Глава 11. Без пары
8 октября 2025 г., 09:00
Мартина расцепила сонные глаза, смотря на яркие огни на улице. Фил стоял около окна и внимательно наблюдал, лишь едва приоткрывая штору. В темноте его силуэт казался пугающей статуей. Она видела, как напряжена каждая мышца его лица.
— Что там? — она привстала на локтях.
— Скорая. Дона увозят, — Фил сглотнул и резко отстранился, как будто выходя из транса. Мартина вскочила на ноги. Эту ночь она провела в ночнушке, потому что после разговора с Элиссой не хотелось прикасаться даже к себе, ни то что к кому-то еще. Даже простреленное плечо Саля и умирающий Райан были вторым самым ужасным, что она увидела за этот безумно длинный день: Элисса, как щенок с отравлением, заблевала весь дом. Она ходила голышом, и рвота стекала из уголков губ. Мартина смогла затащить ее в душ, но она заснула прямо там, а в процессе что-то бормотала и вырывала себе волосы.
Она кинула в ванную подушку и одеяло, чтобы она не замерзла и ушла. Мэри Джейн дома не оказалось, у нее была вечерная репетиция, поэтому она попросила ее пасынка передать, чтобы та зашла к ней, когда вернется. Вдвоем они что-нибудь бы смогли сделать, но Мэри Джейн так и не появилась.
— Что? — Мартина выглянула в окно рядом с ним и прищурилась от яркого света мигалок.
— Одевайся. Нужно ехать за ним, — Фил впервые не стал застилать кровать. Мартина села на край, посмотрела на часы, которые показывали два часа ночи. — Второй раз в больницу, ну, хотя бы в этот раз никто стрелять не будет. Надеюсь.
— Фил, — она сглотнула. Фил быстрым шагом ходил по комнате, надевая штаны и рубашку, и постоянно смотрел на часы. — С тобой-то всё в порядке?
— Ничего, — он остановился, чтобы взглянуть на нее. Вдруг что-то изменилось, Фил замер всем телом и опустил руки, так и не застегнув рубашку полностью. — Просто волнуюсь.
— Ты рассказал папе, что случилось? — она дотянулась до его очков на тумбочке и встала, помогая их надеть. Лицо Фила моментально изменилось, он расслабился, как будто надел броню. — Ты думаешь, что это из-за этого?
— Я думаю, это потому, что он старый и больной, — Фил взял ее руки в свои. — Ты же знаешь, что я люблю тебя?
— Это к чему сейчас? — сердце забилось быстрее, ладони вспотели. Мартина провела большим пальцем по шраму на носу, а потом продемонстрировала обручальное кольцо. Фил свое носил исправно. — Ты в порядке? Это не твоя вина, что папе плохо… Не твоя же?
— Когда я пришел к нему, крестный… Дон де Сантис был в бреду, — он впервые назвал папу по титулу. Его голос изменился, стал холоднее. Мартине хотелось приблизиться к нему и согреть. Она встала на цыпочки и поцеловала в уголок глаз. Фил отстранился. — Одевайся. По дороге расскажу.
— Говори сейчас, пока успокоительное в доступе, — Мартина хмыкнула и подошла к шкафу. Пока ее не было, Фил заботливо постирал все ее платья и рубашки, отгладил и заботливо развесил по цвету, а внизу лежали ровные пары колготок и туфли, начищенные и без сколов. Мартина сама никогда не относилась к вещам с такой тщательностью, но душу грела его забота. Она сняла черное платье, которое когда-то надевала на похороны бабушки, и вытащила такие же колготки.
— Когда Дон был в бреду, он сказал кое-что… Про моего отца. Я знаю, что мы очень похожи, и он стал нас часто путать, но… — Фил достал запонки из шкафа, Мартина заметила, что он тоже надел черную рубашку, единственную в его гардеробе. Руки у него немного тряслись, поэтому Мартина достала из кармана платья сигарету и протянула ему. Фил отмахнулся. — Но в этот раз по-другому. Он решил, что я, как ангел смерти, пришел за ним. Ну, не я. Филипп Маркони-старший. И он… он сказал, что моего отца убили с его разрешения. Что он желал ему смерти.
— Разве такое может быть? — Мартина остановилась, когда засунула в капрон только одну ногу. — Папа всегда так по-доброму говорил про твоего… Только хорошее рассказывал.
— Он рассказал, что мой отец был против торговли людьми, а семья Джорджино сделала хорошее предложение в этом бизнесе. И твой отец решил получить не просто долю, а весь бизнес, используя месть за лучшего друга, как повод, чтобы их уничтожить, — Фил покачал головой и застегнул запонку на правой руке. — Как консильери, не могу не отметить, насколько это хорошая идея. Но…
— Это… похоже на отца, — Мартина выдохнула и опустила ногу. Но потом тревожнее спросила. — И что ты сделал?
— Скинул его обезболивающие под кровать и ушел, — Фил достал галстук, который почти не носил, такой же черный, и резко затянул на шее, как удавку. Мартина дернулась, но когда он ослабил узел, встала и подошла, чтобы помочь. — Когда он сказал это, мне захотелось его убить. Задушить. Но… Бог наказал его сам.
— «Если долго сидеть на берегу реки, то можно увидеть, как по ней плывет труп твоего врага», — Мартина накрыла его руки своими, ощущая, как каждая мышца в теле Фила напряжена, и сама закончила повязывать галстук.
— В китайские рестораны больше не ходим, — Фил хмыкнул. Мартина недовольно нахмурилась и закатила глаза. — Я не убил его, потому что он твой отец. Потому что ты его любишь. То, что он воспитал меня… Это не имеет никакого значения, после того, что он сделал с моим отцом. Стоило и мне голову отрезать. Это же… Будь я его консильери, я бы советовал убить щенка Маркони, пока был подростком.
— Ты был беззащитен, — Мартина отстранилась и сама закурила. Она втиснулась в черные туфли и последовала за ним.
— А сейчас нет. И глупо было думать, что его разум не подведет, или что я не узнаю из других источников, — Фил сжал ее руку почти до боли, желваки играли на лице. Мартину напугало, что он злился не на ее отца, а на его глупость. Как консильери злится на то, что Дон принял важное решение без него. — Всегда, абсолютно всегда нужно продумывать: «а что, если будут мстит?». Нет порыва более благородного и более итальянского, чем месть. Если я обращусь к другим семьям, то меня поддержат. Они отрежут голову ему медленно и с наслаждением, каким он смаковал смерть моего отца. И преподнесут мне в подарок. Только повод дай…
— Но ты же не… — не успела договорить Мартина, как хлопнула дверь за ними.
— Нет, — Фил хмыкнул и забрал у нее сигарету, стряхивая пепел на улицу. — Нет. Если бы я попросил мести, то остался бы должен другой семье. Если бы свершил ее сам… ты бы меня простила?
— Не думаю, — честно ответила Мартина, садясь в машину. Скорая умчалась, в окнах ближайших домов горел свет, и фигуры мелькали в окнах. Еще до рассвета все узнают, что Дон де Сантис в критическом положении. Она попросила у Фила жестом сигарету, он медленно сел за руль, выкинул окурок и дал ей портсигар.
— И я не думаю, — он поправил очки и завел машину. Мартина открыла окно и закурила. Сигарета притупляла чувство голода, а привычный ритуал дыма в легких успокаивал. — И я б не имел права на эту месть после того, что он заменил мне отца. Что это сделало с моей матерью, никого не волнует. Да и… Кому бы досталось всё это? Бордели, рэкет, неприкаянные разбойники на дорогах. Сальваторе сейчас за решеткой, а Энзо — никогда из нее не выйдет. Я уж позабочусь.
— А ты? — переспросила Мартина. Кадык Фила дернулся в свете фонарей. — Ты женился на мне, чтобы быть ближе к Дону де Сантис. Не для того ли, чтоб стать Доном Маркони?
— Тогда я думал, что мне нечего терять, — Фил повернул на нее голову и накрыл ее бедро рукой. Мартина положила свою сверху и нежно погладила выступающие косточки. — Я был совсем один, за мной стояли мои люди, как Томас, но…
— Я поняла. Я тоже тебя люблю, — признаваться было так легко. Теперь хотелось постоянно это произносить. — Ты готов ради меня отказаться от своей цели?
— Ты… не должна быть здесь, Мартина, — он смотрел на дорогу, но руку держал на ней. Мартина чувствовала под крепкими пальцами чужой пульс, который срывался в один ритм с собственным сердцем. — Ты должна жить в Принстоне, читать умные книжки, ходить на званые вечера, носиться с плакатами «дайте женщинам образование» или чем вы там в свободное время занимаетесь? Ты не должна быть образцовой итальянской женой с кучей детишек, не должна вылизывать дом языком…
— Да. У тебя это лучше получается, — не сдержалась, и перебила. Губы Фила тронула улыбка.
— Не перебивай, — попросил он. — И тем более, ты не должна быть живым залогом. Когда… Когда тебя забрали у меня, я понял, что такое страх. Я не хочу больше испытывать его ни на секунду, и не желаю, чтобы ты подвергалась такому. Ты должна быть так далеко от Семьи и клана, как можешь. А быть женой Дона на полставки не получится.
— А ты? — она провела по его руке и задумалась. Перед глазами встали картинки-воспоминания из Принстона, где Фил почти все время проводил за бумагами и звонками, а она уходила рано утром и возвращалась лишь поздно вечером. Она не могла представить его в профессорском кресле, с толстыми круглыми очками, ранней сединой и проплешиной на затылке, с пузом от пончиков, в мягком кресле. Как и не могла представить себя рядом, как Дейзи: в платье в горошек, с большими наглыми глазами и умно кивающей. — Ты мог бы отказаться от всего этого ради меня? Не лги мне, Маркони.
— Fiore, — он хмыкнул. По спине прошлись мурашки, как он называл ее в первую встречу. — Думаю, что смог бы. На время. В мире столько неизведанных уголков: Латинская Америка, в школе у меня был испанский, или родная Сицилия, или острова на Карибах, где можно жить на чемодан налички, как король.
— Фил, — она нахмурилась. — Я серьезно.
— Извини, — бросил он. Мартина выкинула окурок в окно. — Мне быстро бы стало скучно. Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы просто работать по профессии, я бы мог содержать небольшую семью, но дело ведь не в деньгах.
— А в чем? Во власти?
— Именно, — он убрал руку и взглянул на нее. — Когда в твоих руках чужие судьбы, жизни… К этому слишком быстро привыкаешь.
— Даже если это стоит стольких нервов? — Мартина осторожно коснулась его ворота и поправила рубашку. Она уже знала, что он ответит. Фил хотел взять ее за лицо, но Мартина перехватила руку и поцеловала костяшки. — Я знаю. Для тебя стоит. Значит, и для меня.
— Ты останешься со мной, когда это всё закончиться? — почти шокировано произнес он. Фил едва не затормозил посреди пустой дороги, а впереди уже виднелось яркое здание больницы. Он нахмурился и посмотрел на нее. Мартина снова поцеловала его руку. — И тебе не страшно?
— Конечно, страшно. Но ты же обещал, что этого больше не повториться. А кто я такая, чтобы не верить слову Дона Маркони?
***
Мама сидела в приемной реанимации, сжимая белыми пальцами сумку. Мартина знала, что там она носила только зонтик и набор платков, потому что кошелек и документы отец не доверял ей никогда, да и дорогую сумку тоже, эта была ровесницей Энзо и выглядела соответственно. Фил ушел узнать, как продвигаются дела, а Мартина села рядом с матерью. Губы у нее дрожали, глаза смотрели в пустоту. — Всё будет хорошо, — Мартина наклонилась, положив голову к ней на плечо. — Не будет, — произнесла мама на выдохе, не поворачивая головы. — Тони умрет. И я вместе с ним. И после себя мы оставим лишь выжженное поле. Какой позор, Господи… — Ну что ты такое говоришь? — признавать, что она права, было как-то неловко. — У вас всё еще есть я. И Фил. Папа сам говорил, что у древних римлян узы крови не были так важны, как-то, кого ты сам назвал сыном. Римский престол никогда не передавался от отца к сыну. — Мы не римляне. Мы сицилийцы, — мама погладила ее по волосам. — Мы варвары… и родили варваров. Оба сына… мои мальчики… Какой позор. Мартина решила не продолжать разговор. Мама гладила ее ледяными пальцами по волосам, даже не заметив, как от нее несет сигаретами. Мартина вспоминала, как лет в двенадцать-тринадцать постоянно ссорилась с ней и однажды назвала жалкой. В общем-то, она была права. У мамы не было ничего, чем она владела бы, или на что бы имела влияние. Отец никогда не позволял. А в сыновьях она взрастила не благодарность, а долг. Но она всё-таки осмелилась спросить. — А ты помнишь, как умер отец Фила? — Конечно, помню. Как думаешь, кто потом ковер оттирал от крови? — она впервые посмотрела на Мартину. Она показала ей свои руки. — Вот видишь эту мозоль? Она появилась тогда, и с тех пор не проходила. Крови было столько, что ковер не впитал всё, и на полу остались следы. Не знаю, как Энзо и Фил потом жили в этой комнате. — Это было в их комнате?! — Мартина не сдержала тон. На нее голос проснулась медсестра на посту, и тут же снова опустила голову. — Да. Он курил в нашей комнате, а его затащили в соседнюю, — мама сурово посмотрела. — Чего ты решила спросить? Ты и Фил в совершенно разных ситуациях. Он не может тебе ничем помочь. Мужчины в целом не способны нам помочь в делах душевных мук. Особенно такие, как Фил и твой отец. Души у них нет. — Мам, — Мартина выдохнула. — Души нет и у меня. — Значит, тебе повезло, — она поднесла палец к глазам, протирая от слез, готовых вот-вот вырваться. — А мне… Мартина, как я буду без него жить? — Мы о тебе позаботимся, — она обняла мать, хоть та и сопротивлялась. — Ты же всегда хотела поехать жить к морю? — Только попробуйте меня в тот же дурдом сдать, где его мать кукует, — безапелляционно строго произнесла мама. Мартина не сдержала смешка. — Я серьезно. Я не сумасшедшая, чтобы… — Мы тебя не бросим, — повторила она. — Сейчас Саль выйдет под залог. Думаешь, он тебя бросит? — Куда уж там. Кто иначе будет с его детьми сидеть? — мама отвела взгляд. — Всё, не отвлекай меня. Я помолиться хочу. Мартина встала, заметив, как в конце коридора появилась темная фигура ее мужа. Она обернулась на маму, которая должна была побежать на него, но она многострадально нахмурилась, зажмурилась и перебирала ручку от сумки, как четки. Фил ускорил шаг, как увидел ее, и Мартина почти побежала к нему. — Ну что? — трепетным шепотом произнесла она. — Его накачали наркотиками и стабилизировали, — также тихо произнес Фил. — Говорят, жить будет, отключился от болевого шока. Жить, конечно, недолго, метастазы, как сказала врач, размером в ладонь по всему телу, и в крови циркулируют тоже. — Ему сейчас очень больно? — Мартина закусила губу. Она знала, что Фил уточнил. Он кивнул. — Сказали, что за ночь он должен прийти в себя, и следующим вечером можно его забрать. Мертвецов они не выхаживают, — он хмыкнул. — Надо отвести твою мать домой, и лечь спать. Утром займусь тем, чтобы Сальваторе вышел. — До этого момента всё на тебе, — Мартина взяла его за руку. — Курить хочешь? — В машине, — он осторожно направился к ее матери. Мартина остановилась в двух шагах. Фил объяснял ей очень аккуратно, даже использовал термины медицинские, чтобы звучать убедительнее, но мама отказывалась сдвигаться с места. Ее не убедил тот факт, что дома двое маленьких детей, что ее всё равно не пустят в реанимацию. Несколько раз она переводила взгляд на Мартину, будто та должна помочь ей отстоять свое право остаться в холодном коридоре на жестких стульях, но та лишь качала головой. Филу удалось только убедить ее заехать в храм, потому что там молиться точно будет сподручнее, благо у него откуда-то оказался номер пастора небольшого католического собора, до которого было пешком. Домой возвращались уже на рассвете. И вдвоем. — Ты будешь ложиться спать? — спросила Мартина. Она направлялась к родному дому, чтобы проверить детей, а днем предстояло еще зайти к Элиссе, и она искренне надеялась, что та приняла душ, а не отрубилась в нем еще на сутки. — Наверное, нет, — Фил посмотрел на часы. — Через полтора часа ночной караул сменяется на дневной в полицейском участке, поеду забирать твоего брата до суда. Если взятку никто брать не захочет, то будем ждать суда, где назначат залог. — Пойдем. Сделаю тебе кофе, — Мартина покрутила на пальце родительские ключи и кивнула в сторону дома. Фил молча согласился. Этот дом не был таким тихим никогда. Сейчас лучи золотого рассвета падали на старый паркет, на древнюю мебель, на чистую посуду на сушилке, и всё казалось таким безмятежным. Но одновременно до дрожи пугающим. Эти стены не замолкали ни на секунду, по полу всегда кто-то бегал, в воздухе стоял запах вина и еды. А сейчас тишину нарушало лишь методичное постукивание ложки о края кружки. Фил размешивал сахар и курил. Мартина залила кофе молоком и ждала, пока оно немного остынет. — Ты хочешь детей? — первое, что пришло ей в голову. Фил сидел напротив за узким столиком, сняв очки. — Да. А ты? — он наклонил голову на бок. Мартина сняла туфли под столом и закинула ноги к нему на колено, чтобы немного расслабиться. Он погладил ее лодыжки и выпил немного кофе. — А почему ты хочешь детей? — продолжила она. — Хочешь наследника? — Нет. Не хочу наследников. Хочу дочерей, — он понизил голос, как будто говорил о чем-то постыдном. — Просто… Не знаю. Хочу детей. Не сейчас, конечно, не сейчас, но когда-нибудь. Хочу держать сверток на руках, и чтоб малышка смотрела на меня и улыбалась. Хочу носить на руках и покупать смешные платьица. Хочу бегать за их мальчиками с ружьем, — Мартина рассмеялась. — Серьезно. На месте твоего отца, я бы себя пристрелил. И не относительно дел бизнеса, а потому что я посмел на тебя покуситься. — А ты не хочешь стирать пеленки, убирать отрыжку, пытаться одеть, накормить, искупать, вывести на прогулку, делать домашку, ругаться с ними из-за всякой ерунды? — спокойно перечисляла она, делая маленький глоток кофе после каждого глагола. — Это тяжелые времена, но разве хорошее не перевешивает всё плохое? — Фил задумчиво гладил ее большим пальцем по лодыжкам, откинувшись. Очки покоились на столе. — Наверное, ты прав, — она оглядела кухню. — Но не думай, что я буду, как моя мать, бегать и прислуживать, ну уж нет. Заниматься всеми грязными делами одной? Да ни за что. Господин Дон Филипп Маркони, вам придется оторваться от важного собеседования по лоббированию демократов в Конгрессе, чтобы сменить своему сыну пеленки! — торжественно произнесла Мартина, дирижируя ложкой. — Хорошо, — внезапно легко согласился Фил, но через секунду помрачнел. — Ты боишься стать своей матерью, а я боюсь стать моим отцом. Что однажды мои дети увидят мой труп. Не важно, без головы ли или других важных частей тела, с кучей пулевых отверстий ли, запытанного до смерти ли. — А что насчет «умершего от старости?» — она потянулась через стол и положила руку на теплую щеку. — Если ты думаешь, что я позволю тебе умереть раньше меня, то ты сильно ошибаешься, красавчик. Ты мужчина или нет? Мужчины всегда пропускают дам вперед. Не хочу, как моя мать, сидеть в больнице и стонать, что вся жизнь ее рушиться. Это будешь делать ты. — Ну, тут я тебя вперед не пущу, — Фил улыбнулся во все зубы и поцеловал ее в центр ладони. — А вдруг нас ждет ад. Как же ты там без экскурсовода? — Что значит «вдруг»? — они тихо рассмеялись. Мартина перегнулась через стол и поцеловала его, а потом вернулась на место. — Не бойся. Там будет мой отец, он точно не оставит без теплого приема. А если повезет, то еще и братья. Фил продолжил рассеянно улыбаться и допил кофе. На кухню медленно пришла Вивиан, которая оказалась приятно удивлена, что Мартина обещала приготовить ей завтрак, а она может просто пойти спать. До готовки мамы было далеко, но простую кашу с молоком она могла сделать очень неплохо. Вивиан пару раз фыркнула, но Люсиано ел с таким аппетитом, будто мальчика не кормили неделю. Элисса зашла сама около десяти утра с пакетом продуктов и таким виноватым лицом, как нагадившая под дверь собака. Мартина подумала, что она от нее не особо отличалась. — Папа в больнице. Мама с ним, — коротко сообщила Мартина. — Фил уехал по делам. — Дон оттуда выйдет или.? — осторожно предположила Элисса. Она села на стульчик на кухне и откинула голову назад. Ее прежде толстая черная коса превратилась в тонкий хвостик, голос сел на несколько тонов, и она говорила, как с заложенным носом, хотя вздыхала так жадно, словно воздух платный. — Не знаю, — Мартина посмотрела на ее живот. Он стал больше, но совсем немного, как у хорошо поевшего человека. — Ах да. Саль в полицейском участке ночевал, Фил поехал его вызволять. — Да? Что он наделал? — Элисса дернулась и опустила голову, смотря на нее. Мартина поставила грязную посуду от детского завтрака в раковину и включила воду. — Он… Там сложная ситуация. Дела семьи, — она ожидала, что отмазка не сработает, но Элисса понятливо кивнула и больше не задавала вопросов, лишь выглядела слегка удивленной. А Мартина не могла молчать. — Ты должна перестать принимать кокаин, — произнесла так строго, как могла, и даже услышала нотки железного тона матери в себе. Мартина обернулась и сложила руки на груди, а Элисса приподняла бровь. — Ты беременна. Тебе нельзя принимать наркотики. — Я бы и рада, но знаешь… — она уклончиво помотала головой. — Я уже говорила это Дону. И Филу, вроде бы. Бросать сейчас намного опаснее и вреднее, чем принимать по чуть-чуть. — По чуть-чуть?! — Мартина не сдержала вскрик. — Да ты в овоща превращаешься. Не ешь, не пьешь, только орешь, плачешь и блюешь. У тебя скоро появиться ребенок, и самой так придется перестать делать. Или ты думаешь, что сможешь в таком состоянии заботиться о малыше? Кормить грудью, менять пеленки, играть с ним… — Кто бы говорил, — Элисса фыркнула. — Один раз накрыла ублюдкам Саля завтрак, всё, теперь эксперт в материнстве? Грудь еще не выросла меня учить. Вы почти полгода женаты, где пузо? Должно быть побольше моего. — А это не твоего ума дело, — Мартина отвернулась, признавая победу Элиссы. Это дело было не решить словами, нужны действия. Она решила, что поговорит с братом, когда он выйдет, и они вчетвером, с Мэри Джейн и Вивиан уберут весь кокаин из дома. Даже если придется вскрывать полы. — Что? То же муж не трахает? — Элисса встала и обняла ее со спины, как бы прося не злиться. От нее сильно пахло цветочными духами и чем-то кислым, даже немного противным. Но хотя бы от чьих-то объятий стало лучше. Ее голос снова казался звонким и мелодичным. — Никогда не думала, что Фил Маркони — потаскуха, но всегда подозревала, что он псих. — Он не… — Мартина поняла, что в целом-то Элисса права. Она чмокнула ее в затылок и отошла. — Почему ты его подозреваешь? — Он весь такой… как сказать… аккуратный, что ли. В плохом смысле, — Элисса снова села на стул, накручивая локон на палец. — Саль рассказывал, что когда они идут разбираться, он под обычные перчатки надевает эти… как у врачей короче. И всегда весь такой чистенький, даже до того, как ты появилась, и дома у него, как в морге. — А мне нравится. От него не воняет, — добавила Мартина. — Хочешь кофе? — Нет. Я не завтракаю, — Элисса отмахнулась. — А я, знаешь… Я люблю, когда от мужика пахнет потом. В этом что-то такое живое, звериное есть, невероятно притягательное. — Ну, мы разные, — Мартине надоело торчать на кухне, она взяла из холодильника йогурт и направилась в гостинную. Элисса лениво пошла за ней. — А чем обычно дети занимаются днем? Пока лето, школы нет… — Они самостоятельные, — отмахнулась Элисса. Она почти упала в кресло и закрыла глаза. — Понятия не имею. Ви носится с братом где-то до обеда, потом я обычно им готовлю, Ви всё убирает, и в следующий раз приходит с братом на ужин. Взрослая уже, сама всё знает. — Ей восемь, — напомнила Мартина с осуждением. — Ей нужна… — Кто? Мать? — Элисса рассмеялась. — Если бы мать ее хотела, то воспитывала бы ее. Ты думаешь, у твоего брата только двое детей? Мне известно еще про трех. Про остальных — только Господу богу. Но эти двое оказались настолько невыносимы, что родные матери не пожелали их воспитывать. Почему я должна? — Мать Вивиан была дественницей до связи с моим братом, а мама Люсиано умерла в родах, — Мартина привстала, не отрывая взгляд от Элиссы. — Как ты можешь так говорить? — Мартина, — она подтянула ноги к груди и свернулась в калачик в кресле. — Не превращайся в свою мать. Тебе не идет. Я же знаю, — она зевнула. — Что тебе тоже на них наплевать, ты просто ищешь, куда спихнуть. И в восемь лет я была уже взрослая, и эта ничем не хуже. Мартина молча доела йогурт и вернулась на кухню, чтобы помыть ложку. Она вспомнила, почему так хотелось сбежать из дома. Когда он затихал, то становился невыносимым. Терпеть всю семью де Сантис было куда проще, чем каждого из ее представителей по одиночке. От побега ее спас телефонный звонок. Она проскочила в коридор и взяла трубку. — Это Фил, — услышала она знакомый голос на том конце. — Ви, позови тетю Мартину, пожалуйста. — Это тетя Мартина, — она хихикнула. — Ну что там? — Ну, — она услышала, как он улыбается на том конце провода. — План такой: вытащить его до суда не удалось, всё-таки он душил беременную женщину и стрелял в человека, пускай и в черного. Но я смог поставить его дело первым на рассмотрение, суд через полчаса. Назначат залог, и если денег мне не хватит, то поеду домой за наличкой. Хотя вряд ли, у меня с собой сполна. А защищать его буду я, так что… Потом Томас за тобой заедет, и мы встретимся в больнице у Дона, хорошо? — Через сколько? — Мартина тревожно посмотрела на часы. — И с кем мне оставить детей? — Отведи их домой к Джозефу. Там даже не заметят, что на два рта стало больше, — отмахнулся Фил. — Ты к Элиссе ходила? — Она сама пришла. Вроде трезвая. Но сука, — Мартина не стала понижать голос. В ответ она услышала из гостинной только мирное сопение. — И заснула в гостинной. Вид у нее так себе. — Ходить может — уже достижение, — невесело пошутил Фил. — Я звонил в больницу. Мне сказали, что твоего отца стабилизировали, он пришел в сознание, всё хорошо. Еще ночь подержат и отпустят домой. — Ты рад? — уточнила Мартина. — Нет, — и Фил повесил трубку.***
Томас нервно отбивал ритм пальцами на руле. Он водил слишком смело, как любой подросток на машине, за которую не ему отвечать, но как нельзя кстати, половину Филадельфии перегородили, чтобы поменять асфальт в середине дня, поэтому на объездных дорогах скопились длинные очереди из машин. Мартина раньше думала, что было бы неплохо получить права, хотя и семья считала, что это «слишком по-американски», то теперь она была почти согласна с ними. Правда, по другой причине. — Да б… — Томас выглядывал в окно и постоянно сдерживал ругательства от того, что рядом дама. Мартина не открывала окно и курила. — Всё в порядке? — спросила Мартина участливо. — На районе какие-то проблемы? — Не больше, чем обычно, — Томас отмахнулся. — Пекарь с шестой улицы встал в позу, мол, налоги я же плачу, зачем мне вы. Я с ребятами организовал выступление, чтобы он понял, зачем мы ему. Но приходим туда, а вокруг пекарни полицейские круги нарезают. Ну, постояли, посмотрели друг на друга и разошлись. И что мне прикажете делать? Он сейчас другим пример подаст и всё. — Я уверена, что Фил обязательно всё решит, — Мартина слегка улыбнулась. — Или, как минимум, придумает, как решить. — Да. Только предварительно, я почувствую себя идиотом. А босса же лучше не бесить, — Томас выдохнул. — Еще эта пробка дурацкая… И в школе еще! Тоже директор в позу встал, «не выдам я тебе никакие бумажки, надо было хоть иногда ходить» и бла-бла-бла. Мне-то они и даром не нужны, а босс требует, чтоб были. А как я в обход его-то? — Жестоко, — Мартина усмехнулась. Ей самой школа всегда давалась легко, даже повышенная сложность предметов не пугала. В Принстоне всё изменилось, однако там ее хотя бы не мучили бесконечными проверочными работами, только если дедушка хотел проверить на ней материал для экзамена. — А ты не хотел бы… в колледж? Или в профессиональное училище хотя бы? — