Собственность семьи де Сантис

      — Ты звал меня, папа? — Мартина обняла себя руками, когда дверь за Филом закрылась. Она не сомневалась, что они обсуждали тут либо ее, либо нечто крайне незаконное.       — Как тебе Фил? — спросил он прямо. Мартина обернулась, испугавшись, что он все еще так стоит, но дверь закрылась. Отец сидел в кресле, откинувшись.       — Он мне нравится, — на автомате ответила она, осматривая темную комнату. Детям разрешалось гулять по всему дому, заходить в спальни друг к другу и брать любые вещи, но лишь два помещения всегда были под строжайшим запретом: кабинет и подвал.       Однажды, Ангелике было лет десять, а Мартине — четыре, и старшая из интереса пробралась в отцовский кабинет и подслушала какой-то разговор. Это был первый и последний раз, когда отец поднимал на них руку. Мартине ничего не досталось, но Ангелика три дня не могла сидеть на заднице ровно.       А в подвале в свои двадцать лет Мартина ни разу не была.       — Он тут пришел просить твоей руки. Ни с того, ни с сего, — папа хмыкнул и указал на диван, чтобы она присела. Мартина взглянула еще раз на плотно закрытую дверь и послушно села, сложив руки на коленях.       Утром она позвонила дедушке, рассказав шепотом об этой гениальной затее. Он долго негодовал, но потом согласился, что это звучит рационально. Филипп Маркони дал слово сицилийца, что он будет отпускать ее к нему в Принстон, а это уже чуть ли не лучшее, что могло получиться. Потом дедушка дал трубку Дейзи, которая быстро проинструктировала о новых средствах для уборки и готовки, потому что мать учила Мартину мыть полы мылом и готовила по рецептам еще своей прабабки с Сицилии.       — Да? — она облизнула губы и вздохнула. — И что ты сказал?       — Что я поговорю с тобой сначала, — папа оперся о стол. — Тебе давно пора замуж, если говоря между нами. Я надеялся, что старик Альфредо найдет тебе кого-нибудь из ученых. Конечно, католика и сицилийца, но мы тоже разные бываем. С этой задачей он не справился. Придется мне брать всё в свои руки.       — Да, папа, — она кивнула и повторила заготовленную еще два года назад речь. — Я знаю, что мне давно пора замуж, и я благодарна тебе, что ты дал мне возможность учиться.       — Ну, так что? Несколько недель назад со мной связался человек из клана Бонелли. Он видел тебя в Принстоне, и ты ему приглянулась. Я подумал, что было бы неплохо с ними породниться, — он с трудом встал. Мартина видела, как папе тяжело, но могла только смотреть издалека. — Но тут приходит Маркони и говорит, что желает тебя в жены. Скажи мне честно, Мартина, вы виделись, пока ты училась в Принстоне?       — Да, папа, — она подняла глаза. — Он приезжал где-то раз в месяц. Дедушке он понравился.       — Что Альфредо сказал про него? — с интересом поинтересовался папа.       — Что он слишком много о себе думает, — дедушка говорил так про всех подряд, даже про нее саму, что было вполне в его духе. Папа рассмеялся, но потом закашлялся. Мартина вскочила и встала рядом, хоть и понимала, что если отец упадет, то придавит и ее.       — Это хорошее предложение, Мартина, — он позволил ей довести его до дивана и усадить. Мартина взяла со стола первую попавшуюся папку и стала махать перед его лицом. Папа сильно потел и кряхтел, как от боли, а кожа его стала совсем желтой. — Это очень хорошее предложение. Как бизнесмен, я не имею морального права от него отказываться. Конечно, я понесу репутационные издержки со стороны семьи Бонелли, но я думаю, они деловые люди, и мы найдем общий язык… А Филипп… Тем более, вы росли вместе. И я воспитал его. Могу отвечать за него, как за мужчину.       — Хорошо, — она кивнула, немного сведя брови. Отец продолжал.       — Да и к тому же. Я был рад, что твое увлечение наукой сделало тебя такой умненькой и смышленной, что у тебя был такой опыт. Когда-то я говорил Моне, что наши дети пошли умом в нее, но ты точно — моя дочь, — он провел тыльной стороной ладони по ее волосами. — Но пора заканчивать, принцесса, понимаешь? Если б ты родилась мальчиком, то, конечно, но ты же моя доченька. Я хочу еще увидеть твоих детей, понянчить их, знаешь? А мне осталось не так уж и много…       — Не говори так, — Мартина обняла отца, положив голову на его грудь. Он похудел очень сильно за последние два года, и вместо мягкости она чувствовала лишь кости. Его живот, который всегда гордо торчал в рубашке, сейчас сдулся и обмяк, как у женщины после родов.       — Конечно, принцесса. Конечно, — он поцеловал ее в макушку, как часто делал, когда она была маленькой. Папа слегка усмехнулся. — Не думал, что ты так просто согласишься. В детстве вы с Филом терпеть друг друга не могли.       — Ну, он вырос. Наверное, — Мартина хмыкнула и подняла взгляд, продолжая его обнимать. — Тем более, отец, ты такую речь сказал. Как я могу отказать такому бизнесмену?       — Ты умеешь льстить. Твоему будущему мужу очень повезло, — он чмокнул ее в нос. Но Мартина чувствовала, как слабы его руки, как он устал, а изо рта пахло серой. — Тем более, ты будешь жить буквально через дорогу от твоего родного дома. Будешь видеться со мной и матерью каждый день.       — Разумеется. Если бы Фил жил хотя бы на несколько домов дальше, я бы никогда не согласилась, — она рассмеялась. Отец поддержал ее.       Они сидели в тишине, каждый обдумывая свое. Мартина ожидала, что это будет сложнее. и очевидно, она недооценила, насколько Филипп Маркони хороший консильери. Наверное, почти такой же влиятельный, как его отец.       Мартина была совсем ребенком, когда это случилось, но она помнила тетю Дженну. Она была утонченной, всегда в новых платьях и от нее потрясающе пахло духами, а не жиром из духовки. Она хотела быть похожей на нее куда больше, чем на мать или бабушку, потому что те вечно выглядели недовольными, придирались к ней по любому поводу, а тетя Дженна приходила по праздникам, дарила огромные коробки конфет и кукол.       А потом тетя Дженна просто исчезла. Через два дня после дня рождения Фила, он оказался у них дома с чемоданом вещей и пустым взглядом. А от тети Дженны не осталось и следа. В том доме, где жила семья Маркони, поселился новый консильери, а Дженны, как будто, никогда и не было. Даже ее потрясающих платьев и духов.       Спустя вечность, в дверь постучали. Руки отца немного дрогнули. Мартина выпрямилась и поправила волосы, кивнув. Папа разрешил войти.       — Вот, ты просил салат, — раздался мамин голос. — Спасибо, Фил. Открой дверь пошире…       Вместо «салата» мама принесла на подносе большой обед: с жареной рыбой, пюре, бокалом вина и чашкой капучино, а сам салат представлял собой разорванные листья, тонкие кусочки мяса и маленькие макароны, обильно политые майонезом и маслом. Она с трудом могла удержать все на деревянном подносе, но даже не попросила Фила, придерживающегося дверь, помочь.       — Всё хорошо, Тони? — она поставила широкий поднос на стол и вытерла пот со лба рукой. За ней зашел Фил и прикрыл дверь, но не закрыл ее.       Он посмотрел на Мартину, приподняв бровь. Очки соскользнули на кончик носа, придавая ему вид эдакого придирчивого учителя. Она попробовала улыбнуться, но губы отказались подчиняться. Она несильно кивнула, а он поправил очки.       — Да, — папа похлопал его по спине. — Всё замечательно. Как думаешь, сколько волосы будут отрастать?       — До плеч? Месяца два, — задумчиво сказала мама.       — А можно с этим что-нибудь сделать за месяц? — папа отодвинулся. Фил молча подошел ему, помогая встать и пересесть за стол. Он в несколько движений легко убрал папки с бумагами с расстояния, куда могли попасть крошки или капли от еды.       — На мой взгляд, крестный, ничего с этим делать не надо, — добавил Фил, негромко.       — Идем, — мать строго взглянула на Мартину. — Мужчинам нужно работать. Нам мешать им нельзя. Идем.       — Погоди, Мон, — папа рассмотрел поднос с пренебрежением. — Достань свое свадебное платье. Под Мартину нужно будет его подшить, да? Ты, конечно, была худенькой, но не такой субтильной. И из остатков можно фату сшить. Чтобы волосы прикрыть.       — Как скажешь, Тони, — слабеющим голосом вдруг произнесла мать. Мартина впервые увидела, как она побледнела на глазах. Она взяла маму под руку, чтобы та не упала. А папа закрепил на воротнике салфетку, чтобы приступить к трапезе и продолжил отдавать распоряжение.       — И собери Мартину к шести. В шесть у Сальваторе ужин с капо. Там, в кругу близких, Фил объявит, что они поженятся. Да?       — Так точно, крестный, — сказал Фил.       — Радость какая, — отнюдь не радостно сказала мама и потащила Мартину прочь.

***

      Как только они оказались за толстой деревянной дверью, мать тут же ударила ее по щеке. Мартина от удивления не успела сказать даже слово, просто схватилась за щеку. Мама повела рукой, пытаясь схватить ее за волосы, как в детстве, но из-за их длины не зацепила, и мясистые пальцы вцепились в плечо.       — Что? — кричать около отцовского кабинета было запрещено, поэтому Мартина могла только промычать возмущения.       Мать была на несколько дюймов меньше, чем Мартина, но в ширину там могло поместиться еще несколько таких девушек, поэтому сопротивляться силой она даже не попыталась. Мать протащила ее по коридору, пока Мартина непонимающе хватала ртом воздух и чувствовала, как на предплечье останутся синяки.       — Что такое? — спросила она громче, когда мать усадила ее на стул на кухне. Она попыталась дать еще одну пощечину, но Мартина ловко увернулась и вскочила со стула. — Да какого черта!       — Черта она еще будет тут упоминать, — мама набрала воздуха в грудь, как будто собиралась кричать, но быстро опала. После смерти бабушки она считалась хозяйкой в доме, но Мартина видела, что старел отец, и старела и она. Она оперлась о стол бедром и приложила руку к голове. — Налей мне успокоительного. Живее, давай. Матери плохо, не видишь?       — Да что такое? — гнев куда-то пропал. Мартина открыла верхние полки и нашарила знакомый пузырек между банками с крупами. Отец был строго против медикаментов, влияющих на рассудок, но мать, а потом и Ангелика принимали нечто такое. — Ты сама говорила, что мне нужно замуж, что…       — Дура. Какая же ты дура, — перебила мать. Мартина накапала ей сорок капель, разбавила водой из графина, где плавал тусклый лимон и протянула ей без энтузиазма. Мама осушила его залпом и вытерла раскрасневшееся лицо краем фартука. — Дура ты. Как твоя сестра. Такая же дура. Господи, за что мне это…       — Ты сама столько раз говорила, что… — снова начала Мартина.       — Говорила. Говорила, потому что правда это! Но думать-то головой своей тоже надо, — она устало опустилась на стул и подперла голову рукой. — Ты знаешь, какие усилия я приложила, как я сражалась за тебя, чтоб твой отец и брат не продали тебя, как скотину? Знаешь, как я старалась? Эту американскую шлюху рядом с тобой терпела, чтобы ты… А ты? Мартина, ну почему ты такая дура? В кого?       — В тебя, — ответила она абсолютно искренне. — Отец только что мне это сказал.       — Я как чувствовала, что не нужно было тебя в этот театр отпускать. Хорошие женщины по таким местам не ходят, — она смотрела в одну точку на полу. Мартина села с другой стороны маленького стола. — Как чувствовала! А еще этот очкарик нарисовался…       — Фил мне нравится, — врать матери было проще. — Он хороший. Лучшее из того, что я могу получить.       — Брак — это не бизнес, — она встала и отряхнула руки. — Я отцу столько писала, столько просила, чтобы он нашел тебе хорошего мужа. По-настоящему хорошего. Доброго. Бесхарактерного. Заумного американца. Который бы тебе в рот смотрел, разрешал курить и говорил «нет-нет, дорогая, нет ничего плохого в том, чтобы носить купальники и красить губы в красный», — когда мама пародировала американский говор, у нее еще больше появлялся итальянский акцент. — Я и Ангелике об этом говорила. Но что она, что ты…       — Я ездила учиться, а не мужа искать, — гордо сказала Мартина. Мама неловко убиралась на столешнице, где остались следы готовки обеда для отца.       — Вот это ты и должна была американцу говорить. И глазками хлопать, как ты умеешь, — она двигалась медленно и уставше. — Ты думаешь, что я злая, плохая мама, да? Разумеется, ты так думаешь. Но, во-первых, я эту жизнь тоже первый раз живу. А во-вторых, раз я такая плохая, то почему ты не сбежала из дома, поджав хвост? А надо было! Надо!       — Ты хотела, чтобы я вышла замуж за американца? — Мартина приподняла бровь. Если бы отец услышал такое, она б не сомневалась, что его поразил гнев. Как и Саля. Как и ее будущего мужа.       — Я хотела… Нет. Я молилась только о том, чтобы мои дочери не повторили моего пути, — мама развернулась и посмотрела в глаза Мартине с праведным гневом. — Ты была ребенком. Для твоего отца ты навсегда маленькая принцесса. И он никогда не посвящал тебя глубоко в то, чем они занимаются. Ты не знаешь, каково это лежать ночью без сна и лишь мечтать о том, чтобы увидеть твоего мужа утром. Ты не знаешь, каково это прижимать новорожденных детей к груди и слышать, как внизу их отец пытает человека. Ты не знаешь, что такое хронить своих крестников и смотреть в глаза их матерям, говоря, что это было справедливо. Ты не знаешь, что такое смотреть, как твой сын становится таким же монстром, как его отец. Ты не знаешь, каково это, любить их больше себя.       — Я не люблю Филиппа, — Мартина встала. От слов матери по коже пробежали мурашки.       — Ты не сможешь не любить его. Такова наша, бабья, порода, — она бессильно ударила тряпкой по столешнице. — Ты будешь его любить и ты будешь его ненавидеть. Ты будешь знать, что он — монстр, худший человек, которого послал сюда сам сатана, что вы никогда не встретитесь в Раю, но ты все равно будешь его любить. Потому что выбора у тебя не будет.       — Филипп… не такой, — Мартина отвела взгляд. Ей бы очень хотелось, чтобы это было так, но внутри стояла гробовая тишина. Она знала его подростком, противным мальчишкой, как и все остальные, а теперь он предстал перед ней мужчиной. Сицилийцем. Консильери Дона де Сантис. Человека, который разделяет все грехи своего господина, и никогда не отвернется от него, чего бы это ни стоило.       — Он женится на тебе, чтобы получить расположение твоего отца. Он соперничает с Салем и Энзо с тех пор, как попал в этот дом. И это еще хуже… — мама закрыла лицо руками и сгорбилась. Мартина подошла, чтобы обнять, но остановилось. — А еще ты… Ты же дура. Мужик в юбке. Что-нибудь ему скажешь, он тебя ударит, а ты ж не стерпишь, ударишь в ответ, и будешь, как Виттория, в земле лежать. Я не переживу потерять еще одну дочь.       — Мама, — Мартина раскрыла руки для объятий. Стареющая женщина упала в них. Мартина осторожно гладила ее по голове, как делала та, когда Мартина была малюткой. Она видела в черных прядях седину и проплешины от старости, и не было ничего более ужасного, что разрывало ей сердце. — Всё будет хорошо.       — Ты не сдержишься. Он не содержится. И все. Отец будет рвать и метать, Саль его в решето превратит, но толку то? Если тебя уже не будет, — между всхлипами говорила она.              — Ты бесстрашная, как отец твой. Но ты женщина. И ты слабее, чем мужчина… Как бы я хотела, чтобы ты никогда не взрослела, никогда от меня не уходила… Девочка моя. Принцесса моя.       Мартина не находила слов. Она понимала это сейчас, как никогда.       Филипп Маркони всегда был ближе всего к Энзо. Они жили в одной комнате. И сейчас Энзо сидел в тюрьме за убийство своей жены. Виттории делла Амато.       Никто не мог ей гарантировать, что ее брак закончиться не так.       Энзо женился на женщине, которую ему выбрал отец. Виттория с виду была глуповата, спокойна, покорна и добра, вкусно готовила и с детства заботилась о младших братьях и сестрах. Но при этом оставалась красивой, с точёной талией, рыжевато-золотыми кудрями, длинными ногами, и маленькими аккуратными ладонями, как у ребенка. Когда рядом были мужчины, Виттория, как и мать, старалась не поднимать взгляд, не перечить, не задавать вопросов. Она должна была стать идеальной женой. Энзо желал себе идеальную жену.       Но за закрытыми дверями Виттория была полная жизни и самомения. Они с Ангеликой в два голоса поддерживали Мартину отправиться в университет к дедушке. Виттория всегда помогала ей, прикрывала перед матерью, хихикала и любила обсуждать что-угодно. С ней можно было поговорить о поэзии, об экономики, и даже азы привлекательной для Мартины математики она хорошо знала. Если бы Мартина была мужчиной, она бы влюбилась в Витторию.       И она была такой не одна. Саль не мог пропустить такую красавицу. Однако она прилюдно дала ему пощечину, когда он попробовал просто приобнять будущую невестку. Энзо долго смеялся, расхваливая примерную скромницу-жену. Но в тот вечер Виттория пришла к Дону де Сантис с вырванным клоком волос и синяком под глазом.       Мартина не знала, что отец сказал ей тогда. Не знала, наказал ли отец Саля или Энзо, но Виттория стала реже появляться на пороге их дома. На праздники она не приходила. Энзо говорил, что первая беременность протекает тяжело.       Когда он ее убил через полгода, Виттория не была беременна. Отцу и семье он оправдывался, что эта шлюха изменяла ему. В Витторию нельзя было не влюбиться, но Мартина знала, что это была ложь. Энзо принес ее письма, испачканные кровью, которые она писала неизвестному, планируя побег. С любовником они должны были сбежать в Канаду. Она описывала, как хотела большой дом в заснеженных просторах и всегда мечтала увидеть настоящего медведя.       Отец не стал помогать Энзо расчленить Витторию и заставить ее тело исчезнуть, а вместо этого пойти к отцу Виттории и ждать, какой приговор вынесет тот. Тот не хотел забирать жизнь сына Дона де Сантис и позвонил в полицию. Энзо не нарушил омерту, как и ни один свидетель, поэтому папа заплатил за лучших адвокатов и подкупил судью.       Человека, который забил жену кухонным топориком, нельзя было вывести из зала суда без обвинений, но его отправили на мизерный срок вместо электрического стула.       А теперь Филипп Маркони занимался тем, чтобы Энзо освободили досрочно. Ее будущий муж помогал убийце Виттории выйти на свободу.       — Принцесса моя… — мама поцеловала ее в лоб и отстранилась. Она вытерла слезы фартуком и сняла его. — Платье в гардеробной в нашей с отцом комнате. В самом дальнем углу. Я готовила его для Ангелики и с тех пор не успела убрать в подвал. На тебя, действительно, придется сильно ушить.       — Я хочу видеть Ангелику на своей свадьбе, — произнесла Мартина негромко. Мама покачала головой. — Я хочу. Отец мне не откажет.       — Шлюха на свадьбе — плохой знак, — она цокнула языком и направилась к раковине, чтобы помыть руку.       — Разве ты не хочешь ее увидеть?       — Хочу, конечно. Но ты же знаешь, как отец к этому относиться. Он никогда на такое не пойдет. Она предала нас. Она больше не приличная женщина.       — А если я выйду замуж за Филиппа, а потом его убьют. Я тоже буду шлюхой? — Мартина сложила руки на груди. Мама умылась и вышла из кухни, погасив свет. Она двигалась, как небольшая бочка, переступая с ноги на ногу, как будто катилась.       — Если не будешь давать ему до свадьбы, то нет. Хорошая женщина дает только в браке и лишь для того, чтобы родить детей. Для всего остального есть шлюхи, — говорила она многозначительно, поднимаясь по лестнице.       — А отец изменял тебе? — вдруг произнесла Мартина, бросая взгляд на дверь кабинета. Мать остановилась на секунду, а потом продолжила подниматься.       — Я такого не знаю.

***

      Проще было разорвать платье на лоскуты и сшить новое, чем подшить уже имеющееся. Но когда Мартина намекнула на это или сказала, что можно купить новое, мать едва снова не ударила ее. Это платье носила еще бабушка, она привезла его с собой из Италии, когда ее сын преуспел в США. По легенде, дедушка потратил последние деньги и месяц голодал, чтобы у его невесты было самое красивое платье. Сейчас белая ткань стала скорее желтовато-молочной, а в одном месте его поела моль, но нечто утонченное в нем всё-таки осталось.       — Ты можешь ровно встать? Тебе что, семь?! — возмущалась мать через секунду после того, как попросила повернеться.       Платье должно было быть закрытым, но еще для мамы она вырезала значительную часть в декольте, но на маленькой груди Мартины оно норовило упасть, обнажив черный плотный лифчик. Мама уже нашла решение в виде того, чтобы подложить туда вату. Мартина смотрела на себя в высокое зеркало. Когда она была малышкой, конечно, она мечтала о свадьбе, рассматривая родительские фотографии, но лет после семи ее отпустило. Она знала, что однажды придется это сделать, и то, что она видела в зеркале, ее не радовало. На фоне светлых тканей она чувствовала себя грязной.       Дедушка постоянно сокрушался, что тот, кто придумал разделять образование по половому признаку должен гореть в аду. Если бы не пуританская мораль общества или католическая вера семьи, Мартина могла бы учиться в университете, решать математические задачи и никогда б не вышла замуж.       Она была настолько погружена в свои мысли, что не заметила, что дверь слегка приоткрылась, и тут же громко захлопнулась. Мама, закрепляющая ткань уголками сзади, вскрикнула:       — Кто там?       — Мне безумно жаль, синьора де Сантис, — раздался голос Фила. Мартина фыркнула и прикрыла грудь руками. — Я думал, вы на кухне. Дон приказал пойти к сейфу и достать кольцо его матери.       — А стучать тебя не учили? — мама отстранилась. — Не заходи. Мартина не одета. Я сама принесу кольцо.       — Он просил до вечера. Мы идем… — начал Фил оправдывающие из-за двери, но мама перебила гневно:       — Да помню, помню я! Поди прочь. Скажи Тони, что с платьем нужно будет основательно поработать, и за пару вечеров это не исправить.       — И скажи отцу, что я хочу видеть Ангелику на свадьбе. Ты консильери, так придумай что-нибудь, — Мартина наигранно надула губки, хотя и знала, что Фил ее не видит. Мать, отошедшая к кровати, резко обернулась на нее и злобно зыркнула. — Пожалуйста.       — Я подумаю, что можно сделать, — через минуту сказал Фил, а потом пол в коридоре начал проминаться.       Сейф находился под кроватью, поэтому им вдвоем пришлось ее отодвинуть. Мартина не представляла, как худощавый Фил мог бы сделать это в одиночку. Платье она сняла и осторожно повесила, оставаясь в белье.       — Ты скоро будешь замужней женщиной, Мартина. Нужно учиться себя вести, — процедила мать. — Своему отцу ты можешь указывать, как принцесса. Этот с тобой так возиться не будет. Не доводи мужчину. Каким бы хилым он не был, он всё равно сильнее тебя.       — Папа когда-нибудь тебя бил? — Мартина остановилась. Мама склонилась над сейфом, осторожно вводя код. Она ответила, не поднимая глаз:       — Не больше, чем я того заслуживала, — она хмыкнула. — Но никогда, никогда мне не прилетало так, как Виттории. Но я и не изменяла твоему отцу. Помни, что это путь в один конец, и будет он далеко не таким счастливым, как ты можешь себе фантазировать.       — Стать шлюхой очень просто. Но ни одно причастие не поможет стать хорошей женой, — Мартина поставила руки в бока. — Саль мне сказал как-то. Но, хоть убей, я не понимаю, почему это не делает его шлюхой.       — Делает. Только он твой брат. Твой старший брат, — мама подняла на нее взгляд и кинула в руки маленькую черную коробочку. Мартина поправила юбку и направилась к подоконнику, куда падал солнечный свет.       Кольцо лежало, замотанное в черную ткань. Ушло несколько минут на то, чтобы распутать обертку и взглянуть на него. Мать закрыла сейф и нависла над ней, тоже с любопытством наблюдая.       — Твой отец подарил мне его на помолвку. Когда родился Саль, он подарил мне это, — она вытащила руку вперед. На безымянном пальце красовалось обычное гладкое золотое кольцо, которое за годы без снятия практически срослась с кожей и потемнело. На золоте появились порезы и пятна от мытья посуды и готовки. — Он сказал, что даст его Салю, когда тот решит жениться. Но потом решил, что Элисса его недостойна.       — Виттория его носила? — спросила Мартина. Мама кивнула.       — Я хотела похоронить его с ней, но твой отец сказал, что жизнь на этом не заканчивается.       — Ну. Ее закончилась, — Мартина нащупала тонкое изделие и вытащила его на свет. В тонком обрамлении из розового золота блестел большой алмаз глубокого оливкового цвета. Мартина не могла оторвать взгляд, она медленно крутила его в руке, любуясь, как камень переливался разными оттенками зеленого под разным светом. Время не пощадило украшение, были видны царапины, какие-то разводы, но оно оставалось совершенным.       — Примерь, — с придыханием попросила мама. Мартина сглотнула и медленно надела на безымянный палец. — Идеально.       Впервые за много времени, Мартина не могла с ней не согласиться. Кольцо село так, будто было изначально сделано под ее руку. Она несильно помотала рукой, и оно осталось на месте, при этом не слишком передавливая.       — Идеально, — с замиранием сердца сказала мама. — Как будто создано для тебя.       — Оно должно стоить бешеных денег, — Мартина осторожно сняла его и положила на подоконник. Мама взяла в руки и немного покрутила. Она попыталась надеть его сама, но с возрастом ее пальцы распухли, а суставы затвердели, и дальше первой фаланги украшение не зашло. — Откуда у наших сицилийских предков оно?       — Твоя бабушка постоянно путалась в показаниях, — мама протянула его Мартине. Она снова надела. От одного прикосновения к коже матери, оно стало липким. — Иногда она говорила, что это из сокровищницы русских царей, а иногда — что ее предки были пиратами, которые украли это у османов. По правде, скорее всего и то, и то была ложь. Мне кажется, когда-то это была стекляшка-подделка, но потом у твоего деда появилось немного денег, а потом у твоего отца появилось очень много денег, и они по частям заменили элементы на этом кольце.       — Оно бешено стоит, — повторила Мартина. — Мне точно стоит его носить?       — Ты не знаешь, сколько раз оно падало в раковину или куда похлеще, — мама рассмеялась. — Среди наших капо переживать не стоит.       Из одежды Мартины мама не сочла ничего достойным, чтобы выйти «в свет» и рассказать про помолвку. Из своих запасов она нашла строгое, еще довоенное платье темно-оливкового цвета, как бриллиант на кольце. Мартина предложила надеть под низ хотя бы юбку, чтобы ткань не весела таким балахоном, но мать просто украсила ее отцовским поясом и отправила вниз. Мать была так занята разбором одежды, а Мартина — тем, что ее отстаивала, что они обе совершенно забыли пообедать. И к вечеру, Мартине хотелось не только безумно есть, но и курить.       Фил зашел за ней с очередным букетом цветов, на этот раз пышных и желтых, за пятнадцать минут до начала. Мартина решила, что либо у него всего один пиджак и рубашка, либо пятьдесят одинаковых, потому что за три дня она не видела ничего другого на нем. От него не пахло и одежда выглядела чистой, поэтому Мартина подумала, что второй вариант ближе.       — На кухне постоит, — многозначительно сказала мама, сразу же забирая из рук Мартины букет.       — Конечно. К обоям подойдет, — Фил галантно улыбнулся, протянув ей руку. Мартина взяла его за предплечье, а он вдруг замер. Вечно-уставшие глаза на мгновение расширились, и она увидела, как он потерял контроль над эмоциями. Филипп Маркони уставился на кольцо на ее пальце, и не отводил взгляд, пока они не оказались на улице.       — Это… Виттории, — произнес он негромко.       — Нет. Это кольцо моей семьи. А Виттория его носила, — Мартина отошла от него на два шага, как поняла, что мать не провождает взглядом. Дом Саля был буквально через дорогу, и оттуда уже слышались голоса мужчин и женщин, собирающихся на ежемесячный ужин.       — Я думал… Его закопали с ней, — он нахмурился и поправил очки. Голос Фила тут же стал холоднее, и каким-то напуганным. Мартина подняла руку и полюбовалась на него.       — Это семейная реликвия. Она не будет утеряна из-за ошибки моего брата, — Мартина с опаской посмотрела на Фила. — Какие у него шансы на освобождение раньше срока?       — До того, как крестный согласился на нашу свадьбу, были выше, — эмоции утекли из его речи, и Фил отвечал, как будто читал отчет. — У клана Бонелли большие связи в суде штата, а без них будет сложнее. Я еще не говорил крестному, но скорее всего, Энзо отсидит весь свой срок. К сожалению.       — А на похороны-то его отпустят? — Мартина прищурилась и остановилась на подходе к дому. С крыльца на них смотрела Вивиан в розовом платье в точку с двумя милыми хвостиками. Она либо искусала себе губы в кровь, либо всё-таки украла у мачехи помаду.       — Это тюрьма, а не больница, — фыркнул Фил. Он обошел ее, едва не задев плечом, и поднялся по ступеням дома Саля, но маленькая Вивиан мужественно преградила ему путь.       — Папа сказал, не пускать тех, кто пришел с пустыми руками, — она задрала голову, смотря на Фила со смесью интереса и гнева.       — Я принес твоему отцу три бутылки вина днем. Полагаю, он их уже открыл, — Фил попытался за голову отодвинуть Вивиан от прохода, но она впилась пальцами в деревянные перила на крыльце. Мартина рассмеялась. Девочка едва доходила Филу по пояс, а он сам был не огромным мужчиной. — Что за глупость, Ви. Уйди.       — И за этого мужчину я собралась замуж, — Мартина сразу догадалась, что требовала маленькая вымогательница. Она присела на корточки и вытащила из волос облупленную зеленую заколку, которая должна была убрать волосы с щек, чтобы открыть лицо. Но на самом деле только больно царапала кожу головы. Лицо Вивиан сразу осветилось. Мартина осторожно закрепила заколку у нее на виске. — Ну, так лучше?       — Ты собралась за него замуж? — удивленно спросила Вивиан. Мартина взяла ее за руку и встала. Фил обошел их, фыркнув. Вивиан рассеянно посмотрела на свои туфельки. Мартина узнала в них те, которые носила сама в ее возрасте. — Дядя Фил странный. Папа говорит, что он дурак, а Элисса — что слишком умный. И он то приносит огромный подарок и цветы для всех, то как бездомный.       — Непредсказуемый, — подтвердила Мартина. — Сицилийцы — они такие. Да и вообще, итальянцы. Никогда не выходи замуж за одного из них.       Вивиан уверенно кивнула, как будто действительно приняла к сведению.       Дом Саля был раза в полтора больше, чем ее родной, но такого большого количества людей Мартина не помнила там очень давно. Из гостиной доносились голоса и играло тихое радио.       Семья де Сантис контролировала в полной мере три района, и поэтому отцу требовалось три капо. То, как обустраивали они порядки и жизнь в отведенном районе, было их личной инициативой. Папе было необходимо, чтобы все скидывали процент за работу и не воевали друг с другом, а также вместе отвечали на вызовы судьбы, как например, новый судья или строгий глава прокуратуры, которого нельзя подкупить. Но самым близким к телу всегда был Южный Район, где они и жили. Джозеф Россини занимал это место с тех пор, как Антонио де Сантис стал Доном.       Джозеф устало сидел на диване и курил. Его окружали молодые сыновья, как решила Мартина, а Люсиано сидел на коленях отца, пока женщины болтали на кухне и собирались подавать ужин в столовой.       Согласно нормам приличия, Фил подошел к каждому и пожал руку, но все взгляды были устремлены на Мартину. Не считая Люсиано и Вивиан, самому младшему из мальчишек было лет пятнадцать, и он совершенно не выглядел, как итальянец: бледная кожа, ровный маленький нос, коричневые волосы, отливающие рыжим, лежали на голове меховой шапкой, а на лице не было даже первых признаков растительности. Тем не менее, Фил пожал руку и ему, а тот даже встал.       — Мартина, принцесса, что ты тут делаешь? — Саль, который занимал гордое место в кресле с сыном, попытался встать, но Люсиано упал ему на пузо. Саль обошел других мужчин глазами. — Это моя сестра. Из Принстона на днях вернулась.       — Конечно, мы знаем Мартину! — Джозеф встал, прохрипев что-то, и слегка наклонился. Мартина дала ему правую руку, где не было кольца. Джозеф от души поцеловал ее костяшку.       — У крестного есть новость, — Фил посмотрел на кухню. — Я позову женщин.       — А после ужина это не ждет? — произнес худощавый мужчина, сидевший рядом с Джозефом, но не посчитавший нужным встать, чтобы приветствовать даму. А вот самый молодой, пятнадцатилетний подросток, с большим энтузиазмом повторил его жест. Поцеловал тыльную сторону ее ладони с излишним рвением, что Мартина едва не выдернула руку.       — Лучше сказать сейчас. Чтобы это не вызвало… — начал Фил, но подросток, стоявший ближе всего к Мартине, заметил кольцо.       — Ты смог? — выпалил он, уставившись на Фила, и тут же подбежал к нему, заключая в объятия. — Поздравляю! Поздравляю! Как у вас говорят… Congratulazioni!       — Неуч ирландский, — пробормотал Фил, уходя об смелых поздравлений. Остальные мужчины тоже уставились на ее руки, а Сальваторе встал, положил сына на кресло, и обнял ее за плечи, накрывая собой. Мартина сглотнула и втянула носом воздух, ощущая, как в комнате было накурено. Это немного успокоило.       — Саль… — Мартина накрыла руку брата своей, чтобы он смог разглядеть кольцо. Она ожидала, что он разозлиться, что семейная реликвия не досталась ему, но тот внимательно оглядел ее руку и чмокнул в затылок по-хозяйски, как любил делать отец.       — Зови женщин, — распорядился Саль.       — Ах да, — подросток вытянулся перед ней и деловито поклонился, почти сгибаясь под девяносто градусов. — Мы с вами еще не знакомы, синьорина. Позвольте представиться, Томас Уорд. Для вас просто Томас, если угодно.       — Я слышала… Но думала, что ты старше, — Мартина слегка улыбнулась. Томас Уорд со слов отца был ответственен за Восточный Район, который считался самым проблематичным, и капо там постоянно уходили в больницу или на кладбище, хотя для такого высокого статуса это не частое явление. Однако оба сына Дона де Сантис недолго занимали именно эту должность. Как и Фил. До своего назначения консильери, он пробыл капо Восточного Района около пяти лет, если Мартина ничего не путала.       — Как могу служить Дону, — уверенно сказал мальчишка.       — Мы волнуемся, что это будет первый капо в истории, которого заберут в армию, — хмыкнул еще не представившийся мужчина. Он поправил полы пиджака на себе. — Мы с вами тоже не знакомы, синьора, — он подчеркнул обращение. — Дон берег вас, как драгоценный цветок за семью печатями. Мы не могли пересечься раньше. Можете звать меня Чарльз, — он слегка кивнул, как если бы на нем была шляпа.       — Приятно познакомиться, — Мартина выжидающе посмотрела на брата. — Мне, наверное, стоит пойти к женщинам.       — Не выдумывай. Фил сейчас их позовет, а потом уж ужин, и… Если честно, я не ожидал, что он придет, а тем более не один, — Саль в раздумьях потупил взгляд, а потом отошел в коридор и со всей дури крикнул: — Фил!       — Саль, мне нужно, чтобы кто-то помог с кухни притащить лазанью, — последовал такой же раздраженный голос Элиссы. — Считай, что твой консильери у нас в заложниках!       — Уже твой? — капо Чарльз рассмеялся. Юный Томас засучил рукава и побежал на кухню, обменявшись с Салем только взглядом. Мартина прошла в столовую.       В вытянутой комнате с трудом помещались все одиннадцать стульев: по пять с каждой стороны и один во главе стола, предназначавшийся для хозяина дома. Одинаковые стулья с милыми зелеными подушечками стояли вплотную друг к другу, на столе ютились тарелки и стаканы, а приборы лежали сверху, чтобы занимать как можно меньше места. Четыре полные бутылки вина ждали, когда к ним прикоснется мужская рука.       И с еще одной бутылкой Фил появился из кухни, а за ним, с красным от напряжения лицом шел Томас, едва-едва держа огромный противень, заполненный ароматной лазаньей, который, должно быть, весил больше, чем худощавый подросток. Элисса, держа в руках большую миску салата, командовала, куда поставить противень, а другие мужчины тоже подключились, чтобы помочь. Фил перебросился парой слов с Салем, который держал Люсиано на руках. Он закрывался им, как бронежилетом.       — О, Мартина. Не ожидала тебя сегодня здесь увидеть? — Элисса произнесла это, только когда поставила салатницу рядом с лазаньей. — Саль сказал, что у нас еще будут гости, но я не думала, что ты…       На Элиссе было очаровательное голубое платье, и она активно шмыгала носом, под которым остались едва заметные белые следы. Но догадаться, что она под кокаином, можно было и по большим зрачкам, и тому, как плавно и размеренно она двигалась, а так же, мало говорила. Она опустилась на стул, за которым стояла, абсолютно не волнуясь, что заняла чужое место. Капо Чарльз показательно хмыкнул, но не стал ее прогонять и сел рядом.       Мартина уже хотела спросить, что случилось, но увидела, как из кухни смущенно выходит другая женщина. У нее были чудесные золотые кудри ниже плеч, аккуратное, в меру сдержанное клетчатое платье, на котором остался фартук с готовки, большие губы, вздернутый носик и яркие бедра. Если бы Мартина была Сальваторе, она б тоже возжелала эту красоту.       — Супруга моя, — с ноткой гордости сказал капо Джозеф. Мартина точно знала, что у него есть внуки старше, чем эта девушка. Он несильно толкнул ее к сторону Мартины. — Мэри Джейн, познакомься.       — Наслышана, — Мартина рефлекторно протянула ей руку, как мужчинам. Мэри Джейн с энтузиазмом ее пожала.       Она представляла ее себе немного по-другому: более вычурно и пошло, как полагает актрисам, с большими оленьими глазами и ярким раскрасом, от которого матушка бы схватилась за сердце. Но она выглядела не наряднее Элиссы, которая нарезала лазанью лопаткой и что-то негромко напевала под нос.       — Сколько она приняла? — спросила Мартина, когда Фил сел рядом с ней. По другую сторону расположилась Мэри Джейн. От нее ожидался резкий шлейф сладких духов, какой царил в театре, но пахло от нее той же самой лазаньей и совсем немного сигаретами.       — Понятия не имею, — прошептал Фил на самое ухо. — Не наше это дело.       — Не твое, — Мартина укоризненно на него посмотрела.       — Не наше, — с нажимом сказал Фил.       Все расселись, а Вивиан помогла Элиссе разложить по тарелкам еду, и сама нарезала всё для маленького братика, который был весьма расстроен, когда его отсадили подальше от отца, и еле сдерживался, чтобы не заплакать. Мартина прекрасно его понимала, папа тоже носил ее на руках почти всё время, что ему позволяла спина. Капо Джозеф сидел напротив молодой жены и облизывался, глядя на аппетитную пищу. Сальваторе встал.       — Ну что ж, — он поднял бокал с вином, оглядывая присутствующих. — В этом месяце не без происшествий, но главное, что мы смогли их решить. Поздравляю!       Его взгляд на секунду опустился на Мэри Джейн, которая не поднимала лицо от тарелки, и Саль посмотрел на Фила:       — У тебя есть, что сказать, консильери?       — Меня взяли в заложники всего один раз. Победа, — он поднял бокал, вставая. Мартина усмехнулась, а мужчины рассмеялись, особенно Томас. Мэри Джейн хихикнула, прикрывая рот, а Элисса задумчиво смотрела куда-то сквозь Саля. — И еще этот месяц ознаменовался тем, что домой вернулась мой fiore, Мартина. Я очень рад, что ты наконец-то можешь быть с семьей…       — Не тяни! — перебил Саль. Фил наигранно по-доброму улыбнулся и протянул Мартине руку, предлагая ей встать рядом.       — Крестный, да хранит его Господь Бог, сделал мне великолепный подарок в этом месяце. Самый замечательный из тех, которые я мог получить от него, — Фил несильно приобнял ее за талию. Его голос звучал настолько хорошо, что, наверняка, актриса Мэри Джейн ему завидовала. Но Мартина видела, что он не опускает взгляд на ее руки, и практически не смотрит на нее. — Поздравьте меня и будущую сеньору Маркони.       — За будущую сеньору Маркони! — поддержал Томас.       Бокалы зазвенели, а спустя всего пятнадцать минут, когда Мартина не успела добраться даже до половины скудного куска, Фил попросил его извинить, и ушел покурить. Мартина проследила за ним взглядом.       Это была не самая вкусная лазанья, что Мартина пробовала, но определенно это было прекраснее того, чем она питалась в Принстоне. Хотя за жизнь там она и забыла, что в блюде может быть столько томатного соуса. Салат, щедро сбавленный оливковым маслом, особо не улучшал ситуацию. Ей казалось, в нее не влезет даже половина, когда мужчины за столом клали себе добавку.       — Котик, — вдруг произнесла Элисса. Через секунду большие часы в гостиной пробили ровное число, и воцарилась тишина. Чарльз и Джозеф негромко обсуждали машины, а Томас пытался вставить свои скудные в силу возраста познания, но они разом замолкли.       По довольному секунду назад лицу Саля прошлась красная линия.       — Что? — он уставился на нее.       Такое обращение не могла себе позволить ни одна приличная женщина. Особенно в их семье. Особенно при других людях. Особенно, когда она не выпила даже половину бокала.       — Что? — она медленно посмотрела на мужа. — Котик, мне кажется…       — Мне кажется, сеньоре Элиссе нездоровится, — Мэри Джейн быстро встала. Она быстро метнула взгляд на Мартину. — Поможете мне ее уложить? Умаялась за день. Столько всего приготовила, сама, синьоре Элиссе нужен отдых.       — А… — Саль недоумевающе посмотрел на Мэри Джейн, а потом перевел взгляд на детей. Они оба страшно уделались в лазанье, но ковыряли тарелку уже без интереса. Мартина встала, пока Элисса тупо смотрела перед собой. Краем глаза она заметила, что в проходе появился Фил.       — Брось, дружище, — Фил резко подошел к нему и дружественно похлопал по спине. — Отпусти девочек отдохнуть. Мы что, тарелки до кухни не донесем? А потом я покажу тебе, как их мыть, и это очень успокаивающий процесс.       — Ты слишком долго жил один, Филипп, раз знаешь, как посуду мыть, — фыркнул капо Чарльз.       — Это действительно расслабляет, — осторожно подтвердила Мэри Джейн. Она посмотрела на Саля и закусила пухлую губу, как кокетка с обнаженных фотографий.       — Котик, мне кажется… — повторила Элисса, но Мартина уже оказалась рядом.       — Идите, — Саль махнул рукой. — Ви нам поможет.       — Синьора Элисса, нам нужно идти, — Мэри Джейн взяла ее под вторую руку. Элисса почти не передвигала ногами, но и не сопротивлялась.       Мужчины стали громко что-то обсуждать, будто их там и не было. Мартина фыркнула и убрала волосы, когда Элисса прижалась к ее шее и громко задышала.       — Котик… Мне кажется, меня сейчас стошнит, — наконец-то она успела договорить эту фразу, но Мартина не успела отстраниться. Они стояли у начала лестницы, Мэри Джейн поднялась на ступеньку и тянула Элиссу за собой, но та повисла на ее руках, и ее стошнило на живот и подол юбки Мартины.       Теплая ядовито-желтая жидкость стекала на пол и источала отвратительнейший запах, что Мартину тоже начало подташнивать. Мэри Джейн ловко усадила Элиссу на ступеньки и упала на колени перед Мартиной, вытирая своей юбкой пятно на полу.       Они не обменялись ни словом, пока Элисса не оказалась в кровати. Мэри Джейн притащила из ванной тазик и поставила рядом с кроватью, чтобы если этот позыв повториться, Элисса не задохнулась в собственной рвоте.       — Иди в ванну. Я достану что-то из ее платьев, — произнесла Мэри Джейн неловко, гладя Мартину за чистое плечо. Уговаривать долго не пришлось. Элисса прикрыла глаза и что-то бормотала, поджав руки к груди. Она всё звала какого-то котенка, то ругалась на Вивиан шепотом, то замолкала.       Большая ванная комната в хозяйской спальне не могла не радовать. Мартина с огромным облегчением скинула грязное платье в ванну, и открыла кран с холодной водой на максимум, чтобы умыться. Кольцо резко впилось в палец, но снять его она не решилась. Мэри Джейн появилась через секунду с еще одним тазиком и двумя розовыми платьями, а потом сама стала раздеваться. Мартина старалась не смотреть, но в зеркале не могла не видеть. У Мэри Джейн была большая мягкая грудь, закованная в модный пулеобразный лифчик, тонкая талия и округлые ягодицы, на которых виднелись следы от рук страстного любовника. Такие же следы оставались на плечах и груди, и Мартина очень сомневалась, что старик Джозеф еще на такое способен.       Чтобы не молчать, она спросила:       — Сколько она приняла?       — Не знаю. Когда я пришла, она уже была такая. Потом еще пару раз на кухне, — Мэри Джейн кусала губы. Она скинула свое платье к платью Мартины в таз и залила водой.       — Я думала, актрисы брезгливые, — Мартина хмыкнула. От желания курить руки тряслись. Мэри Джейн безальтернативно нашла порошок, как будто не раз оставалась в этой ванной, чтобы что-то застирать.       — Мы бываем разные, — Мэри Джейн убрала волосы от лица и улыбнулась. Она осмотрела ее с ног до головы и немного покраснела. — Не хочешь в душ сходить? А то я начну стирать. Оно быстро сойдет, пока свежее. Не посидишь с Элиссой, пока я тут корячусь?       — Не хочу я с ней сидеть, — Мартин увидела припрятанные сигареты в том же ящике с порошком и потянулась к ним. Мэри Джейн понятливо кивнула и открыла крошечную форточку. Она взяла сигарету к себе между губ и нащупала зажигалку за ящиком.       — Бери-бери, — разрешила она. — Это мои. Я обычно курю после… ну ты поняла.       — А я просто курю, — Мартина выхватила у нее зажигалку и чиркнула, поджигая сигарету. От нее пахло, как от порошка для стирки, и немного пылью, но легкие умирали без сигаретного дыма с самого утра. Выпустив первый дым в форточку, она снова посмотрела на Мэри Джейн. — Будь здесь моя мать, она б спросила, как ты посмела явиться в дом любовника, пока тут его жена и дети.       — Но ты не твоя мать, верно? — Мэри Джейн курила медленнее. Одежды размокали в теплой воде, и они могли позволить себе пару минут. В ванной было две лампочки: одна над раковиной, и одна над ванной, которая редко мигала. — Поздравляю с помолвкой, кстати.       — Да. Если б на моем месте была другая девушка, Саль бы с ней уже спал, — Мартина расслабленно повела плечами. Она посчитала важным сказать: — Я тебя не осуждаю. Элисса просто переборщила с лекарством. А Саль… ну он такой.       — Мне все так говорят, — Мэри Джейн рассмеялась и закашлялась. — Спасибо. Я люблю его. Сальваторе — как большой плюшевый медведь, знаешь? Похотливый до жути, но большой и теплый. И кажется, он любит меня.       — Всех своих женщин он любит. Кроме жены, — Мартина хмыкнула. — А расскажешь мне, как вы предохраняетесь? Ну, чтоб детей не было. На всякий случай.       — У меня спираль. Приличным итальянским женщинам их не ставят. Но пошлым актрисам — только так, — Мэри Джейн покраснела. Им приходилось вытягиваться, чтобы доставать рукой до форточки и стряхивать пепел на улицу. Мартина не могла скрывать, какой красивой была Мэри Джейн когда краснела.       — А Джозеф знает, что у тебя спираль? — Мартина приподняла бровь. Мэри Джейн не докурила и до середины, но выбросила окурок в унитаз.       — Да Джозеф уже давно ничего не может, — Мэри Джейн вернулась к тазу с платьями. Она убрала волосы за уши и приступила к стирке.       Мартина надела розовое платье, которое оказалось ужасно велико в груди, но по всему остальному телу легло нормально. Она еще раз умылась в надежде избавиться от запаха сигарет, а потом подумала, что брак хоть в чем-то принесет ей пользу. Фил знает, что она курит, и не придется скрывать.       Она проверила пульс Элиссы, которая благополучно описалась и заснула. Мартина слегка прикрыла ее краем одеяла, чтобы Саль не заметил это сразу, но прикасаться к ней не было никакого желания. Даже к себе не хотелось прикасаться.

***

      — Долго вы там, — сказал Фил, когда они оказались на улице после долгих прощаний. Мэри Джейн постирала платья, повесила их на карнизе, и побежала вниз помогать Вивиан, на которую взрослые мужчины скинули мытье горы посуды, пока распивали виски в гостинной и курили. Саль сказал, что его маленькой сестре пора спать, раз даже его супругу разморило, и Мартина с радостью согласилась.       От Фила совсем немного пахло виски, и так сильно сигаретами, будто он выкурил целую пачку.       — Ты знаешь, что им плохо. Почему ты никак не вмешиваешься? Разве это не дело консильери — быть другом семьи, ее опорой? — негромко произнесла Мартина, отходя от дома брата.       — Дело консильери — советовать дону. Сальваторе пока не мой дон. И вряд ли им будет, — невесело ответил Фил. — А что я могу сделать с Элиссой? Запретить ей кокаин? Так будет только хуже. На это лекарство легко сесть, но невозможно слезть. Тяжелее, чем с выпивкой, сигаретами или азартными играми. Поэтому за лекарствами и наркотиками будущее.       На улице успело похолодать, а платье Элиссы оказалось практически полупрозрачным, тонким, как детские распашонки. Мартина поежилась, обнимая себя, и тут же почувствовала на плечах мужской пиджак. Она остановилась, смотря на Фила устало.       — Зачем это все? — она сняла пиджак и протянула ему. — Зачем? Цветы, ласковые слова, теперь это? Мы с тобой заключили сделку. Этого там прописано не было.       — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела. И делаю минимальное необходимое, — Фил покачал головой. Мартина не могла не согласиться, что ей холодно, поэтому продела руки в широкие рукава.       — Перед тем, как Саль и Элисса стали друг друга ненавидеть, они друг друга любили, — Мартина обернулась на единственный дом на улице, который не спал. Из окна ее дома за ними следила матушка, но она была слишком далеко, чтобы хоть что-то услышать. — Мне кажется, она ненавидит его с момента, как застала сверху на другой… А теперь вы приводите его любовницу к ней в дом и заставляете их общаться, потому что «ну, вы обе женщины». Не находишь это жестоким?       — Мир жесток, — Фил пожал плечами. — Если ты думаешь, что мне ее не жаль, то ты ошибаешься. Но какой выбор? Страдать или принять. Она выбирает первое.       — Еще можно умереть, — Мартина подняла руку с кольцом к лицу, чтобы он видел. Последняя, кто его носила, лежит два года в земле. — Ненависть — это сильное чувство, которое рождается из других. Энзо любил ее перед тем, как начать ненавидеть. Саль любил Элиссу.       — Ты боишься, что я изменю тебе или убью тебя? — он отвел взгляд на свой дом. Пустой и одинокий даже на этой улице.       Мартина чувствовала, как у груди во внутреннем кармане пиджака бьется портсигар. Она достала его и протянула хозяину, но когда открыла, он оказался пуст.       — Ничего, дома еще много, — Фил забрал портсигар и перекинул его из одной руки в другую. — Я оставил у тебя в комнате две пачки. Если этого не хватит до свадьбы, то сообщи.       — Я боюсь, что ты не выполнишь свою часть сделки. Потому что пойдешь на поводу у своих чувств, будь то любовь или ненависть. Ты же сицилиец. Поэтому я прошу тебя соблюдать наш договор с честью, но без рвения. Без чувств.       — Хороший мужчина должен уметь мыслить без чувств. А хороший сицилиец должен быть страстен, силен и ответственен перед другими мужчинами, женщинами и детьми. А хороший консильери совмещает в себе эти качества, — Фил цокнул языком и снова посмотрел на Мартину. Его очки съехали на кончик носа, он осмотрел ее поверх них. — Я тебя понял. Буду соблюдать наш договор без малейших эмоций с моей стороны.       — Прекрасные слова, — Мартина развернулась, чтобы уйти, но не могла не сказать. Она знала, кому принадлежала эта цитата. Отец тоже любил ее повторять, ссылаясь на старого друга.       Так и не обернувшись, она сказала достаточно громко, чтобы Фил точно услышал:       — Ты похож на твоего отца, как две капли воды. Мне будет грустно, если ты закончишь также.