когда ему исполнилось пять. Больше родственница, жившая на другом конце Королевства, не навещала их, а Шенгиры отчего-то не проявляли желания съездить к ней в гости. Хотя вражды между сёстрами не наблюдалось, и мать Уилтона вроде бы искренне обрадовалась визиту кузины. Возможно, это был тот тип отношений, когда не тоскуешь по родне, даже долго не видя её, но и не огорчаешься кратковременному визиту. В конце концов, в Фогбурде и так ничего не происходило, и приезд нового лица разбавлял скуку однотипных дней. Уилтон обрадовался матери, которая спасла его от неловкого и, чего уж скрывать, набившего оскомину разговора. И вообще от незавидной роли кандидата в любимчики, которую он невольно отыгрывал перед тётушкой. Невольно, потому что Уилтон и не стремился понравиться ей, но всё равно раз за разом проходил негласные тесты, устраиваемые Рогулией. Всё же страшный это возраст — двадцать один год! Пока госпожа Шенгир забирала на себя внимание сестры, парень вскочил с кресла, отложил газету на столик и отошёл к окну. На улице было пасмурно, но дождь за утро так и не разразился. А угрозами Уилтона не запугать! — Прекрасный суп! — Тётушка протянула хозяйке пустую тарелку. — Но вот я бы добавила немного томатов. Я бы вообще во все блюда их добавляла! Это самый восхитительный продукт в мире! Уилтон мог бы поклясться, что угадает следующие действия двух женщин и их слова с точностью до восьмидесяти процентов. Жизнь в их доме предсказуемая дама, и парень решил задержаться в его стенах ещё ненадолго, чтобы доказать себе это. «Вот сейчас обе будут обсуждать кулинарию, — про себя перечислял Уилтон. — Скорее всего, матушка уйдёт с волнительной темы незаменимости помидоров и попробует поделиться новым любимым рецептом. А тётушка… ну, она вроде бы сама не готовит, для этого у неё есть повар. Её не интересуют рецепты, и она попробует вежливо перевести разговор в иное русло». — Я как-то выращивала томаты, но они показались мне слишком прихотливыми, — садясь напротив кузины, поделилась госпожа Шенгир. — Господин Ругвай в нашем городе продаёт замечательные томаты! Ты бы оценила, если бы попробовала. Зато знаешь, какие они потрясающие, если фаршировать их? Ты вычищаешь мякоть. Затем нужен фарш, желательно, свиной — он самый нежный, — к нему добавляешь… дай подумать, я плохо помню… — Да, я представляю. Мой повар отлично готовит. Я попрошу его сделать нечто подобное, — вставила Рогулия, и Уилтон похвалил себя. «Что же дальше? Нужно наблюдать». Госпожа Шенгир легко подхватила со стола поднос и понесла его на кухню. Ретируется, чтобы придумать новые темы для беседы. Тётя, оставленная в ожидании, обязана заметить задержавшегося Уилтона. Да, так и есть. — Дорогой, чего ты там замер? — Вспоминаю, куда положил дождевой плащ. Боюсь намокнуть, — сходу сочинил парень. И поставил себе ещё один плюсик. «Сейчас Рогулия просто обязана либо притворно посерчать на мою рассеянность, либо предложить поискать вещь в самых очевидных местах». — Сомневаюсь, что дождь всё же пойдёт. У меня нюх на капризы природы. Я всегда чувствую приближение слёз неба, — чересчур поэтично высказалась тётя, разом разрушив его цепочку. Уилтон удивлённо моргнул, но тут же смирился. Он же не предсказатель, в конце концов, чтобы всегда угадывать. В гостиную как раз занырнула госпожа Шенгир с очередной порцией интересный историй. Это тоже было предсказуемо. Уилтон подавил зевок и вышел на улицу.

