Собственность семьи де Сантис

      Мартине было холодно, и желудок болел так, как никогда. Она могла голодать неделю, могла выкурить целую пачку за раз, могла только пить несколько вечеров подряд, однако никогда живот так не болел. Ее не рвало ни с одной стороны, просто боль сложилась комком в животе.       — Ты беременна что ли? — спросил какой-то мужчина.       — Иди нахуй, — от души простонала Мартина. Ей дважды пихали какие-то таблетки, но Мартина не собиралась ничего принимать от клана, торгующего наркотиками.       Когда она очнулась в каком-то подвале, прикованная за ногу к стене, перед ней на стуле сидел Клаудио Бонелли. Она видела его пару раз в детстве, но сразу узнала. Он был андербоссом своего отца, как Саль в их семье. И почти стал ее мужем. Клаудио объяснил, что она здесь гостья, потому что ее мужу и отцу нужно хорошенько подумать, что ей принесут любые книги, радио или даже телевизор, когда она попросит, она будет есть и пить, но находиться придется здесь. Мартина не была достаточно смелой, чтобы плюнуть ему в лицо, поэтому попросила воды и пижаму, чтобы переодеться из слишком открытого платья.       С того момента прошел день, может, чуть больше, потому что окон и часов она не видела, но ни разу ее не оставляли наедине, и переодеться представлялось невозможным. Клаудио ее больше не навещал.       Она скучала по Филу. Она так привыкла жить рядом с ним, даже в гостинице он убирался сам и как-то бросил мимо разговора, что его это расслабляет, что Мартина привыкла, что пол настолько чистый, что на нем можно делать операцию. А здесь было сыро, холодно, и на полу оставались липко-вонючие следы. У нее был довольно чистый матрас, на котором она расположилась, пугающее, но новое ведро для естественных позывов, и каждые два часа с ней оставался другой человек. Но цепь, которая приковывала ее к стене, была настолько грязной, с запекшейся кровью и ржавчиной, что грязь проступала даже под кожу.       — Давай не умирай, — в этот раз ее оставили с молодым парнем, на пару лет старше ее. У него было придурковатое лицо, которое обычно носят те, у кого отставание в развитии, и мускулы, больше ее головы. Он был одним из немногих, кто не смотрел на ее грудь, а на лицо.       — Иди нахуй, — повторила Мартина от души.       — Как некультурно, — заметил охранник. Боль в животе то утихала, то возникала снова, не давая трезво мыслить. Новый комплект пижамы: бирюзовая рубашка в клеточку и такие же штаны, лежали на краю матраса, едва не падали на отвратительный пол, и Мартина периодически смотрела на одежду, представляя, как наденет и перестанет мерзнуть.       Этот солдат-охранник явно быстро устал, либо она ему надоела, поэтому он стремился разговаривать, не слушая ее явные указания по направлению.       — Меня зовут Фил, — сказал он дружелюбно.       — Моего мужа тоже зовут Фил. Я хочу его видеть! — она вскинула голову на него и поджала губы. В руке она сжимала кольцо. — Мой муж Филипп Маркони, консильери Дона Антонио де Сантис, моего отца. И когда они найдут меня, они вытащат твой маленький мозг через нос.       — Ты жена своего отца? — с брезгливостью спросил охранник. — А говорят я еще дурак.       — Долбоеб, — ответила Мартина и сглотнула.       — Для женщины ты знаешь много грубых слов, — с непосредственностью ребенка продолжил он. — Женщины не должны говорить плохие и грубые слова.       — Женщина сама может решить, какими словами изъясняться с такими долбоебами, как ты, сука, — она ослабила ноги, вытянув их на всю длину матраса. Туфли, казалось, срослись с кожей, и мозоли под ними уже не пульсировали, а горели. Она наклонилась и осторожно сняла туфельки. — Отвернись. Я хочу переодеться. И сходить в туалет.       — Тут есть раковина, — охранник покорно развернулся. — Я могу принести тебе воды, чтобы ты умылась. Мне сказали, так можно.       Цепь не доставала до места охраны, как и до раковины. Мартина едва ли могла дойти до ведра, но выбора у нее не было. Платье, которое когда-то она считала самым ценным, красивым, символом праздника, теперь стало противным, пропитанным потом и страхом. Дурачок-охранник что-то напевал себе под нос, пока Мартина пыталась не умереть от брезгливости и боли в животе.       — А кушать ты не хочешь? Если не будешь говорить плохих слов, я принесу, — отбивая ногой ритм, предложил дурачок.       — Нет, — Мартина вздохнула и полностью переоделась. Они не поскупились на одежду, костюм нежно прилегал к коже, а вставшие от холода соски не просвечивались. А потом она увидела этикетку из отцовского магазина, и хмыкнула.       Через несколько долгих минут тишины, Мартина всё-таки решила спросить, по-удобнее устраивать на матрасе.       — Я здесь долго?       — День или два. Я не знаю, — дурачок повернулся и сел на пол, совершенно не заботясь о чистоте. — Два дня назад я еще был на деле с Робертом. Но я не должен об этом никому рассказывать.       — О чем рассказывать? — Мартина наклонила голову на бок, вглядываясь в лицо охранника. Она пришла к выводу, что его кретинизм был настоящим заболеванием, в отличии от одухотворенного идиотизма Сальваторе. Один раз она видела, как проститука из отцовского борделя пришла к нему с таким ребенком, но не думала, что такие больные переживают детство.       — О том, что мы сделали с тем парнем, — охранник неловко отвел взгляд, и Мартина впервые увидела на лице человека, связанного с кланом, угрызения совести. Отец никогда не раскаивался и не сожалел, особенно при детях, Сальваторе и Энзо родились без чувства стыда, а совесть покинула их лет в четырнадцать.       Фила она тоже таким не видела. Казалось, он просто не испытывал большого спектра эмоций, постоянно скрывался за очками, как за броней. Но в тот вечер, Мартина видела, как он смотрел на нее со страстью, с желанием. Как будто бы с любовью. От этих мыслей живот болел сильнее, а сердце разрывалось. Поэтому она продолжила:       — А что вы с ним сделали?       — Роберт оторвал ему голову и сказал мне закопать тело. А голову отвез Клаудио. И мне пришлось самому из поля выбираться. Пешком! А у меня ноги устали, — почти детским голосом пожаловался охранник. — Раньше мама делала мне ботиночки, в которых ноги не уставали, но мама больше не может их делать, и приходится ходить в этих.       Он демонстративно выпрямил ноги, показывая грязные разваливающиеся туфли.       — А что с твоей мамой? — Мартина нащупала важный момент, как ей показалось. — Она умерла?       — Нет. Мама не может умереть, — уверенно сказал он. — Но она болеет. Роберт сказал, что не нужно ее тревожить и давать ей работу, поэтому я не прошу ничего делать.       — Чем болеет твоя мама? Ты знаешь? — в ответ он покачал головой, и Мартина вздохнула. — Но ты можешь пойти ее увидеть, да?       — Да. Я хожу к ней каждый день. Соседка Лили готовит нам суп, и мы вместе ужинаем, — с гордостью произнес он, но продолжал пялиться на туфли. Они когда-то были дорогими, лакированными, совершенно не предназначенными для того, чтобы закапывать кого-то, но видимо, солдат в этом не особо разбирался. — Я люблю маму. С мамой хорошо.       — А папа у тебя есть? — осторожно произнесла Мартина. Клаудио весьма убедительно сказал, что ее никто тут обижать не будет, но вряд ли он смог объяснить это такому, как ее собеседник. Мартине становилось его жалко, но она не давала человеческим чувствам затмить разум. Перед ней было дикое животное, с которым нужно очень аккуратно. Рядом с Филом она и забыла, что такое «подбирать каждое слово с тщательностью хирурга».       — Нет. Папы нет. Он ушел со старшим братом, когда я родился. И мама говорит, что с тех пор он мне не папа, — он пожал плечами. — И что нам без него хорошо. А нам хорошо, это правда.       — А мой папа тоже болеет. Как твоя мама. Но я не могу быть рядом с ним, — Мартина наигранно вздохнула. — Потому что я здесь.       — Да? — удивленно протянул охранник и встал. Ростом он тоже не отличался, как сначала показалось Мартине, но крепкие руки делали его похожим на тумбочку. — А почему ты не уйдешь?       — Поэтому, — она вытянула вперед ногу в цепи. Охранник подошел поближе и присмотрелся.       — Роберт сказал, что я должен побыть здесь с тобой, потому что ты плохая. А он пока сходит по делам, — охранник плюхнулся рядом с ней. На боку у него висела связка ключей, не только тот, который подходил к кандалам, но еще и от двери. И от каких-то еще дверей. Мартина выдохнула.       Мозг никогда не думал так быстро. Она не могла чем-то ударить его по затылку, да и боялась не рассчитать силу. Если она будет приближаться медленно, он точно заметит, и тогда неизвестно, как он отреагирует, поэтому нужно быстро и резко. Очевидно, что некий Роберт оставил его совсем ненадолго, и может вернуться в любой момент, поэтому шанс упускать нельзя. В голову ей пришло только одно.       Мартина посмотрела на свое платье, превратившееся в тряпку. Оно было достаточно плотным и крепким, что сразу не порвется.       Когда проститутка с таким ребенком пришла к Дону де Сантис в поисках помощи, он сказал, что может помочь убить его и похоронить достойно. Мартина не слышала, согласилась ли женщина, но ее протяжный крик слышала вся округа. А через несколько недель, как сказал Сальваторе, она снова вышла на работу, улыбалась и давала себя сношать за меньшую плату, чем обычно.       Она вскочила на ноги и схватила платье, быстро скручивая его в жгут. Он даже не успел оглянуться, когда Мартина встала ему за спину и накинула своеобразную удавку на толстую шею. Он поднял на нее удивленный взгляд, а она сжала ткань со всех сил. Шея была толстая и грубая, а голова казалось просто гигантской, Мартина зажмурилась.       Он пытался ее ударить, хватался за тонкую нить платья, которое оказалось достаточно крепким, а Мартина продолжала его душить. Сначала затряслись огромные ноги, потом прекратились хрипы, и только потом она открыла глаза. Охранник-дурачок обмяк, кожа потемнела, а воздух резко наполнился мерзким запахом, но не разложения, а нечистот. Мартина разжала руки, отпуская ткань, и массивное тело медленно упало, а огромная голова стукнулась о камень.       Оплакивать дурочка и сожалеть о содеянном было некогда. Мартина ловко вытащила ключи и стала дрожащими руками подбирать тот, который бы открыл кандалы. И она смогла сделать это со второго раза, когда ключ легко вошел в замочную скважину, Мартина выдохнула и щелкнула.       Она даже не поверила, когда холодный металл отстал от кожи, а когда попробовала встать, то чуть не упала. На лодыжке остался большой синяк, но, пошевелив ногой, Мартина понадеялась, что ей ее не сломали. Однако держать равновесие было непросто, поэтому пришлось добраться до двери, держась за стенку.       Ноги скользили по грязному полу, и Мартина снова вспомнила Фила. В его доме был подвал, и хоть Мартина туда ни разу не заходила, она была уверена, что даже там было чисто. А его пыточные принадлежности такие же чистые, как хирургические ножи. Подумав об этом, воздух покинул легкие, и пришлось остановиться.       Мартина по одному стала пытаться подобрать подходящий ключ к двери, но руки не слушались. Она несколько раз уронила связку с громким лязганьем, но ничего не случилось. Воздуха категорически не хватало, мир перед глазами плыл, но страх остаться с мертвым телом наедине был больше, чем сбежать.       Она была настолько сосредоточена, что не сразу заметила, что дверь медленно открылась. Мартина подняла глаза и поняла, что ключи держит в руках, а прямо напротив нее стоял высокий мужчина в костюме и с двумя бутербродами.       Он с удивлением посмотрел на нее, а Мартина пялилась на него в ответ. Она сделала шаг назад, пропуская его внутрь. Разминуться на узкой лестнице возможным не представлялось, но у нее еще был шанс. Он сделал шаг внутрь, и перевел взгляд на мертвое тело.       Мартина молча набрала в грудь воздуха и рванула в обход, надеясь проскочить за его спиной, но мужчина среагировал быстро. Первый удар прошелся по животу, возобновляя боль, а второй кулак прилетел в лицо. Мартина крикнула и упала, закрывая голову руками. Какой-то древний инстинкт, что нужно защищать череп, не мог не сработать. Она отползла к стене, сжимаясь.       Во рту стоял привкус крови, в ушах звенело. Мужчина по-итальянски позвал подкрепление.       — Ну, сколько раз я тебе говорил, не оставлять этого дебила одного? — услышала Мартина голос Клаудио. Она подняла голову, смотря на сложившуюся ситуацию. В комнате было пятеро мужчин, она видела их все в лицо, но знала только Клаудио. Двое жевали бутерброды, которые немного испачкались в грязи с пола, а Клаудио недовольно пнул труп.       Он словно почувствовал, как Мартина смотрит на него, и повернул голову. Она опустила голову между колен и закрыла затылок.       — Ты что, пидор, по лицу ее ударил? — судя по звуку, он дал кому-то подзатыльник. — Она женщина!       — А если бы она меня тоже, ну как этого? — растерянно сказал тот.       — А ты что, тоже, ну того? — рявкнул Клаудио. Мартина тряслась, живот болел, как и скула, на которую пришелся удар, однако страх отступил, разум стал чище. Клаудио подошел к ней и опустился на колени. — Ну, покажи, что тебе этот урод сделал? Покажи, покажи.       Мартина не стала сопротивляться и взглянула в лицо похитителю. Только сейчас она заметила, что под глазом это была татуировка слезы. Клаудио осмотрел ее деловито, вытер кровоподтек на скуле большим пальцем и прощупал место удара. Мартина сжала зубы, чтобы не ойкнуть от боли.       — Ничего. До свадьбы заживет, — с мерзкой усмешкой сказал Клаудио и убрал руку, а потом спросил, как будто бы с теплотой. — Что случилось?       — Он… Он пытался меня изнасиловать, — это было первое, что пришло в голову. Клаудио на секунду сщурился, смотря ей в глаза, а потом кивнул и встал. Один из его подручных взял с пола тряпку, в которую превратилось золотое платье и потряс.       — Да он бы никогда, — оправдывался тот, который пришел с бутербродами. — Никогда! Он же этот, дурачок, мозг у него неправильно работает! Как у пятилетки мозг! Врет она всё, босс, конечно. Пиздит, не скрываясь!       — Унесите его отсюда, — холодно бросил Клаудио. Чтобы поднять тушу, потребовалось три человека, а еще одного Клаудио выгнал сам. Он отодвинул матрас от места преступления, оглядел цепь, а потом подвинул стул к матрасу.       Мартина оглядела его в полный рост, он был немного выше Саля, и намного шире в плечах и бедрах, рубашка и брюки едва-едва не расходились. В первую их встречу она не разглядела, что у него на тыльной стороне шеи, за короткой стрижкой скрывалась татуировка черепа. На руках тоже расположились татуировки, довольно свежие, судя по четкости.       — Нравится? — Клаудио заметил, что она смотрит на шею, и поднял немного отросшие волосы, чтобы она посмотрела. — Это одна из восьми. Остальные под одеждой. Но могу дать посмотреть, если хочешь.       — У моего мужа тоже есть татуировка, — произнесла Мартина. — Тоже под одеждой.       — Да? И что там скрывает умница-Маркони? Цветочек или номер войсковой дивизии, где служил его парень? — Клаудио плюхнулся на стул и почти галантно указал на матрас перед ним. — Не сиди на холодном, детей не будет.       Мартина передвинулась на матрас, не вставая в полный рост. Ноги ослабли, колени стали словно деревянными. Когда ягодицы коснулись матраса, она сжала руками края.       — У него татуировка на груди. И написано «Собственность семьи де Сантис», — произнесла она, не отводя взгляд от Клаудио. Она чувствовала себя, как древнеримский святой, которого оставили на растерзание львам. От них нельзя отводить взгляд.       — Да, — многозначительно произнес Клаудио, как будто задумался. — Знаешь, ты могла бы быть моей собственностью. И тебе бы понравилось.       — Не думаю, — Мартина нашла в себе силы огрызнуться. Клаудио первым отвел взгляд и хмыкнул.       — Правильно, ты так и должна себя вести, конечно, — он осматривал окружение почти с настоящим интересом, как будто не бывал тут чаще, чем в соседнем районе. — Твой отец воспитал хотя бы одну достойную дочь, это похвально. Ты должна визжать, пытаться сбежать от «плохих дядь», хранить свою честь превыше своей жизни. Молодец. Я б хотел себе такую жену, да. Но твоему Маркони повезло больше, подсуетился, жук.       Мартина молча слушала пространные размышления, немного расслабившись. Синяк неприятно пульсировал на лице, а боль в животе отступила.       — Но знаешь, он этого совсем не ценит, — Клаудио вернул взгляд на нее. — Я-то думал, он лично явится на переговоры с мешком денег и ключами от борделей твоего отца. Или пошлет твоего брата, знаешь, чтобы напугать нас. Но нет. Представляешь, кого они выбрали? Ну, угадай.       — Не знаю, — буркнула Мартина. Играть в эту игру она научилась еще с Энзо.       — Предположи, — подначивал Клаудио.       — Джозефа Росси? Он старый, — вспомнила Мартина. Клаудио рассмеялся.       — Нет. Его жену. Женщину, представляешь? — он продолжил смеяться. На нее же словно ушат ледяной воды вылили. Ее, Мартину де Сантис и Мартину Маркони, берегли как заложницу, как дочь важного человека и жену другого, а Мэри Джейн в их иерархии была просто шлюхой. А с просто шлюхой можно поступить плохо. Очень плохо.       — И что? — произнесла она.       — Понятно, что твой брат в ней нашел, — Клаудио продемонстрировал большую грудь. — Но не тупая актрисулька, как я подумал сначала. Нормальная. Отправили обратно в целостности и сохранности. Хотя она, наверное, решила, что мы ее сожрем. Мы же большие и страшные, — он наклонился к Мартине и строже спросил. — Мы же большие и страшные, да?       — Да, — подтвердила Мартина, отведя взгляд. — И что, вы меня отпустите?       — Когда договоримся, ты пойдешь домой, — Клаудио вздохнул и откинулся на кресле, повернув голову туда, где лежал охранник. — Пошла бы. Не стоило трогать моих парней. До этого ты была гражданской, а теперь стала партизанкой. А тебе известно, что итальянцы делали с партизанами?       — Да. А потом партизаны расстреляли Бенито Муссолини, изуродовали и подвесили за ноги в центре Милана, — высказалась Мартина.       — Вместе с его любовницей, — Клаудио резко повернулся к ней и протянул руку. Мартина попыталась ударить его головой по руке, но он ловко схватил ее за подбородок и потянул на себя, сжимая щеки так сильно, что зубы царапали обратную сторону. Клаудио потянул ее наверх, колени резко заболели, от непривычной конструкции. — Как думаешь, твой муж примет тебя обратно, если я тебя изнасилую? А если не только я, но и все мои ребята? Знаешь, он хоть был и дурачок, он был член моего клана, моей семьи. А ты его убила, маленькая стерва.       — Мой муж волновался бы, если бы я была с мужчинами. Здесь мужчин я не вижу, — Мартина плюнула в наглое лицо. Клаудио поморщился и отбросил ее, выбирая лицо. — Не позорь своего отца такими словами. Он воспитывал тебя, как мужчину, и не знает, что у него это не получилось.       — А ты не позорь своего такими словами, — Клаудио встал и откинул стул в сторону. — Мой в отличии от твоего живее всех живых, и может, он присоединиться к нам, если мы не слишком сильно зальем тебя спермой. А потом ты вернешься к своему куколду, родишь ему ублюдка, а у него не хватит сил отречься от тебя. Твоему отцу не хватило чести убить свою первую дочь-шлюху, так что получит вторую.       — Если вы тронете меня хоть пальцем, то мой отец, мой муж и мои братья не оставят от вас даже праха, что можно было бы развеять! — Мартина вплотную прижалась к стене и приготовилась отбиваться ногами. Она разозлила дикое животное, но знала, что не закричит. Даже если она откроет рот, то в этом подвале никто не услышит. Сердце билось бешено, она следила за каждым мускулом на лице Клаудио, который медленно приближался.       — Очень сомневаюсь, — он резко схватил Мартину за лодыжку. Она собиралась ударить его второй по лицу, но он перехватил и ту ногу, резко раздвинув ее ноги в стороны. — Хочешь, расскажу секрет? Уверен, после него ты намокнешь, — он заглянул ей в глаза и похабно ухмыльнулся. — Твой брат всё знает. И он просил быть с тобой пожестче.       Мартина закричала. Как не кричала никогда в жизни. Она вертела ногами, царапалась, пыталась схватить его за волосы, но всё было тщетно. Казалось, Клаудио это даже заводило. Она чувствовала его горячий член бедром, пока он, не так уж и удачно, пытался стащить с нее штаны одной рукой, пока второй держал ее запястья над головой.       — Ну, готова к нашей брачной ночи?       — Ты умрешь, — выкрикнула она, но противные пальцы залезли под нижнее белье. Клаудио погладил лобок и спустил руку ниже, проходясь по половым губам.       — Уже намокла? Хорошая девочка, — хмыкнул он, резко вытащив руку. Он собрался расстегнуть себе ширинку, как вдру из угла комнаты раздался строгий мужской голос:       — Клаудио…       Он резко обернулся, а Мартина двинула ногой в его пах, уловив момент. Он скривился, а его хватка ослабла.       — Отец? — произнес он удивленно.       — Слезь с нее, животное, — брезгливо ответил родитель.       — Ну, папа, — как мальчишка, которому запрещают гулять до ночи, протянул он. Мартина разглядела в углу комнаты темную фигуру.       — Слезь с нее немедленно, — также грубо оборвал он. Эту интонацию Мартина знала с рождения, как и то, что ей нельзя не подчиниться. Клаудио мгновенно разжал руку и отстранился, недовольно закусил губу после удара по возбужденному члену. Мартина поджала ноги к себе, натягивая штаны, и снова прижалась к стене.       Перед ней был Дон Бонелли, а казалось, что сам Дьявол.       Дон Бонелли был ровесником ее отца, может, на пару лет моложе, но выглядел, как будто только сошел со страницы журнала. У него были длинные, до висков белые от седины волосы, аккуратная борода и усы, тоже практически полностью седые, а на плечах покоился черный легкий плащ. Костюм не натягивался на нем, как на Клаудио, а был идеально впору. На кончике носа покоились очки, но он смотрел поверх них на сына.       — Извинись перед ней, — потребовал он. Лицо Клаудио исказилось почти, как от удара. Но он, как и Мартина, не мог не знать, что такие приказы не повторяют дважды.       — Извини меня, — сказал он, даже не взглянув на Мартину. Дон махнул на него рукой и подошел к ней, подавая руку в черной перчатке. У Фила были такие же.       — Прошу прощение за моего сына. И за всё это недоразумение. По несчастному стечению обстоятельств, я был вынужден покинуть страну на пару месяцев, и упустил из виду, что здесь случилось. Это было непозволительно. Я верну вас в семью и лично принесу извинения перед вашим отцом, братом и, конечно, мужем.       Мартина взяла его за руку и осторожно встала. Рядом с ним она ощущала себя бездомной, грязной шавкой, хуже которой был только Клаудио.       — Кто ее ударил? — спросил Дон строго, когда увидев синяк на лице.       — Джо. Она пыталась сбежать! И убила Фила! — попытался оправдаться Клаудио, но Дон на него даже не посмотрел. Он снял с плеч пальто и накинул на Мартину. Она с удивлением обнаружила, что от него пахнет женскими духами. Вряд ли он бы стал ими пользоваться, а для пожилой супруги запах был слишком сладкий.       — Она защищалась, — отмахнулся Дон. — А Филу давно пора к своей матери… Идем, Мартина. Ты должна поесть, принять душ, одеться, а потом я отвезу тебя домой.       — Я хочу сразу домой, — недоверчиво произнесла Мартина. Она попыталась глазами найти свои туфли, но нашла только одну, она валялась в углу со следом от чьего-то ботинка.       — Я понимаю, — спокойно объяснил он. У Дона Бонелли был более слышен итальянский акцент, а на лице был заметен след от очков на загорелом лице. Он либо ездил домой на отдых, либо скрывался от ФБР. — Но и ты меня пойми. Мои люди брали тебя в хорошем состоянии и вернуть должны в таком же.

***

      Ее накормили щедрой порцией спагетти с сырным соусом, а Дон Бонелли смотрел так, закусывая лимонным мороженым, то пришлось съесть всё до последнего, а потом провести хлебом по дну тарелки. В животе собрался большой комок, который вышел обратно, как только ее оставили одну в туалете.       В ванную она смогла забраться только сидя, держась за стенку. Дон сообщил, что она пробыла тут почти четверо суток. Мартина бы согласилась провести еще столько же, лишь бы Клаудио никогда к ней не прикасался. Ни одна мочалка не могла смыть воспоминания о его касаниях, а только оставляла красные полосы на теле. Мартина вспомнила, как из душа выходил Фил, с такими же отметинами от собственного избиения мочалкой, и пожалела только о том, что не могла давить на кожу с такой же силой.       Сидя в машине в новом розовом платье и туфлях, она смотрела на Дона Бонелли, сидящего рядом, и читающего газету. Мартина старалась не мочить голову, но на кончики попало, и вода стекала на ткань платья и кожаное сиденье.       На запястьях Дона тоже были следы от загара, кисти рук казались существенно темнее.       — Как дела на Сицилии? — спросила она негромко на родном языке.       — Оставляют желать лучшего, — Дон мгновенно отвлекся от газеты и повернул голову дружелюбно. Мартина метнула взгляд на водителя. — Мы можем говорить по-английски. Знаю, вам, молодежи, итальянский не очень нравится. А Итан — мой преданный человек. Он не участвовал в том недоразумении, которое устроил мой сын, не переживай. Клаудио и причастные будут наказаны.       — Как? — не удержалась Мартина. Уголок губ Дона метнулся вверх.       — Половину отправлю на Сицилию, там жарко, как в аду. Часть будет отрабатывать наказание, бесплатно работая на твоего брата. Полагаю, они позавидуют первой половине, — он закрыл газету. На первой странице была фотография разбитого стекла в Lady’s и заголовок «Самый известный бордель Филадельфии теперь известен правоохранителям». Дон заметил, что она читает, и продолжил. — Не переживай. Пару девочек арестуют, еще несколько депортируют, и кого-нибудь посадят. Твой отец пока что держит всё под контролем. И твой брат перехватит дело, не дав ему упасть.       — И мой муж, — произнесла Мартина. — Там нет ничего о нем?       — Филипп Маркони… — Дон пробежался по тексту глазами. — Нет, ни слова. Кстати, прошу прощения, что не был на свадьбе. Я послал вам три тысячи долларов и своего преданного человека.       — Да. Подарок мы получили, — фыркнула Мартина.       — Ничего личного, просто бизнес, — он поправил очки. Мартина теперь тоже ухмыльнулась. — Но твое похищение не было его частью. Семья Бонелли всегда ведет себя прилично и честно. А похищать женщину из рук ее мужа — в высшей степени неприлично и нечестно.       — Тогда как же так вышло? — она закинулаа ногу на ногу и отовинулась на всякий случай. За окном мелькали знакомые дома, но ночь очень размывала очертания.       — Я был на Сицилии, как ты заметила. Оставил всё на старшего сына, думал, он будет разумен. Но я ошибся, — он положил руку на колено Мартины и заглянул ей в глаза. Она вздрогнула и чуть не лягнула его, но сдержалась. У Дона Бонелли были серые глаза, в отличии от простых итальянцев с карими и черными. — Я уверяю тебя и буду уверять твоего отца. Семья Бонелли не желает войны. Тем более такими бесчестными методами. У меня тоже есть дочери, внучки, невестки, и я не желаю, чтобы они подверглись такому же ужасу, как и ты.       — Клаудио ничего мне не сделал, — она двинула коленом, вынуждая его убрать руку.       — Если бы он сделал, то поехал бы со мной, и мне пришлось бы смотреть, как твой муж вышибил бы ему мозги, — не без огорчения сказал Дон. — Но я успел его остановить.       — Спасибо, — серьезно произнесла Мартина.       — Объясни это своему мужу. Надеюсь, он не такой же ревнивый, как твой брат Энзо? — Дон снова откинулся. Мартина покачала головой. Он уже поднял газету, чтобы продолжить чтение, но она решилась спросить:       — Вы раскрыли диагноз моего отца, чтобы его наследники переубивали друг друга, в ожидании скорой прибыли? — теперь Дон кивнул.       Когда очертания домов стали еще более знакомыми, Мартина удивилась. Она ожидала, что ее оставят на обочине около незримой границы, чтобы избежать личной встречи, но машина уверенно двигалась прямо к ее дому. На близких улицах она увидела солдат на обочине, готовых обстрелять машину, если она поведет себя неправильно.       — Вот так ездят президенты. И боссы мафии, — пошутил Дон Бонелли. — Передай «привет» моей крестнице, когда увидишь ее.       — А кто она? — уточнила Мартина.       — Твоя сестра. Когда она родилась, мы с твоим отцом работали вместе, и он решил закрепить так нашу сделку. Мои ребята не трогают игорный дом Ангелики де Сантис, потому что, ну, родственница, — Дон потянулся через колени Мартины и открыл для нее дверь, не выходя из машины. — Надеюсь, больше не увидимся. Если не пригласишь на крестины сына.       — Или вы меня на похороны сына, — она в последний раз обернулась на Дона Бонелли и выпрыгнула из машины.       Они остановились за два квартала от ее дома. Как только вторая нога Мартины ступила на асфальт, дверь за ней захлопнулась, и машина резко понеслась обратно. Она же застыла, смотря перед собой.       Хотя прошло всего четыре дня, папа постарел еще лет на десять, а Фил — всего на пять. Он стоял перед ней, не смея подойти, в глазах стояли слезы. Мартина поняла, что расплачется сейчас сама, и закрыла лицо руками.       — Мартина! — услышала она голос Мэри Джейн. Только она осмелилась подбежать к ней и заключить в объятия. И тут Мартина узнала запах женских духов. — Господи, как я рада, что ты в порядке! Я молилась за тебя!       — Девочка моя, — к ней медленно подошла мать. Мартина уложила голову на ее плечо и глубоко дышала через нос, чтобы не разрыдаться. Отец был в инвалидной коляске. Вокруг стояло слишком много людей, чтобы она могла позволить себе эмоции. А мама плакала, обнимая ее. Мэри Джейн прижалась со спины, закрывая от остальных.       — Нужно идти домой, — осторожно произнес Фил.       — Домой, домой, — повторила мама эхом. — Я приготовила для тебя суп с курицей, как ты любишь, без морковки. И твоя комната готова, я постелила новое белье и от пыли всё протерла. А хочешь, поешь в кровати? Моя маленькая девочка…       — Мона, хватит, — слабеющим голосом рявкнул отец. Сальваторе нигде не было. — Дома поговорите. С ней всё хорошо.       — Мой дом теперь… у моего мужа, — она вытерла лицо, на которое успели скатиться несколько слезинок, и посмотрела на Фила. Его губы дрожали в нежной улыбке, а руки он держал за спиной, но все плечи дрожали.       — Да? — на секунду мама засомневалась. — А, ну хорошо. Я принесу суп к вам, хорошо. И утром могу прийти приготовить завтрак.       — Мне побыть с тобой? — спросила Мэри Джейн. Мартина покачала головой на оба предложения.