***

Когда Уилтон размашистым движением запустил мяч и осознал, что тот неотвратимо приближался к лицу напыщенного господина, ничего нельзя было изменить. Колесо последствий было запущено. Начиналось же всё тривиальнее некуда. Погода не сжалилась и продолжила вывешивать серые покрывала по всему своду. Дождь так и не объявил о себе. Пользуясь милостью природы, заядлые игроки в гольф выехали за город. Господин Шенгир взял с собой упиравшегося Уилтона и первого мальчика в семье, Тривио. Последний, двадцатисемилетний работник банка, обожал гольф и никогда не отклонял приглашений отца, такого же любителя помахать клюшкой. Они снисходительно посматривали на Уилтона, который по установившейся традиции после первой же попытки решительно брал на себя обязанность носильщика и подавал родственникам инвентарь. Сейчас Уилтон просто сидел на переносном стульчике и смотрел, как стремительно азарт и атмосфера партнёрства разрастаются в группе игроков. Девять мужчин разных возрастов, от двадцати пяти и до пятидесяти, отыграли сорок минут и полностью утонули в процессе. Басистые, каркающие, мелодичные, визгливые и приглушённые голоса сливались в нестройную симфонию. Уилтон смахнул букашку с белой рубашки и подумал, что лица перед ним знакомые. Они не меняются из года в год, и он успел выучить если не имена мужчин, то их внешность и манеры. Вон тот лысый господин с торчавшим из кармана непомерно большим платком раз за разом показывал всем свою азартную и нетерпеливую натуру, так что остальные игроки знали, кого втянуть в очередное соревнование на деньги. Господин не очень уверенно держал клюшку и бил так себе, зато рвался доказать, какой он решительный и умелый. Другой мужчина примерно сорока лет каждый раз прибивался к группе, состоявшей из отца Уилтона, Тривио и господина с ранней проседью в волосах. Четвёрка всегда оживлённо и эмоционально обсуждала игру, менее бурно — разные новости. А вот ещё один любитель гольфа, запомнившийся своим неприветливым обветренным лицом и поразительной меткостью. В прошлый раз он потерял очки и сейчас красовался в новых, с позолоченной оправой. Уилтон был в курсе, что его родня не особо жаловала этого господина, а Тривио под нос называл его «иностранной крысой». А мужчину с огненной шевелюрой и крохотной полоской губ Уилтон видел впервые. Должно быть, он приезжий, или был втянут в их игровой клуб недавно. За ним можно было понаблюдать, чтобы изучить поведение и привычки. Хоть какое-то развлечение на день. Любопытно, как новичок впишется в эту разномастную компанию гольфистов. Сумеет ли поладить с тощим тридцатилетним холостяком, что тяжело сходился с незнакомцами? Заслужит ли подозрительный взгляд «иностранной крысы»? Будет ли приглашён в группу, возглавляемую господином Шенгиром? Сумеет ли заслужить уважение картавого мужчины, который много болтает о политике и засыпает знакомых каверзными вопросами из раздела географии и истории? — Нет, ну вы слышали про запрет на йормандский табак? Какая дикость! — раздавалось со стороны одной кучки. — Лига из Гурмании не выйдет в полуфинал, — обсуждали в другой. — И справедливо. Они слабо играли в этом году. — У нас есть филиалы по всему государству. А ещё за пределами. Например, во Фрупции. Там очень отсталая горная промышленность, и мы как главные конкуренты здорово толкаем этих недоумков к прогрессу! Настала очередь лысого господина с платком целиться в лунку, а преуспевший в этом Тривио выслушивал похвалы отца. Уилтон плохо различал слова, но догадывался: — «Отличный удар, сын!». Обязательно «сын», а не «сынок», потому что он так не говорит, — бубнил Уилтон под нос. — И не «сыночек», потому что так только девчонок называют, даже если это не вяжется с логикой. А ещё отец скажет что-нибудь о траектории полёта мяча и какие-нибудь игровые термины… гольфические… гольфистские термины… В гольфе ведь есть термины? Господин, прибившийся к компании Шенгиров, с улыбкой во всю ширь вставил свою реплику. На его лице промелькнула секундная растерянность, которую он тотчас же спрятал за напускной радостью. — Ага, а этот говорит: «Ты бьёшь прямо как моя собака! Нет, постой, я что-то не то сказал. Я очень горжусь тем, что не забыл похвалить тебя, хотя мы едва знакомы». — Уилтон прищурился. — Нет, так абсурдно весело никто из этой унылой компашки себя не ведёт. Они же все принимают по капле «Серьёзина» каждое утро и ругаются на задорное отражение в зеркале. Уилтон так увлёкся размышлениями, что не сразу обратил внимание на жесты брата. Тривио надоело сигналить, и он сам подошёл. — Время обеденного сна уже прошло, — как всегда держа подбородок приподнятым, изрёк первый сын. Уилтон криво улыбнулся. Вот выходные с кем он предпочёл бы обменять на сидение в пасти крокодила. Образ мышления воспитанного по всей строгости Тривио был ему бесконечно далёк. Точёное лицо старшего, имевшее немало отличительных черт — ямочка под губой, кофейного цвета глаза, скрывавшийся под чёлкой шрам над бровью — часто сохраняло маску превосходства. Тривио на голову возвышался над Уилтоном, и это ещё больше усиливало впечатление, что он смотрит свысока. А взялось оно не на пустом месте. Первый сын в самом деле не скрывал любви к собственной персоне и разочарования в людях вокруг, особенно младших братьях. У Тривио также имелось множество замечательных качеств. Он был на удивление хозяйственным, чего от белого воротничка сложно ожидать, страдал перфекционизмом и излишней пунктуальностью. Говорили, что по старшему сыну можно сверять время. Тривио смотрел на младшего брата так, словно ждал от него оправданий, как от нерадивого подчинённого. Но ведь Уилтон не нанимался на работу к банкиру! — Я просто немного заскучал и отвлёкся. Если уж оправдываться, то пеняя на унылость происходящего. А ведь Уилтон даже не врал: гольф ему не нравился, и парня клонило в сон. Ему приходилось развлекать себя самостоятельно, придумывая реплики господам и болтая головой из стороны в сторону в попытках зацепить взглядом эпично пролетающую птицу или изысканной формы облако. — Тебе скучно, потому что ты сам скучный, — парировал Тривио без злости. — Тебе нужно участвовать, тогда твоё лицо не будет таким хмурым. Правда, остальные даже боятся подойти к тебе. — Старший сын поморщился, обнаружив, в какой довольной улыбке растянулись губы младшего при этом замечании. — А сейчас я бы хотел выбрать себе другую клюшку. Тривио стал рыться в глубокой, как Марианская впадина, чёрной сумке. — Если гольф — самое весёлое, что вы можете предложить, то я лучше умру от скуки, — пробурчал Уилтон под нос. И тут же отвлёкся от прискорбных мыслей, так как лысый господин усердствовал настолько, что умудрился запустить клюшку вперёд. Долго же ему расти до профессионального игрока. Другие господа, как ни странно, играли сносно или хорошо, а «иностранная крыса» — вообще отлично. Оттого наблюдать за их превосходными навыками было неинтересно, зато такие вот случайности, как взлёт клюшки в поднебесную, раззадоривали Уилтона. Ему было бы куда веселее, если бы гольф изначально игрался по другим правилам. Возможно, парень сам бы с большей охотой участвовал в нём. Всего-то и требовалось, что слегка разнообразить процесс, сделать игру менее нишевой и монотонной, чтобы она могла полюбиться не одним лишь мужчинам в возрасте. А ещё было бы неплохо сделать треугольные или квадратные мячи. В чём смысл? «Они ведь не могут катиться из-за формы!!!» — завопил бы Тривио или любой из этих уважаемых гольфистов. Могут, издевательски ответил бы Уилтон, который знал, что углы — не помеха, если удар достаточно силён. Даже брошенный кубик будет какое-то время двигаться вперёд, но более непредсказуемо. В том и соль. Пусть треугольные и квадратные мячи закатываются в лунки побольше, но своей формы, а круглые оставьте для шаров. Естественно, подобное не могло быть воплощено в реальность. Уилтон пробовал играть в свой гольф, когда был в два раза младше, ударяя клюшками по кубикам. Никто из домочадцев не остался в восторге, да и парень немного перебарщивал с замахами, из-за чего страдала мебель. Уилтон резво соскочил со стула и лёгкой походкой направился к отцу. Мужчина немногим за пятьдесят тепло улыбнулся сыну. Хотя и могло показаться, что чета Шенгиров выдохлась к пятому ребёнку и подрастеряла родительские симпатии, в действительности они с большой любовью относились ко всем отпрыскам. Уилтон даже радовался, что с ним они были не такими строгими и неумолимыми, как с первыми детьми, и давали свободу выбора. Он не видел в этом ничего плохого и не считал, что родители его «забросили», хотя, по всем современным стандартом, вроде бы так и получалось. Даже тётушка Рогулия печально трясла головой и выплёвывала это неприятное слово. Забросили… Словно в свободе крылся какой-то грех. — Что, Уилтон, созрел для попытки? — усмехнулся Тривио. Мужчина с ранней белизной в волосах придирчиво осматривал клюшку, а четвёртый участник их группы отошёл подымить. — Неа. Хочу кое-что узнать. «И вообще, не к тебе обращаюсь», — добавил про себя парень. Он воззрился на отца полными подобострастия глазами, и мужчина из сосредоточенного игрока переключился в режим добродушного наставника. — Что пришло в твою сообразительную головку, сын? Господин Шенгир уже не первый год терял волосы, и на макушке красовалась неровная проплешина. Он прихрамывал на правую ногу и из-за этого кренился на бок сильнее положенного, искривляя осанку. Но даже несмотря на все эти признаки оставался величавым мужчиной, смотревшим на других с высоты своего немалого роста. Маленькие глазки глядели на всех с хитрым прищуром, и из-за этого Уилтону часто казалось в детстве, что отец всегда знал о его выходках. Мальчику становилось стыдно и хотелось признаться раньше времени. Уилтон проследил за прицеливанием, за рядом препятствий на пути мяча, глянул на нынешнюю лунку в трёхстах метрах от играющих и только затем проговорил: — Если игру изобрели пастухи, среди которых нередко можно встретить совсем юнцов, почему сейчас так часто ставят ограничения по возрасту и допускают к игре людей от пятнадцати и старше? Двенадцатилетки тоже умеют махать палкой. Он знал: проблема была в том, что молодняку с малолетства вбивали в головы, будто гольф только для тех, кому исполнилось пятнадцать. И им вроде бы не запрещали пробовать, просто… как-то не принято играть в гольф, если ты ребёнок. Смотрят на тебя косо и всё такое. Перешёптываются, будто ты украл садового гнома у соседки. Было бы здорово, если бы целые семьи могли играть в гольф — от мала до велика. Вот бы и Уилтона приучали к этому с детства — возможно, он бы иначе относился к столь сомнительному развлечению. Почему семейный гольф не поощрялся? Уилтон отчаялся постичь, откуда пошёл данный стереотип. — Махать палкой недостаточно, — снисходительно проговорил отец. — Нужно делать это сносно, на что дети с их нескладностью и малыми силами не способны. Уилтон мог бы поспорить с этим утверждением. Он был знаком с девятилетними мальчишками во дворе, настолько рукастыми и головастыми, что вытворяли немыслимое: умели сбивать банки камнями с огромного расстояния, а на деревья залезали, как сбросившие шерсть мартышки. Уж они бы показали мастер класс в гольфе, Уилтон не сомневался. Однако ему не дали и рта раскрыть: в разговор вмешался тучный господин с золотым зубом вместо верхнего клыка. Уилтон нечасто видел этого мужчину с невыразительными чертами, однако запомнил почти сразу, как услышал его противный высокий голос. — Разве можно представить, чтобы младенцы заседали в креслах управляющих с трубками в зубах? — хмыкнул он. — Или чтобы школьных щеночков сажали за стол играть в покер? Ты говоришь про пастухов и палки, но ведь гольф — не та деревенская забава, которая положила ему начало. Правила и условия игры усовершенствованы и более не пригодны для детишек. — Не нужно льстить богу гольфа, он всё равно не слышит. Гольф — не настолько сложная и серьёзная игра. — Уилтон откровенно удивился заявлению господина. — Так может показаться со стороны стороннего наблюдателя. — Мужчина не стал поправляться. А может, просто не замечал и всегда говорил что-то вроде «синеет синяя синь» с умным видом. — Так можно сказать о любом деле. Не углубившиеся в это дело люди не понимают, что гольф — почти как профессия, которой может овладеть лишь человек в разумном возрасте. — Десятилетки разумны. И гольф вряд ли можно сравнить с профессией. — Это пустая демагогия. Всё равно что спорить о ценности изобразительного искусства со слепыми. Вот это фантазия у мужчины! Он с таким самозабвением рассуждал о святости гольфа, его недоступности для каких-то там молокососов, что парню невольно хотелось провести параллель с религиозным фанатизмом, хотя это и было бы преувеличением. Мужчина с золотым зубом, поставив точку в дискуссии, при этом говорил ещё, разными словами озвучивая одни и те же аргументы «взрослости» гольфа. Уилтон перестал слушать уже через минуту. Не стоил этот спор выеденного яйца. Парень видел, как остальные игроки прятали улыбки и косились на них с таким же снисхождением, с каким недавно отвечал господин Шенгир. — Всего два вопроса, уважаемый, — сказал Уилтон. — Разве неровность палок и камней, которые используют пастухи, не усложняет игру? Отполированные правила, гладкий газон и мяч с выемками для лучшего сопротивления воздуху наполняют игру поблажками. — Не то чтобы… — И второе: Вы знаете такую популярную детскую игру как «Забивчик»? — Да. — Тогда вы в курсе, что дети в ней бьют битами по мягкому мячу и закидывают его в вёдра и кастрюли. Мячи, конечно, больше. — Парень показал приблизительный размер. — И входное отверстие кастрюли или ведра не сравнимо с лункой. Но всё же весьма похожие игры, не находите? — Не… не думаю. — А мне кажется, мир погряз в лицемерии. По крайней мере, я не вижу причин, почему дети, играющие в «Забивчик», вариацию гольфа, не могут при этом играть в сам гольф. — Возьмите лучше айрон. — Встрял между спорщиками господин Шенгир, протягивая мужчине с золотым зубом новую клюшку. — И оставьте пустую демагогию. Пустую… — Давайте, если я, новичок и профан, закачу мяч в дырку с трёх ударов, вы признаете, что гольф — ерунда для дошкольников, — выпалил Уилтон и сам испугался своей бравады. На него бесстыдно уставилось такое количество глаз, что в горле парня с писком умерла мышь раскаяния. — И вы больше никогда не будете играть в гольф, — добавил Уилтон так, словно собирался провернуть сложнейший, но знакомый ему фокус. Зрители придут в восторг. Только фокуса не было, и Уилтон понятия не имел, как будет выкручиваться. И даже не особо чесался по этому поводу. Если на Уилтона снизойдёт божественное благословение и он выиграет, господин всё равно продолжит играть в гольф, не способный поменять точку зрения из-за одного курьёзного случая. Если же парень проиграет… что ж, фиаско опозорит лишь его одного. Ну, посмеются над ним всей великосветской толпой, подумаешь. Зато хоть развлечётся. — Это так любопытно, что я даже соглашусь. — Господин с золотым зубом кинул парню айрон. Уилтон поймал клюшку, замечая, как смурнеет его брат. — Хоть я и считаю это ребячеством, всё же пожелаю тебе удачи, сын. — Улыбнулся господин Шенгир. Все разговоры стихли. Теперь топтавшие лужайку смотрели только на Уилтона. Парень сделал вид, что изучает мяч, пристраивается к нему то так, то эдак. На самом деле его посетила гениальная идея толкнуть мяч не вперёд, а назад и забросить в «Марианскую впадину» мешка для клюшек. Тот стоял аккурат за спиной, правда, в десяти шагах. Уилтон нарочно сказал, что закинет шар в дыру, а не лунку, и теперь мог манипулировать правилами. Всё ещё бессмысленно и не принесёт ему славы, но зато весело. Да и забросить мяч, стоя спиной к цели, на таком расстоянии — это не усы на палец накручивать. Парень подобрался, замахнулся и сделал вид, что промазал по мячу. Зато на обратном пути клюшка ударила шар, и тот оторвался от земли. И, как назло, именно в этот момент господину с золотым зубом приспичило встать на пути траектории полёта. Будто мысли Уилтона прочитал и решил помешать ему красиво забросить шар в мешок! Конечно, это было совпадение, о чём Уилтон с досадой подумал, когда шар отскочил от переносицы мужчины. Господин вскрикнул тонким голосом и спрятал лицо в ладонях. Уилтон испытал воодушевление, но не из-за травмы господина, а потому что непредсказуемость момента внесла интригующие штрихи в прописанный сценарий. Парень неизменно радовался, когда скучная реальность выкидывала неожиданное, даже если это расстраивало планы самого Уилтона. Это было… попросту интересно! Вот и сейчас вместо ужаса четвёртый сын испытал прилив позитивных эмоций. Ему начало казаться, что он поймал волну курьёзности и что ничего в этот день уже не будет нормальным и банальным. Может, господин с золотым зубом от удара завалится назад? Вон как опасно покачивается, пока остальные в немой сцене наблюдают за ним. Упав на мягкую точку, господин порвёт задний карман брюк, и из него посыпятся украденные золотые монеты. Или отскочивший мяч, как потом выяснится, примагнитится к определённому участку земли, где впоследствии обнаружат клад. Или на поляну снизойдёт сам бог гольфа, восхищённый дерзостью какого-то мальчишки, посмеётся и пожмёт руку Уилтону в благодарность за веселье. Фантазия парня работала на максимум, рисуя десятки разнообразных исходов неприятной ситуации. Уилтона не волновало, что ему надают по шапке за оскорбление господина, и думал он только о необычных продолжениях. Однако… Тут всегда наступало разочарование. Реальность бывала щедра лишь на один кульбит, а дальше всё возвращалось на круги обыденности и скуки. Господин отнял ладони от покрасневшего лица, продолжая охать. Ожили статисты, и к мужчине стали подходить сочувствующие, в числе которых был господин Шенгир, и подлизы. — Вам надо показаться доктору, — предложил кто-то в толпе. — Я тут практикующий врач! Осмотрю по скидке. На первый взгляд ничего серьёзного, но нужно подтвердить отсутствие перелома. — Тамтоже какое-то! Нет, подумал Уилтон, до него далеко… Парень не помнил, как извинялся. Может, он даже не делал этого, досадуя из-за того, что всё закончилось стандартно. Ему даже не сделали выговора. Свидетели сошлись на том, что случайнее ситуацию придумать сложно: Уилтон промахнулся, не нарочно задел мяч, а тот без злого умысла с чьей-либо стороны влетел в господина с золотым зубом. А теперь ещё и с ушибом переносицы. — Тебя никто не винит, — говорил господин Шенгир после гольфа, да так часто, словно пытался переубедить убитого стыдом сына. Только Уилтон горевал не от стыда, а предательства со стороны реальности. Ей едва-едва удалось повеселить его, как она пошла на попятную. Лучше бы этот господин вызвал Уилтона на дуэль за оскорбление или ещё какую чушь сделал — даже такой расклад был бы интереснее.

***

Ночь взывает к потаённым страхам. Какая-то мелочь тонким гвоздём вкручивается в сознание, и не вытащить её оттуда. Сравнение позабавило Уилтона, но ненадолго: уныние на секунду выскочило в соседнюю комнату и уже воротилось. А ведь его расстроила какая-то ерундовина, о которой он почти не вспоминал днём. Но вот мрак и сверчки за окном наложили на глупую мыслишку чары, и она разбухла, как дрожжи в печи. Ночью «болезнь» Уилтона прогрессировала, а наутро вновь сворачивалась комочком. Парень тревожно вертелся на простынях, пока кое-что не привлекло его внимание. Фигура уже не юноши, но взрослого мужчины медленно продвигалась к окну. — Опять пойдёшь слоняться по городу? — Уилтон резво сел на кровати, повергая брата в паническое ёрзанье на месте. — Третий час. Все уже спят. — Но ты же не спишь, — заметил Воллес, приходя в себя. Его всего лишь застукал братишка, какой тут повод пугаться? — Хотя вообще-то пора. В прошлые разы, когда я уходил в это время, ты дрых без задних ног. Воллес уже был одет в пальто и калоши. Под одеялом, что ли, переодевался — с весельем представил четвёртый сын. Раскладушка, на которой некоторое время спал старший, так как его спальное место заняла Рогулия, стояла перпендикулярно кровати Уилтона. Вот и приходилось приподниматься на локтях, чтобы разглядеть её. Следить лёжа за этим прохвостом было неудобно, потому Уилтон не мог знать, чем занимался его неугомонный брат вместо сна. — Тебе пора завязывать с этими прогулками. — Это совет ведущего специалиста? — подразнил Воллес. — Закрывай глазки, младший брат, и возвращайся к своим ярким снам. — Не хочется. Ничего не хочется. Это прозвучало настолько пессимистично, что Воллес приостановился возле окна и с тревогой посмотрел на Уилтона. Или тревога просто померещилась? Вряд ли Воллеса волновало состояние души брата, скорее, было любопытно. Во всяком случае, раньше он не утруждал себя спрашивать, как поживает четвёртый сын и отчего порой на его лице застывала отрешённая мина. — У тебя бывает такое… — Уилтон решил воспользоваться заминкой старшего, –… такое, что всё в этой жизни кажется бессмысленным? И сам ты кажешься себе бездарностью? Садишься на велосипед, а у него или колесо спущено, или руль погнутый. — Ты бредишь, что ли? — Воллес предпринял попытку дотронуться до лба брата, но тот нетерпеливо увернулся. — Что ещё ты мог спросить? Я бы приятно удивился, если бы ты спросил, например, откуда у меня сова, — проворчал Уилтон, окончательно сбивая собеседника с толку. — Сова? Какая сова? — Ну, знаешь… Сова — символ печали. Не слышал? — А разве не мудрости? Воллес стоял между кроватью и окном. Он будто сам стремился быть поглощённым тенями. Чем дольше Уилтон смотрел на брата, тем более прозрачным и невесомым тот ему казался. Окно пропускало мрачные пятна деревьев и очертания улицы. Звёзд на небе не было. Им стало тесно на бескрайнем полотне. Уилтону было интересно, боялись ли они когда-нибудь собственного жара? — Мне кажется, я застрял, — изрёк он. — В одной роли. Роли простачка-садовника, младшего брата, смурного типа, который ищет что-то. А ведь актёров за такое ругают. — Я понял, тебе нужно пойти со мной. — С тобой? К твоим подружкам? Воллес загадочно подмигнул и потянул брата за рукав. Уилтон неловко выскользнул из-под одеяла и неохотно натянул штаны. Только прогулок по мрачным улочкам ему не доставало для полного «счастья». Или… и впрямь не доставало? Уилтон поймал себя на мысли, что он даже не отпирался. Согласился сразу же, словно ждал приглашения. Вот ведь странности! — Может, выйдем через дверь? Просто будем тихими. — Это не наш метод, братишка, — фыркнул Воллес. — Если хочешь попасть куда-то, забудь про двери. В этом что-то было. Уилтон с растущим уважением подумал, что его брат — настоящий философ. Воллес нетерпеливо порылся в шкафу и достал тёплый свитер, попутно зашипев на статуэтку Древа на полке ниже, которую Уилтон всё же принёс с помойки. Парню было жаль, что столь необычной вещи, отвергнутой Мартиной, было суждено пропасть в тонне мусора. — Держи, капуша. Не недооценивай прохладу весенней ночи. Лучше перетрусить и нацепить лишнего, чем потом мёрзнуть. — Резонно. Поверю тебе, как старшему и более опытному. Уилтон надел всё, что ему предлагалось. Его обувь стояла на полке в прихожей, поэтому парень достал из ящика старые ботинки, бывшие на размер меньше. В семье Шенгиров старались не выбрасывать вещи: велика вероятность, что будущие поколения будут донашивать за старшими. Половина вещей Уилтона тоже состояла из обносков родни. А вторую он покупал на честно заработанные. — Так ты познакомишь меня с какой-нибудь голубоглазой Симоной, чей голос затыкает за пояс свирель? — высовываясь из окна, спросил Уилтон. — Нет. Помолчи немного. Воллес явно приноровился слезать со второго этажа, поэтому шёл первым. Уилтон неуклюже следовал за ним и старался не оступиться в темноте. Всё как по инструкции: поместить ногу на выступ, покрепче ухватиться пальцами за неровность камня, потом подвинуться левее и завернуть за угол. На последнем этапе пришлось прыгать, и Уилтон порадовался, что не подвернул ступни. Он и сам когда-то спускался со второго этажа через окно, но никогда — в кромешной тьме. Новый опыт слегка разогнал ночную хандру. Уилтона потихоньку охватывало чувство приключения, но боязнь разочарования притупляла эйфорию. Воллес не сказал, куда ведёт его. Может, они и впрямь идут к его подружкам, что было чересчур предсказуемо, а потому недостойно ночной шалости. — Надеюсь, интрига того стоит, — проговорил Уилтон. — Я жду эпичного приключения, или ты мне больше не брат. — Ты как ребёнок. Тебе уже двадцать один, а ты всё об играх и приключениях… — Не скатывайся в занудство. Быть взрослым — значит расширить список возможных игр и шалостей, а не избавиться от него, как многие почему-то думают. Улицы были тихими и мрачными, как и ожидалось. Где-то лаяла собака, но более ничто не нарушало покоя. Ни в одном доме не горел свет. — Эй, Уилтон. Ты знаешь сколько глаз у фиолетового? Это был абсурдный вопрос, даже слишком для кого-то вроде Воллеса. Уилтон мог бы спросить что-то подобное, поэтому сейчас, оказавшись в роли отвечающего, он опешил и неразборчиво пробубнил: — Э-э… я… не знаю. — Ты любишь такие странности, вот я и подумал… Там, куда мы идём, этот вопрос появляется постоянно. Мы с пацанами уже которую ночь бьёмся, но ничего путного в голову не приходит. Воллес бодро шагал вдоль главной улицы. В какой-то момент он свернул с дорожки, да так что Уилтон едва успел заметить его исчезновение. Брат повёл его за пределы Фогбурда. Бочок луны стал всё чаще выглядывать из-за облаков, как бы благоволя смелым приключенцам. Уилтона очаровывало, как менялся мир, когда из него забирали краски. Каким таинственным и почти иным он становился ночью. Будто стиралась грань между их реальностью и тем местом, которое называли «Тамтоже», хотя доказательств этому не было. За три минуты до окончания пути Уилтон разобрался, какой тропой вёл его брат, и удивлённо присвистнул. — Кладбище? Это сейчас модно — устраивать свидания со скелетами? — Я веду тебя не к подружкам, тугодум. Уилтон и в дневное время предпочитал обходить кладбище стороной, но не из-за суеверного страха. Среди каменных плит нападала особая тоска. Пару раз Уилтону поручали сажать на могилах цветы, и, глядя на холодный камень, парень думал о том, что мёртвые по-своему счастливчики: им уже не скучно, не одиноко и не тревожно. Ограда была лишь по периметру, внутри могилы не огораживали заборами. Однако перелезть препятствие было тем ещё испытанием из-за недружелюбной решётки и высоких стен без неровностей и выступов. В налоги любого города включались отчисления на уход за кладбищем, потому как люди хотели обеспечить покой своим мёртвым родственникам. Те же, кто ненавидел родню, выбирали кремацию. Уилтон начал обдумывать первые три плана, чтобы проникнуть на территорию кладбища, когда Воллес невозмутимо толкнул ворота. Те со скрипом отъехали в сторону. — У Пертесона есть ключ. Он и Грюкен уже там. — Ты же говорил забыть про двери. — Да, но не когда у тебя есть ключ. — Воллес подбадривающе махнул рукой, приглашая брата пойти за ним. — Где-то я это уже слышал. Кладбище было вытянутым в обе стороны от ворот. Воллес уверенно повернул налево и затерялся среди могильных плит. Недалеко в черноте плавала тусклая жёлтая точка, которая увеличивалась с каждым шагом. Вскоре Уилтон понял, что на кладбище в самом деле кто-то был. В свете небольшой лампы обрисовались две мужские фигуры. — Кого это ты привёл, Шенгир? — спросила одна из них. — Не боись. Это мой брат, Уилтон. Это Грюкен, а это Пертесон. Воллес по очереди показал на парней. При ближайшем рассмотрении Уилтон обнаружил, что Грюкен оказался совсем ещё мальчишкой лет четырнадцати-пятнадцати. Он был приезжим, скорее всего, гостил у родственников в Фогбурде. Густобрового Пертесона Уилтон знал, пусть и не общался, и иногда видел возле завода, где работал Воллес. Картина связей более-менее вырисовывалась. — И зачем он? — вновь спросил Пертесон. — Лишняя голова лишней не будет! — глубокомысленно изрёк Воллес. — Ты как-то тоже приводил своих тугоумных друзей, и что? Я же тебе и слова не сказал! А они, между прочим, обозвали нас фантазёрами и обсмеяли! — Ладно, ладно! Главное, чтобы этот не обсмеял. И тогда до Уилтона окончательно дошло, что Воллес — не безнадёжный кутила, который ходит по девочкам и пытается втянуть в это скучающего брата. Они на кладбище! Они что-то замышляют! У этой троицы есть секреты! Это тянуло на интригу, по которым Уилтон отчаянно тосковал. — Вы сажаете трупные цветы или грабите мертвецов? — спросил Уилтон. Грюкен фыркнул, а Пертесон вскинул брови. Воллес хлопнул брата по плечу и повёл его в сторону от пятачка света. У него была прямо-таки стальная хватка. Щуплый Уилтон часто находил новые синяки после дружеских потасовок или совместных игр с Воллесом. — Взгляни. — Я ничего не вижу. Воллес чиркнул спичкой и поднёс огонёк к могильной плите. Она лежала на земле — маленький прямоугольник у подножья могилы. На плите должны быть написаны данные о покойнике, но с этим образцом было что-то не так. — Такая гладкая, — изумился Уилтон. Даже не так — плита была идеальной. Ни трещинки, ни царапинки, ни грязного следа. Уилтон не сдержался и коснулся камня. Его пальцы окунулись в жидкость, и от неожиданности парень отдёрнул руку. Камень не был твёрдым. Спичка погасла, и Воллес зажёг новую. — Кто тут похоронен? — спросил Уилтон. — Какой-то булочник. Что, думал, мы не додумались выяснить? Никакой тайны тут нет, да и просто чего-то интересного, связанного с этим человеком, тоже. Куда важнее другое. Смотри на камень. Уилтон вытер пальцы о траву и сосредоточился на плите. Ничего не происходило. Парень стал думать, что, может, он плохо смотрит, когда Воллес вздохнул: — Ничего. С друзьями Пертесона было то же самое. Они тоже ничего не увидели и обозвали нас… И в этот момент на плите проступили буквы. Они были выпуклыми, словно жидкая основа камня решила подняться над общим уровнем. — Почему совы мудрствуют только по вторникам? — прочитал Уилтон. — Странно, — судя по голосу, Воллес искренне удивился. — Раньше вопрос всегда был про глаза фиолетового. Мы с парнями подходили к камню вдвоём, втроём, а иногда приходили по отдельности. Я думал, вопрос один для всех. — Может, родственникам камень задаёт другие, потому что и отношения в семье отличаются от дружественных? Уилтон не знал, зачем пытался объяснить эту странность. Наверное, видеть растерянность на лице Воллеса было невыносимо. Самого Уилтона вся эта ситуация с плитой отчего-то ни капли не пугала. После всех таинственных намёков брата и его знакомых, идя по кладбищу, парень фантазировал куда более необычные вещи. Например, носы и зубы, растущие прямо из надгробий. Или говорящие черепа. — Ты ведь понимаешь, почему нечто подобное вообще может происходить? — произнёс Уилтон. Воллес нехотя кивнул. Само собой, он понимал. Если в мире происходит что-то дикое, невозможное и выходящее за рамки разумного, то дело в Тамтоже. Либо ты попал в неё, либо она совсем рядом. — Кто-то из жителей страны-под-боком оставил проход, заперев его вместо замка загадкой? — предположил Уилтон. — Если так, то нам вовсе не нужно разгадывать её. Ты же не хочешь отправиться в Тамтоже, да, братец? — Никто не хочет. Только это не обязательно проход. Грюкен говорит, что тут тамтоженцы могли схоронить нечто ценное. Он читал о таких секретах. Если в Тамтоже не получается спрятать, прячь в мире людей. Тут всё равно нет таких чудаков, которые поняли бы, как устроены тайники этих сумасшедших. — Кладбище — слишком приметное место для тайника, не находишь? — Кладбище — самое умиротворённое и нелюдимое место, которое запирают после девяти. Прибавь к этому то, что загадка появляется лишь ночью в определённые дни недели. По-моему, лучшего тайника не придумать. Уилтон с сомнением почесал подбородок. Померил шагами небольшое пространство, посмотрел на плиту так и эдак. — Нынешний вопрос кажется более сложным, чем про глаза фиолетового, — сказал он. — Неужели ты и твои друзья тратили ночи не на перечисление всех чисел? — Мы не идиоты! Конечно, мы считали! Дошли до семисот тысяч, но ничего не происходило. Уилтон присвистнул. — Бесконечность тоже говорили? И ноль? А отрицательные? — Последнее слишком нелогично даже для тамтоженцев. Да и неважно уже. — Воллес указал на камень. — У нас новая загадка. — С этим мы тем более не справимся. — Уилтон вздохнул, представляя, с каким злорадством автор загадки оставлял её для «недалёких» людей не из Тамтоже. — Если я правильно понимаю мышление жителей страны-под-боком, то в ответе должно быть столько невероятных вещей, что угадать их все не сможет никто. Наверняка ответ подразумевает безумие, вроде такого: совы грустят, потому что по вторникам продают апельсины. И грустят они не потому, что не любят апельсины. Просто их продают лишь в этот день недели, потому как апельсины — символ недельного праздника веселья. И вот тут выясняется, что на самом деле совы грустят всегда, но в остальные дни этого никто не замечает. А в день веселья, когда всем нужно быть радостными, становится заметно, что совы не умеют притворяться и ходят с постными минами. Оттого и принято говорить, что совы грустят по вторникам. Выдав всё как на духу, Уилтон расставил руки в стороны, как бы предлагая оценить его сочинительство. Больше из желания выпендриться, ведь парень знал, что нёс бред и никто в здравом уме не прислушается к такому. Никто, кроме Тамтоже. На жидкой плите вдруг образовалась воронка, словно некто выдернул сливную затычку. Воллес вытаращился на небывалое явление. — Как ты узнал?! — Он вцепился в плечо брата и тряхнул его. — Я и не знал! Уилтон готов был сквозь землю провалиться. Отлично, теперь Воллес подозревает его в сговоре с тамтоженцами! И как объяснить, что это чей-то розыгрыш или совпадение, если Уилтон сам недоумевал, что произошло? Плита тем временем полностью ушла под землю, и на её месте осталось углубление. Воллес зажёг уже, наверное, десятую спичку и поднёс её ближе к дыре. Уилтон обеспокоенно перемялся с ноги на ногу. — Такого никогда не случалось, — прошептал старший. — Эй, идите сюда! Уилтон вздрогнул, когда Воллес резко перешёл на крик. Светлая точка, принадлежавшая Грюкену и Пертесону, была заметно дальше. Чем бы эти двое ни занимались, они сменили позицию и теперь не слышали призыв Воллеса. — Я не буду орать через всё кладбище. Сходи за ними! — Почему я? — наблюдая, как брат мнётся возле углубления, возмутился Уилтон. — Это ведь я решил загадку! — И я до сих пор в толк не возьму, как у тебя это получилось! Не успел Уилтон и рта раскрыть, как тьма в углублении зашевелилась. Воллес испуганно вскрикнул и ухватился за предплечье брата. Жижа плеснула прямо в лица обоим, и без того тёмная ночь стала совсем чёрной.