***

      У Фила было чисто, и пахло ничем. После грязного подвала это казалось райскими облаками.       — Курить? — предложил он, как только двери за ними закрылись.       — Налей мне чего-нибудь, — попросила Мартина, снимая новые туфли. Они были на два размера меньше нужного, и два квартала до дома показались невыносимыми.       — Ты будешь спать в большой спальне или в детской? — уточнил Фил, направляясь на кухню. Он даже не обернулся, а Мартина встала в дверном проходе и наклонила голову.       Сильно пахло сигаретами, а около раковины в сушке стояла одна тарелка, одна вилка и три стакана, две кружки для кофе. Фил достал из холодильника открытую бутылку виски и щедро налил в четвертый, последний чистый стакан.       — Я буду спать с тобой, — сказала она, когда он обернулся. Фил вздрогнул, как будто думал, что Мартина ушла наверх. — Я схожу в душ и тщательно помоюсь, не переживай.       — Я переживаю не об этом, — он протянул ей стакан. Мартина видела стыдливый вопрос в его глазах, но видела и искреннюю тревогу.       — Они со мной ничего не сделали. Угрожали, но не сделали. Дон Бонелли не позволил, — она посмотрела в янтарную жидкость и поняла, что пить не хочется. Тогда Мартина вернула стакан Филу, и тот мгновенно осушил его до дна. — Дон Бонелли появился в самый ответственный момент. Наверное, папа дозвонился.       — Не он, — быстро сказал Фил. — Я. Я ему позвонил. Он дал свой номер Мэри Джейн на переговорах, и Сальваторе сказал его выкинуть, а я взял и позвонил. Я умолял его тебя вернуть. Был готов на всё.       — И что он попросил взамен? — она наклонила голову на бок. Фил Маркони — гребанный консильери, он прекрасно знал, лучше других знал, что с людьми, вроде Дона Бонелли, нельзя так разговаривать. Нельзя так умолять.       — Приструнить Сальваторе. Не насмерть, но… — Фил отвел взгляд. Мартина положила руку ему на плечо.       — В нужный момент отвернуться? — прочитала она его мысли. Фил сдержанно кивнул. — Но меня он отворачиваться не просил, — поняв, что сжимает его плечо, Мартина убрала руку. Стоя близко к нему, она заметила, что у Фила сломан нос: повязка уже снята, но горбинка стала заметнее, а кожа вокруг — краснее. — Извини. Дон Бонелли сказал, что он был не в курсе про мое похищение.       — Мне он сказал то же самое, — Фил поставил пустой стакан в раковину, с некой болью взглянул на нее, а потом отправился наверх. Когда он проходил мимо, Мартина взяла его за руку. Он сжал ее пальцы в своих. — Я полагаю, что это правда. Если бы за этим стоял сам Дон, то вышло бы по-другому. Сразу бы началась война, никаких полумер.       — Было больно? — спросила Мартина, направляясь за ним наверх. Фил сжимал довольно сильно и гладил ее запястье большим пальцем.       — Что именно?       — Нос. Я его никогда не ломала, — она выдохнула, когда они поднялись наверх.       — Ничего, переживу, — Фил остановился в коридоре. — Ты точно хочешь спать со мной? Я не обижусь, если… Две спальни, два хороших матраса. Если хочешь, я уступлю тебе большую комнату, а сам пойду в детскую. Всё нормально.       — Одна я сегодня не засну, — она отпустила его руку. — Но если ты брезгуешь…       — Брезговать тобой? — Фил уставился на нее, как будто это было самой абсурдной мыслью в мире. Мартина ощутила, что сдерживаемые слезы вырываются из глаз. Фил поймал ее за секунду до того, как она сама бы рухнула в его объятия.       Он отнес ее в спальню, усадил на край кровати, и сам сел рядом. Сквозь пелену слез Мартина впервые увидела, как Фил грубо снял очки и буквально швырнул их куда-то на тумбочку. Теперь она заметила, что он тоже плакал. Прежде мужских слез Мартина не видела, и это только расколяло ноющее чувство в груди, слезы выливались из глаз, как вода из гейзеров. Фил прижал ее голову к своему плечу, она вдохнула запах кондиционера для белья и прижалась сильнее.       Всю ночь Мартина держала своего мужа за руку.

***

      Их разбудил активный стук в дверь. Фил, который так и не переоделся ко сну, спустился вниз без очков и забрал огромную кастрюлю куриного супа, который сделала мама. Дом наполнился запахом свежей выпечки, зелени и яичницы с перцем, блюдо, которое мама никогда не готовила, но Дейзи готовила на завтрак дедушке и ей.       — Мартина спит, — услышала она снизу голос Фила. Он старался шептать. Мартина встала на трясущихся ногах и вышла в коридор, прислушиваясь. — Синьора, спасибо большое за еду, правда, я покормлю Мартину, как только она проснется.       — Тут тебе тоже есть, — мама же говорила в полный голос. — Тони отпустил меня на целый день. Ты поешь и иди, а я тут приберусь пока, Мартину накормлю и приведу в порядок.       — Только семь утра. Мне пока некуда идти… И мне кажется, ей стоит побыть одной. Какое-то время.       — Филипп, — предупредительно начала мама. Мартина прекрасно знала, что такой тон предшествует прилетевшему в собеседника кухонному полотенцу. — Я хочу видеть свою дочь.       — Со мной всё в порядке, мам, — крикнула Мартина. Она шла по стенке, в одной руке аккуратно держала очки Фила, которые нашла на полу. Она тоже не переоделась ко сну, так и заснула в мятом розовом платье, которое делало ее похожей на куклу.       Мама тут же выбежала в коридор, смотря на нее снизу лестницы. Она хотела подбежать к ней, но Мартина защитно выставила руку вперед. А Фил уже поднимался к ней, щурясь на каждом шагу.       — Ты забыл свои очки, — она вложила их ему в руку, когда он просто слепо ткнулся в ее плечо. — Всё хорошо, мама. Мне просто надо отдохнуть. Нам обоим. Спасибо за еду.       — Ты приходи… или звони, — мать неуверенно посмотрела на них. Фил быстро надел очки, стоя рядом. — Я рядом… Ты же знаешь.       — Спасибо. Знаю, — Мартина с трудом выдавила из себя улыбку.       Еще до того, как дверь закрылась, Фил негромко спросил:       — Спать?       — Я бы переоделась и сходила в душ. А потом можно и спать, — выразительно подтвердила она. Фил кивнул.       — Твое полотенце розовое с вышивкой с краю, — сообщил он, направляясь в спальню. Мартина улыбнулась ему вслед.       Душевая дома разительно отличалась от той, где Мартина принимала душ до этого. Там полки ломились от склянок, тюбиков, а повсюду, на зеркале и полу, блестели свежие и не очень капли воды, как будто местные пользователи принимали ванную прямо в раковине и страшно брыкались. И наконец-то взглянуть на себя в чистое зеркало было неприятно.       На скуле остался синяк от удара, но рассеченная кожа уже срослась. Волосы на затылке свалились в маленький колтун, и Мартина даже не хотела думать, как от нее пахнет. Губы побледнели, глаза впали, а руки дрожали сами собой.       — Я принес большое полотенце, — Фил постучал в дверь и вошел, когда Мартина ничего не ответила. Она была заворожена собственным отражением. Взгляд в зеркале метнулся на Фила: в его руках действительно было большое махровое полотенце бледно-розового цвета.       — Спасибо, — она медленно развернулась, положив руки на полотенце. Но Фил не отпускал.       — Хочешь принять ванную? — спросил он почти шепотом. — Мне нужно идти через пару часов, но ты же успеешь?       — Нет… Не знаю, — призналась она осторожно. — Я только проснулась, а уже так устала. Не хочу заснуть в ванной и помешать тебе собраться перед работой. Куда сегодня поедешь?       — В Lady’s проблемы, — Фил закатил глаза, но одернул себя. — Ты хочешь об этом говорить сейчас?       — Я видела на первой полосе газеты, что прошел обыск? — Мартина кивнула. Она наконец-то забрала полотенце и положила его на закрытую крышку унитаза. — Помоги расстегнуть платье. И вообще…       — Помочь тебе принять душ? — с осторожностью спросил Фил. Он быстро нащупал молнию, а Мартина не успела его придержать, и одежда упала к ногам. — Я сам хотел предложить, но ты… тебе нормально, что на тебя смотрит мужчина сейчас?       — Ты же мой муж, — с пугающим равнодушием произнесла она. Мартина обернулась через плечо, не поворачиваясь к нему грудью. На ней остались только трусы, которые по-хорошему стоило немедленно сжечь. — Или что-то изменилось?       — Я боюсь тебе навредить, — признался Фил внезапно и четко. Мартина развернулась к нему. Его взгляд на секунду упал на обнаженную грудь, но через мгновение он снова смотрел в глаза. — Я знаю, что с тобой ничего не произошло, я верю тебе, конечно, но это ведь всего лишь тело. Я не знаю, что они сделали с твоим разумом. И не хочу его тревожить лишний раз.       — Фил, я… Я в порядке, — Мартина отвела взгляд и попыталась улыбнуться, все еще стоя напротив него практически нагой. — Наоборот, нужно привыкать, знаешь… Ничего не произошло.       — От того, что переживания испытываешь ты, они не становятся менее важными, — он осторожно убрал волосы от ее лица, положив обе ладони на ее щеки. Мартина прикрыла глаза и выдохнула, когда он нежно погладил синяк. — Если ты хочешь поговорить… Боюсь, я не лучший собеседник. Хочешь, я отвезу тебя к сестре?       — Я не хочу никуда выходить, если честно. Хочу побыть принцессой в крепости, — Мартина наклонилась и сняла белье. Филу потребовалось еще две секунды, чтобы сориентироваться. Пока она залезала в ванну, он поднял одежду с пола и бросил в корзину для стирки.       — Тогда могу дать номер, позвонишь… Или хочешь поговорить с дедушкой? Он оказал большую помощь в том, чтобы найти тебя, — предложил Фил.– Мне уйти?       — Расскажи, что случилось в Lady’s, — Мартина задвинула штору и включила сразу же практически кипяченную воду. За то время, что она прожила с Филом под одной крышей, она заметила, что он мылся практически во льду, поэтому всегда после приходилось самой настраивать воду по двадцать минут. А сейчас сразу же пошла теплая вода. Мартина опустила взгляд на кран, и заметила, что едва-едва заметно там было выбито две полоски: на рычажке и на металлической конструкции. Это была идеальная температура для нее. Фил сделал так, чтобы ее можно было легко поставить. Мартина чуть не простонала от умиления, но сдержалась.       — Ничего катастрофического, — Фил хмыкнул. — Но здание, вероятно, придется сменить. Сейчас там толпятся журналисты, и я, как юрист твоего отца, дам несколько комментариев. Конечно, он к этому не причастен, и это всего лишь совпадение, что большая часть элитных проституток числится у нас работницами магазинов женской одежды и моделями. Они просто… ну… красивые? Это если кратко. А само заявление я позавчера полночи писал, всё равно же не мог заснуть, и подобрал столько канцеляризмов, сколько смог.       — Я в тебе ни секунды не сомневалась, — Мартина встала лицом под поток воды и перестала слышать. Фил что-то спокойно рассказывал, скорее для себя, чем для нее. Она помыла голову и несколько раз тело, пока он продолжал.       — После случая с сенатором выплыли, и сейчас справимся, — подытожил он. Мартина открыла занавеску, а Фил тут же протяну полотенце, честно смотря в стену.       — А что с сенатором? — поинтересовалась она, заворачиваясь. Это полотенце было таким же мягким, каким казалось, и снова захотелось простонать. У Фила очаровательно запотели очки.       — Года четыре назад было, я еще в университете учился, — он снял очки и протер о край рубашки. — Ты не знаешь? Тогда в Lady’s, сенатор от Флориды, который сюда на выходные приехал, попросил Мадлен быть по-жестче, она его сначала едва не задушила, а потом он ее так трахнул, что сердце не выдержало, там и умер.       — Я что-то слышала, — Мартина припоминала, как отец в тот год почти каждую неделю ездил в эту самую Флориду, и по району дежурили ФБР в штатском, но которых было за версту видно по белым лицам. — И как вы это решили?       — Пришлось звонить его жене, и короткую спичку вытащил Энзо, — Фил усмехнулся. — Потом мы втроем: я, Энзо и Джозеф, упаковали его в машину и везли семнадцать часов до Таллахасси, и два раза нас даже останавливали, и приходилось врать, что он спит.       — А запах? — Мартина сняла полотенце и начала отжимать волосы.       — Мадлен столько духов на него вылила, что он в гробу еще пах «Розой весны», — Фил встал с закрытого унитаза. — Сейчас я принесу тебе чистую пижаму, и пойду работать.       — Ты вернешься вечером? — она обернулась на него. Фил уже скрылся в двери.

***

      Он вернулся в пять вечера и принес пиццу из ресторана. Мартине это чем-то напоминало время, когда она болела в детстве: можно было целый день не вылезать из пижамы, ходить по пустому дому, читать книжки и есть еду, приготовленную мамой, но не за оживленным столом, а в гордом одиночестве. Только теперь она выросла, и могла еще и курить свободно.       — Как всё прошло? — Мартина сидела на кухне с книжкой Диккенса, которую Фил подарил, пила кофе, чуть ли не единственное, что было у него помимо алкоголя, и курила. Фил забрал сигарету из ее рук, затянулся, пока она не истлела и положил в пепельницу.       — Затишье перед бурей, — он улыбнулся и снял пиджак. — Голова раскалывается. Ненавижу прессу, ты бы знала. Если белые юристы постоянно с ними работают, то я им не завидую. Еще на суде столько же будет… Надеюсь, получится делегировать помощникам присутствие. Хотя это решение осталось за Сальваторе, непонятно, почему.       — Понятно, — Мартина открыла коробку от пиццы. На нее смотрела аппетитная маргарита, а комнату заполнил запах томатного соуса и потрясающего итальянского сыра. — На плите еще мамин суп есть. Разогреть?       — Я был бы очень благодарен, — Фил упал на стул и достал из внутреннего кармана портсигар, сразу же закуривая. — Не хочу тебя утруждать.       — Я весь день отдыхала. Даже заскучала, — Мартина забрала у него зажигалку, чтобы поджечь газовую конфорку. — Думала, не устроить ли уборку, но тут так чисто…       — Я думал, ты спать будешь, — немного со смущением проговорил Фил. Мартина резко на него обернулась.       — Почему?       — После стресса. Когда ты была школьницей, ты после экзаменов в школе, бежала к себе в комнату, и спала по двенадцать часов так, что тебя ничего разбудить не могло, — Фил пожал плечами. Мартина нахмурилась. Она помнила это немного по-другому.       — Я не спала. То есть спала, но не в первую очередь, — она оперлась бедрами об раковину, поглядывая в кастрюлю, начинающую нагреваться. Мартина лукаво на него посмотрела, а Фил только озадаченно поправил очки. — Хотела побыть одна, поваляться в кровати, знаешь… И когда мне было лет тринадцать, я нашла другой отличный способ снимать стресс. Помимо сна.       Фил смотрел на нее с таким озадаченным и непонимающим лицом, как будто она рассказывала принципы квантовой физике второкласснику, хотя даже на празднике дедушки и Дейзи, Фил не выглядел так.       — Ты правда не понимаешь, о чем я говорю? — Мартина взяла стул за спинку и перевернула его, раздвинув ноги по разные стороны села, как на лошадь.       — Не очень. Что еще можно делать в кровати? — он нахмурился. — Мартина, ты шутишь?       Вместо этого она откинула голову назад, махнув высохшими волосами, и положила руки на спинку стула настолько элегантно, насколько могла. Мартина сделала несколько движений бедрами, и увидела, как глаза Фила едва не вылезли из орбит от осознания.       Мартина рассмеялась и сделала еще несколько неловких движений, а Фил отодвинулся от стола и оперся локтями на колени, сгибаясь. Губы непроизвольно улыбались, а в глазах сияла доселе неизвестная Мартине эмоция.       — Я как-то не подумал об этом, — он поднял лицо с интересом. — И что ты использовала? Скажи, а то вдруг нужно пробраться в твою детскую и сжечь все карандаши для рисования.       — Карандаши? Фу, — она закатила глаза. — Они же такие тонкие и деревянные… Можно и занозу поставить, наверное.       — Можно, — Фил подтвердил. — Насколько мне известно, в проституток их суют довольно часто. Хотя не сравниться с бутылками. Надеюсь, ты не…       — Нет. Пальцами, дурак, — Мартина встала и поставила стул на место. Суп начинал закипать, а это означало, что самое время положить ему в тарелку. — Мама рассказала мне про девственную плеву, и я каждый раз так боялась, что ее поврежу, что даже пальцы внутрь не засовывала.       — Ее невозможно повредить пальцами. Тем более такими, как у тебя, — он потушил сигарету, когда она поставила перед ним полную тарелку супа. Потом Мартина выключила газ и села рядом по-нормальному. — Я даже как-то не думал, что ты… Не знаю. Когда мне было тринадцать, то твой брат сказал, что если я буду подглядывать за тобой или Ангеликой, он мне глаз на жопу натянет, поэтому я старался даже не смотреть в вашу сторону. И в отличии от девственной плевы, я видел, как он натягивал кому-то лицо на это самое место.       — Могу представить, — после шуток, губы снова устали улыбаться, и перед глазами встали воспоминания из подвала семьи Бонелли. — Теперь я понимаю, почему дедушка так хотел держать меня подальше от семейного бизнеса. Да и мама хотела…       — Такое больше не повториться. Я клянусь, — он накрыл ее руку своей и остановился есть суп. — Я подумал… После того, как твой отец умрет, мы разведемся, и ты можешь отправиться жить в Принстон навсегда. Я приставлю к тебе охрану, само собой, но ты даже не почувствуешь их…       — Я хочу быть с тобой, — она серьезно подняла на него лицо. Фил отодвинул тарелку и развернулся. — Я поняла это четко и ясно, Фил. Я не хочу быть ни с кем в этом мире, как с тобой рядом. Только рядом с тобой я чувствую себя не просто «безопасно», а «хорошо». И это стоит всего.       — Я… — он остановился, когда Мартина потянулась его поцеловать. Фил позволил ей трепетно обнять его лицо руками и оставить на губах почти невинный поцелуй. Он придвинулся, стул проехался громко по полу, и взял ее пальцами за затылок, придвигая их лбы друг к другу.       Мартина больше всего на свете хотела остаться в этой кухне, в этом вечере навечно. Его теплое дыхание успокаивало, его руки гладили нежно и осторожно, его запах проникал в глубину легких. Фил пах сигаретами, и только сейчас она смогла сформулировать, чем еще. Ромашка. От него пахло ромашкой.       Она еще раз поцеловала его, не открывая рта, поправила очки и отстранилась.       — Я… — Фил снова начал, но помешал дверной звонок. — Я открою.       — Быстрее. А то суп остынет, — Мартина отстранилась и слегка улыбнулась. Она снова хотела его целовать, прижиматься ближе, но видела в его глазах только тревогу, только сомнения.       Когда ей было около четырех, одним из первых воспоминаний было, что Салю тогда исполнилось восемнадцать, и он собирался жениться на девушке по имени Катрин. Катрин принесла ей столько новых кукол, чтобы задобрить девочку, что Мартина была уже готова называть ее сестрой. А потом Катрин возвращалась домой в ночи, трое подростков напали на нее и изнасиловали в подворотне. Брат и отец, конечно, занимались поиском преступников, но Катрин Мартина больше не видела, а Саль неоднократно говорил, что больше не мог на нее смотреть, не мог целовать ее губы, зная, где они побывали.       Мартину это злило, и она даже не знала, на что именно. Фил же, напротив, ни в чем не обвинял, но обращался с ней, как с хрустальной вазой, что злило.       — А я не одна! И мы с подарками! — услышала Мартина голос Мэри Джейн из коридора и поспешила туда.       Фил в недоумении пялился на Мэри Джейн, которая стояла в проходе в черном платье в белый кружочек, и во французской шляпке на боку, а за ее спиной с ноги на ногу переступал Томас, держа в руках две большие коробки.       — Мартина! А я к тебе, — Мэри Джейн лучезарно улыбнулась и прошла внутрь, отодвигая Фила. — Я узнала у твоей мамы, что ты любишь, и даже съездила к Ангелике де Сантис, чтобы она что-то подсказала. И! — она гордо подняла палец к потолку. — Позвонила твоему дедушке, ответила милая женщина, кажется, Дейзи, и ее советы оказались самыми продуктивными. И собрав всё, я приехала тебя развлекать. А Томас Уорд любезно согласился мне помочь.       — Он согласился? — Фил покосился на Томаса. В отличии от Мэри Джейн он вытер ноги о порог, а Фил закрыл за ним дверь.       — Я встретил ее из магазина, когда шел домой, и не мог не помочь, — неловко сказал Томас. Мартина отметила, что это была их первая встреча, где лицо подростка не украшали новые синяки. А из-под выреза на платье Мэри Джейн выглядывали новые засосы и укусы, как и всегда, а большую грудь хотелось сжать.       Фил взглянул на Мартину с немым вопросом, а она расплылась в улыбке и обняла Мэри Джейн, давая разрешения занять их вечер. За день она значительно заскучала, поэтому была не против.       Мэри Джейн принесла две бутылки хорошего портвейна и домашнее лимончелло, какие-то детские настольные игры, в которые Мартина когда-то играла с сестрой, и несколько наборов карт. Фил недолго поговорил с Томасом на кухне, а потом помог сдвинуть кресла и диван в гостинной поближе друг к другу, пока Томас натаскал стаканы, и принес порезанную остывшую пиццу. Мэри Джейн не взяла ни кусочка, поэтому делить на троих оказалось удобнее.       Мэри Джейн касалась ее бедром на диване, Фил сидел в кресле и разглядывал бутылку портвейна, как будто первый раз видел такой напиток, а Томас, сидя по полу, как пес, довольно уплетал маргариту.       — Ты пошла на переговоры, — Мартина нарушила тишину, поворачиваясь на подругу. Мэри Джейн удивленно приподняла брови. — За меня. Чтобы вытащить меня.       — Конечно. Так сказал Дон, — подтвердила она. Фил наклонился и налил всем по бокалу почти до краев, как итальянцы наливают простое вино. — Каждый хотел пойти за тебя, мужчины едва не передрались, я тебе клянусь. Никогда так не боялась за Фила, — Мэри Джейн глянула на него боком. — Саль был готов сломать ему голову, как арбуз, лишь бы поехать самому. Но Дон решил, что лучше человека, чем я, там не будет.       — И ты бы умер такой нелепой смертью за меня? — Мартина хихикнула и взяла бокал.       — У Сальваторе большие руки, а у меня быстрые ноги. И нож в кармане, — отметил Фил. Мэри Джейн звонко рассмеялась, но Мартина заметила, как она прикрывает рукой рот, а в конце чуть похрюкивает. Это показалось таким очаровательным. Томас быстро прожевал и заговорил:       — Я бы тоже подрался за вас, синьора Мартина! Но я тогда был на Род-Айленде и спешил, как мог!       — Да. Томас молодец, сколько ты пал за последние пять дней? Часа полтора? — спросил Фил почти с сочувствием.       — На полчаса больше, чем вы, босс, — равнодушно сказал Томас, запихивая в себя последний кусок. Фил переглянулся с Мартиной, и та кивнула.       — Я постелю тебе в детской, — безапелляционно сказал Фил. Томас покосился на него снизу вверх и кивнул, как будто его мнение спрашивали. — Пока затишье, нужно набраться сил. Скоро что-то будет. И самое страшное, что никто не знает, что…       — Не знает, вот именно, — перебила Мэри Джейн, когда залпом почти опустошила бокал. — Хватит о грустном. Давайте лучше в карты или, не знаю. В «две лжи, одна правда». Кто угадывает, тот пьет!       — Не интересно. Мы с Мартиной знаем друг друга с детства, — Фил же, напротив, с большим подозрением дегустировал портвейн. Мартина выпила немного и улыбнулась, именно эту марку пил дедушка, когда никто не видел. Перед гостями он рассуждал о сортах дорого вина и шампанского, а дома с Дейзи любил рюмку сладкого портвейна перед сном. Мартина тоже привыкла к нему почти также, как к снотворному. — А про вас с Томасом я и так почти всё знаю.       — Больше, чем нам бы хотелось? — подначивала Мэри Джейн.       — Больше, чем мне бы хотелось, — передразнил Фил. Мартина прыснула.       — Можно сыграть, — она с игривым прищуром посмотрела на мужа. — Ты будешь угадывать и быстро напьешься.       — А вот специально буду «ложь» выбирать, — настоял Фил. Томас быстро вытер руки о пустую коробку и отнес ее в мусорку на кухню, где по настоянию хозяина дома помыл тарелки. Мэри Джейн после нескольких глотков алкоголя расслабилась, а Мартина положила голову на ее мягкое плечо.       — Ну что ж, — Томас гордо взял свой бокал, но выпил едва ли столько, что разница стала заметна. — Кто начнет?       — Ну, давайте я, — Мэри Джейн поерзала, и Мартине пришлось убрать голову с плеча. От нее потрясающе пахло сладкой ватой с нотками апельсина. Фил раскинулся в кресле, устало сняв очки. — Первое: я одна в семье. Второе: у меня нет актерского образования. Третье: когда я заканчивала школу, я была беременна.       — Ты не одна в семье, — Мартина могла припомнить с трудом.       — Смотря в чьей, — парировал Фил. Судя по его легкой улыбке, правильный ответ он знал. — В чьей-то семье ты третья. А где-то даже четвертая. В любом случае, я выбираю первый вариант.       — Да пошел ты, — Мэри Джейн демонстративно отвернулась от него на кресле.       — Я выбираю третье. Оно звучит весело, — Мартина приподняла бокал.       — Тогда я второе, — неохотно выбрал Томас.       — У меня две сестры, — начала Мэри Джейн с усмешкой, она положила руку на плечо Мартины. — Первый раз я занялась сексом на своем школьном выпускном. В кабинете учителя истории с учителем географии. Он порвал меня так, что потом все платье было в крови.       — То есть я выиграл? — почти неверяще спросил Томас, игнорируя мерзкие подробности. Фил позволительно кивнул.       — Ты эту историю слышал? — Мартина перевела на него взгляд.       — Она рассказала Сальваторе об этом, а он — мне.       За каких-то двадцать минут Мартина узнала, что Томас сломал первую кость в четыре года, когда упал с дерева, на которое предварительно самостоятельно залез, а не ходил в воскресную школу и не пил водку, что Фил как раз два года занимался на пианино, с десяти до двенадцати, и делал неплохие успехи, и при этом ни разу не списывал на контрольных, а диплом ему помог написать однокурсник, который очень его боялся, хотя Фил даже не просил. Когда очередь дошла до нее, Мартина рассказала, что ненавидит лимонный торт, и соврала, что первым ее воспоминанием была подружка старшего брата, на самом деле это была игра с сестрой, и что она была влюблена в мальчика из школы. Фил выбрал именно этот вариант, а потом очень удивился.       — Я думал… — он нахмурился, будто сам не знал, что думал, но вдруг пришло резкое осознание. Фил подавился воздухом и проморгался, смотря на нее. — Лимонный торт был на моем двенадцатом дне рождении. Поэтому?       Мартина быстро кивнула и немного выпила.       — А что там было? — Томас оба раза угадал, и теперь застенчиво икал. Он покраснел, как рак, и по-дурацки улыбался. Мэри Джейн сидела с краю дивана, закинув ногу на ногу, и водила пальцем по краю бокала.       — Мой отец умер, — отстраненно сказал Фил. — Круг замкнулся. Чем нас порадуешь?       — Ну, — Мэри Джейн хитренько улыбнулась. — Первое: я никогда не занималась сексом со своим полом. Второе: я тоже ненавижу лимонный торт. Третье: у меня в семье никогда не было колготок, поэтому мы с сестрами брили ноги отцовской бритвой, и рисовали углем стрелку сзади.       — Слишком просто. Слишком много подробностей в третьем, — Фил отсалютовал бокалом.       — А я выбираю лимонный торт, — Мартина придвинулась к ней. — Вообще, я думаю, что сладкий крем в первую очередь должен быть «сладким», а лимон этому противоположен.       — Тогда мне остается первое, — Томас икнул и прижал бокал к себе, надеясь в этот раз проиграть.       — Фил угадал, — без интереса сказала Мэри Джейн. — Извини, подруга. Лимонный ганаш вообще мой любимый. Я готовлю его так себе, поэтому беру при любом удобном случае.       — А что отец говорил, когда его бритва стачивалась в три раза быстрее? — Фил слегка наклонился, и Мартина повторила его движение. Сейчас ноги Мэри Джейн были спрятаны под тонким капроном. Она демонстративно поболтала ногами в воздухе, чтобы свет лампы блеснул на ткани.       — Он ни разу не заметил. По крайней мере, не сказал ни разу, — Мэри Джейн немного выпила.       — Получается, ты занималась сексом с женщиной? — вдруг оживился Томас, как свойственно подросткам. Мартина тоже только сейчас это поняла. — Как так получилось? Когда? Как?       — Хлоя. Мы служим вместе в театре, — Мэри Джейн лукаво улыбнулась и немного покраснела. Мартина закусила губу. — Где-то года два назад, когда я только туда пришла. Мы сидели, пили шампанское, и она захотела сделать, как она выразилась, «очаровательную глупость». Я согласилась. Потом узнала, что она ничем не отличается от дядей-режиссеров, любит «молодую кровь» и спала почти со всеми симпатичными девочками в театре.       — Она замужем? — поинтересовался Фил.       — Нет. Но у нее есть сын, ему лет восемь. Очаровательный мальчик, — Мэри Джейн намотала локон на палец. — Ей сейчас получается… тридцать один. Слишком старая для главных ролей, но для матерей героев — самое то.       — И каково это? — Мартина пожирала ее взглядом. Она могла легко представить, какая она, когда раскрасневшаяся, тяжело дышащая, но думала, что такая картина предназначена лишь для мужчин. Особенно для Саля. — Ну то есть… лучше, чем с мужчиной?       — Нет, — Мэри Джейн разочарована покачала головой. — Скользко слишком… И нужно использовать руки, — она перевела взгляд на Фила, а потом на Томаса. — Вам повезло, что у вас между ног не то же самое, что у нас. Без этого заниматься сексом весьма уныло.       — А в каких спектаклях Хлоя играет? — Фил закинул ногу на ногу. Мартина тоже перевела взгляд на пах мужа. Ей доводилось видеть эротические картинки, но полностью обнаженного мужчину Мартина еще не видела. Сначала она подумала, что слава Богу, но уже через секунду почувствовала странный азарт. Хотелось его поцеловать.       Пока Мэри Джейн перечисляла послужной список Хлои, Мартина подвинулась на диване к Филу, он рефлекторно наклонился к ней. Мартина поцеловала его в щеку, а он от неожиданности покраснел. Она выпрямилась, а он вытянул руку, чтобы накрыть ей ее ладонь на подлокотнике дивана.       — Погоди… — Томас перебил Мэри Джейн. — То есть… у вас было не по любви?       — Нет, — она хихикнула. — Секс — это не всегда по любви. Только если повезло.       — А с боссом… в смысле, с синьором де Сантис тебе повезло? — от степени опьянения Томас еле ворочал языком.       — Да, — уверенно ответила Мэри Джейн. Фил не сдержал смешок, и она повторила четче. — Да. Я люблю его.       — К сожалению, — передразнил Фил.       — Да. К большому сожалению, я люблю Сальваторе Антонио де Сантис, — она посмотрела на Мартину. — Ничего личного. Ничего-ничего личного.       — Да куда уж. Мне тоже повезло, — Мартина еще выпила. Фил едва ощутимо сжал ее руку. А Томас сидел в недоумении.       — Нет, ну… Просто… Я думал, что… а ты когда-нибудь любила женщину?       — Нет. Влюблялась — бывало. Но не любила. А что? — Мэри Джейн придвинулась. — Я слышала на свадьбе, что у тебя есть какая-то Бернадетт.       — Она… А у Бернадетт есть брат, — вдруг произнес Томас и осушил бокал до дна. Он с оленьими глазками уставился на Фила. — Что мне делать?       — О чем ты? — Фил убрал пальцы с пальцев Мартины и наклонился, поставив локти на колени. Рефлекторно он поправил очки, как будто исполнял роль консильери, а не просто пил с друзьями.       — Брат Бернадетт, его зовут Колин, он мой друг… — Томас запинался и краснел. Мэри Джейн налила ему еще, и тот снова выпил, наполняясь храбростью. — И он хочет, чтобы я женился на Бернадетт… ну, когда мы оба вырастим.       — А ты не хочешь? — уточнил Фил слишком серьезным тоном для такой ситуации.       — Хочу! — выкрикнул Томас. — Но не потому, что мне так нравится Бернадетт. А потому что мне нравится Колин… Только не бей! — он закрыл голову руками. Фил медленно встал.       — Пойдем покурим. А потом ляжешь спать, — почти мертвым голосом сказал Фил.       — Не смей его бить, — Мэри Джейн тоже вскочила.       — Покурим, — по слогам произнес Фил. Он достал портсигар, показывая, и Мартина забрала, чтобы вытащить две сигареты. Фил подал руку Томасу, и тот пугливо встал.       — Мы пока уберем всё, — Мартина обменялась с мужем кивками, и протянула Мэри Джейн сигарету.       Они отнесли на кухню грязные бокалы, а пустые бутылки ровно поместились в мусорку. Мэри Джейн не курила, просто убрала сигарету за ухо, как карандаш, а Мартина очень старалась не стряхивать пепел на пол, как раньше можно было делать. Не хотелось, чтобы Филу было труднее мыть пол.       — Я рада, что ты в порядке, — наконец-то произнесла Мэри Джейн. Мартина включила воду и налила немного в бокалы, чтобы разводы портвейна отстали от стекла. — Напился подросток… Мне теперь неловко. Это ж такой секрет.       — Филу он нравится, — произнесла Мартина то, что думал. — И мне тоже. Вреда Фил ему не причинит. А так даже лучше, протрезвеет утром и вместе на работу поедут. Ты, может, тоже домой?       — Я обещала к Салю зайти, — Мэри Джейн выдохнула. — Ваши родители забрали Вивиан и Люсиано к себе, чтобы супруги могли побыть наедине, но Элисса каждый вечер принимает столько кокаина, чтобы уснуть мертвым сном. И это несмотря на то, что она… — Мэри Джейн округлила живот рукой. Мартина чуть не упала.       — Она беременна?! — выпалила слишком громко.       — Молимся, — Мэри Джейн подняла руку к потолку, а потом перекрестилась.       — А как же… наркотики и…       — Плохо, — она вздохнула. — Очень плохо. И спит она, как убитая. Я утром и вечером пульс у нее проверяю, а потом ее рвет, как в последний раз… И поскольку детские комнаты свободы, Саль там меня… Ну, ты понимаешь…       — Это как-то… плохо, — Мартина не знала, что сказать. Она посмотрела на подругу, как будто та знала. — И плохо закончится. Для всех.       — С Филом утром посоветуйся, хорошо. А мне, наверное, уже пора, — Мэри Джейн глянула на часы и выдохнула. Мартина растерянно обняла ее на последок.

***

      — Никогда не думал, что стану отцом проблемного подростка так рано, — Фил зашел в спальню в пижаме и с мокрой головой после душа. Мартина слышала краем уха, как они разговаривали, как курили в детской, пока сама не сходила в душ, а потом из той части коридора была только тишина.       — Ты сидел с ним, пока он не заснул? — она полулежала на кровати, подложив подушку под спину. Фил снял очки, оставил их на тумбочке и сел рядом. На носу появился шрам от перелома, Мартина очень захотела провести по нему пальцем.       — Да. Он и плакал еще, — Фил закатил глаза. — Дурачок, было б из-за чего.       — Ты не считаешь, что это плохо? — удивилась Мартина. Сколько она себя помнила, что в самых худших районах Филадельфии, что в самых дорогих районах Принстона, за это могли избить до такого состояния, что мать родная не узнает.       — Ну, — Фил повернул на нее голову. Мартине его шрам казался таким очаровательным. Как будто длинный тонкий пластырь. — Не знаю. В мире столько плохого, что это… Ну, женщину в задницу, что мужчину, и то, и то отвратительно. Но если кому-то нравится и делает его жизнь приятнее, то ладно.       — А ты, оказывается, либерал-демократ, — Мартина хмыкнула. — Голосовал за Элая Стивенсона, признавайся?       — Да какая разница? — Фил нахмурился. — Ерунда это всё. Кто кого любит, кто кого ебет… Я хочу, чтобы Томас был жив и счастлив. Первое обязательное, второе — опционально. Так что… Пить ему больше нельзя.       — И как ты проконтролируешь подростка? — Мартина придвинулась ближе и положила голову на теплое плечо. Фил немного съехал по кровати, чтоб ей было удобнее.       — Не знаю, — выдохнул тот. — Я же сказал: не думал, что буду отцом мальчика-подростка в двадцать шесть. Врагу бы не пожелал.       — А ты… ладно. Давай спать, — Мартина отстранилась.       — Ты договаривай. Что? — он взял ее за руку и навис сверху, смотря в глаза не с хитрым прищуром, а словно слепой. Шрамик попал в складки на носу и исчез, Мартина разгладила кожу кончиками пальцев. — Нет, я никогда не влюблялся и тем более не занимался сексом с мужчиной. Как и с женщиной в то отверстие, которое Бог для этого не задумал.       — И даже в рот? — Мартина положила пальцы на его челюсть и провела большими пальцами по губам.       — Нет, — он быстро наклонился и по-юношески поцеловал ее в губы, быстро и невинно. — Если бы Бог не хотел, чтобы мужской член не брали в рот, он бы не сделал тыльную сторону щеки на ощупь такой же, как женское лоно.       — Да? — Мартина удивленно провела языком по щеке. — Внутри также?       — Абсолютно. Только зубов нет, — Фил откинулся и лег рядом. — Давай, я гашу свет. И так засиделись, мне утром рано вставать… И еще этого героя-любовника на ноги ставить.       — Если он достаточно взрослый, чтобы быть капо, то и достаточно взрослый, чтобы сам проснуться, — Мартина придвинулась ближе. Без него становилось холодно, а сердце ныло. Она вдруг поняла, и тут же выпалила. — Я не хочу больше ни одной ночи провести без тебя.       — Мартина, — с невообразимой нежностью произнес Фил. Она не знала, что он способен на такой тон. И что ее имя такое мелодичное и аккуратное.       Она повернулась и впилась в чужие губы. Портвейн и сигареты они делили на двоих, как полагает мужу и жене. И проблемы вместе с этим. Но когда Мартина видела лицо Фила, его строгие глаза в очках, его смелые губы, то понимала, что любые проблемы они смогут пережить.       — Мартина, — произнес снова, но уже отстраняя ее рукой за плечо. Мартина напоследок оставила поцелуй на щеке. — Хватит. Договор…       — К черту договор, — выпалила она. — Я хочу целовать тебя еще и еще. А ты?       — Если ты продолжишь, то… — он потянулся к очкам на тумбочке. Тон стал серьезнее, лицо снова окунулось в броню.       — То что? — Мартина села, сложив ноги под себя. — Что?       — Случится так, что мы займемся сексом. Ты к этому готова? Ты этого хочешь? — уточнил он с праведностью священника. По коже прошлись мурашки, как от ледяного душа. На секунду кожа, где ее касался Клаудио, загорелась. Но стоило Филу прикоснуться костяшками к щеке, как воспоминания растворились, как сахар в кофе.       — Когда я была там… Я чувствовала, что я уязвима. Из-за этой дурацкой пленки между ног тоже. Меньше всего на свете я хотела бы, чтобы кто-то из этих зверей стал моим первым, — Мартина поцеловала его пальцы и снова склонилась. — Я хочу, чтобы это был только ты. Пожалуйста. И если это случиться сегодня, то я готова.       — Если бы ты знала, как я люблю тебя, — он вдруг улыбнулся. Так искренне и осторожно, с хрупкой надеждой, что Мартина ощутила, как намокли глаза.       — Я тебя тоже, — прошептала она. Маленькая слезинка скатилась из глаз и упала на его лицо.       Мартина целовала его столько раз, сколько ей хотелось. Казалось, что воздуха уже не хватает, и какое упущение, что у людей всего лишь две руки, потому что трогать его хотелось всё время. Фил явно был опытнее, поэтому когда его язык оказывался в ее рту хотя бы на мгновение, глаза невероятно закатывались, а между ног прилипла ночнушка.       — Погоди… погоди, — когда она расстегнула половину его ночной рубашки, Фил накрыл ее руки своими. — Презервативы. Нужно взять.       — Бери, — Мартина отстранилась, ожидая, что он обернется и найдет их где-то под матрасом или в тумбочке, но Фил поправил очки и встал. Только сейчас она заметила, насколько растрепала его вечно аккуратные волосы. — Ты куда?       — Они в кабинете, — признался почти неловко.       — Почему? — вырвалось рефлекторно, но потом Мартина добавила. — Ну, хотя логично. Там ты чаще кого-то сношаешь.       Фил громко рассмеялся, но потом напомнил, что не хотелось бы разбудить Томаса, и вышел. За те две минуты, что его не было, Мартина ощутила дикий холод, тоску потерянной собаки, и вдруг жар, когда послышались шаги обратно. Она не сдержалась и стянула ночнушку через голову, и принялась аккуратно складывать, хотя пальцы не слушались.       — А куда это ты собралась в таком виде? — Фил встал со спины и кокетливо поцеловал в кончик ушной раковины. Он бросил на кровать длинную полоску из скрепленных фольгированных квадратиков.       — Кто-то себя переоценивает, — предложила она. Фил заметил, как она осторожно складывает, взял их ее рук, и бросил на пол.       — Потом постираю, — он развернул Мартину к себе лицом, коротко чмокнул в губы и с силой толкнул на кровать. Она с радостью упала на скрипучую кровать, и взяла в левую руку своеобразную гирлянду. Фил продолжил. — А что два раза ходить? Я всё принес.       — Это на два раза? — Мартина удивленно подняла гирлянду и посмотрела на просвет, но фольга была достаточно плотной, чтобы увидеть презерватив. Она видела только упаковки, которые иногда выпадали из карманов братьев или валялись там, где отец проводил переговоры, и какой-то детский азарт требовал посмотреть поскорей.       — На три, — задумчиво произнес Фил и залез на кровать, смачно целуя в подбородок. Мартина рассмеялась и закинул руки ему на шею, бросая презервативы рядом с собой. Фил быстро поцеловал ее, а потом поправил очки и уточнил. — Хочу тебя видеть. Ты же не против?       — Нет. Только я тоже хочу тебя видеть, — Мартина выгнулась, чтобы прошептать на ухо. — Собственность семьи де Сантис.       — Если бы я знал, что она тебя заводит, то никогда бы не застегивал рубашку, — он усмехнулся, и расстегнул верхние пуговицы, а потом просто стянул через голову.       Вечно педантичный и чересчур аккуратный Филипп Маркони валял ее по кровати, разбрасывал одежду и целовал так влажно, что казалось, хотел полностью покрыть Мартину своей слюной, а она не могла не отвечать ему таким же энтузиазмом. Глубоко в груди зародился странный звук, и Мартина даже не догадывалась, что способна такое издавать. Жалкий и тусклый стон вырвался изо рта, когда губы Фила коснулись точки, где шея переходит в плечи.       — Еще, — вдруг с ярой одержимостью произнес он. Мартина с радостью простонала еще раз. Мама говорила, что громкие только дешевые шлюхи, а Ангелика добавляла, что для любимого мужчины хочется быть такой. Теперь Мартина понимала сестру, как никогда.       Если бы она знала, как это на самом деле — быть физической, живой и любимой. Она уже видела его без рубашки, но теперь всё было по-другому, острее и горячее.       Мышцы красиво ходили под кожей, словно Фил сошел с картины итальянских художников позднего Возрождения. Он не был атлетом, как ее братья, не был широкоплечим, как шкаф в прихожей, но уточненная мужественность нравилась Мартине до визга. В нем хотелось копаться, как в анатомическом театре. Его хотелось укусить.       Мартина провела кончиками пальцев по татуировке и немного надавила, где краска входила в кожу особенно глубоко. Фил отнял ее руку от своей груди и поцеловал костяшки.       — Надо же. Не стирается, — она хмыкнула.       Между ног оказалось так мокро в один момент, что когда Фил опустил пальцы по бедру, Мартина ощутила, что она липкая. Он поднял на ее почти изумленный взгляд.       — Что? — с легкой тревогой спросила она.       — Ты хочешь меня? Меня? — уточнил Фил с таким недоумением, как будто они уже не валялись маленькую вечность в объятиях друг друга почти нагие. На нем оставались только трусы, и Мартина немного боялась их снимать, хотя чувствовала кожей и видела, как твердый член натянул ткань, а у головки появилось мокрое пятнышко.       — А что? Не очень заметно? — голос потух от сомнений. Мартине вдруг стало так тревожно, что он посчитает ее грязной, отвернется, уйдет, или хуже: останется и будет жесток. Она сомкнула руки за его шеей и коротко поцеловала в губы, вынуждая посмотреть на свое лицо, а не промежность. — Я люблю тебя. И я хочу тебя. Именно тебя и только тебя, Филипп Маркони. Господин консильери, если позволите.       — Для тебя я буду кем-угодно, — он набросился с поцелуями, как влюбленный школьник. Но Мартине показалось сравнение неуместным. Она действительно чувствовалаа себя любимой.       — Ты прекрасен, — произносила она между поцелуями. — Ты красив. Ты умен. Ты внимателен. Ты силен. Ты уверен в себе. Ты щедр. Ты умеешь любить. Ты мудрый человек. Образованный человек. Самый смелый и самый лучший для меня. Ты такой муж, о котором я могла только мечтать. Извини, если я говорю это недостаточно часто.       — Мартина… Мартина, — ему пришлось перебить ее со сбившимся дыханием. — Подай презервативы, пожалуйста.       Мартина подняла руку вверх, потому что каким-то невероятным образом гирлянда оказалась за подушками у самого изголовья. Пока она тянулась, на секунду Фил отстранился, чтобы снять белье и отбросить его куда-то в сторону. Мартин тихо ахнула, и теперь уже она не могла отвести взгляд. Она наклонила голову немного вбок, чтобы рассмотреть.       — А он в меня вообще влезет? — он выглядел большим и внушительным. Мартина невольно сглотнула. Фил оторвал один квадратик от гирлянды. — А тебе не больно? Вены и…       — Всё нормально, — он хихикнул. Квадратик не поддавался, пришлось надкусить его сбоку. — Потрогай, если хочешь. Мне будет приятно. Вверх-вниз, аккуратно.       — Он в меня влезет? — повторила Мартина с опаской. Вопреки ожиданию, от страха она не стала менее возбужденной. Она осторожно сомкнула пальцы сверху и провела вниз, едва-едва сжимая. Плоть в пальцах почти горела и сочилась такой же смазкой, что и у нее, но ощущалась вовсе не нежной, а каменной. — Когда ты показывал на пальцах, мне казалось, это меньше…       — Ничего особенного. Чуть больше шести дюймов. Средний, — его голос дернулся на ноту ниже, когда Мартина коснулась. Второе прикосновение произошло уже смелее, она сжала пальцы и провела большим по головке. — Еще раз…       — Вот как… А по-моему, хороший. Аккуратный, — Мартина забрала из его рук презерватив. Тонкий носок из латекса казался тонким, но немного похожим на пакет. — А это обязательно?       — Да… Можно не обсуждать мой член? Я же ни слова о твоей груди не сказал, — Фил краснел и запинался, таким растрепанным и одновременно довольным Мартина его не видела. И отдала бы многое, чтобы видеть почаще. — Хотя она-то красивая, упругая… А я что? В отличии от многих, я знаю, как его мыть, но это же не подвиг. Да и обрезанный я, что сильно облегчает гигиену… Мартина, черт… Давай сюда быстрее.       Фил выхватил презерватив и шлепнул ее по ладони, заставляя отпустить орган. В одно движение он раскатал презерватив, а она задумчиво смотрела. Она забралась повыше на подушки и раздвинула ноги.       — В тебе мало минусов. И нетерпеливость — один из них, — она обняла его за шею и глубоко поцеловала. Он нежно погладил ее бедра, устраиваясь между ними. Пальцами правой руки он скользнул вниз. Мартина долго простонала, когда он вошел одним пальцем.       — Ты меня плохо знаешь, — он поцеловал ее в щеку. — Сейчас будет немного больно. Я медленно, хорошо? Не бойся только. Хочешь, можешь укусить меня, чтоб так больно не было?       — Очень хочу, — от души сказала Мартина и поцеловала его в шею, зарывая пальцы в промокшие от пота волосы. — И мне кажется, я очень хорошо тебя знаю. Всю жизнь знаю. И впереди еще в шесть раз больше, чтобы узнать.       — Я не хочу жить сто пятьдесят… сто пятьдесят шесть лет, — он удивительно быстро умножил свой возраст в такой момент. — Хотя с тобой, может и захочу.       — Куда ты денешься, муж.       Было больно. Достаточно больно, чтобы Мартина в отместку до крови прикусила кожу на его плече, а из глаз брызнули слезы. Но довольно быстро это чувство прошло, и приятная слабость заполнила тело.       Мартина даже не заметила, как наступило утро.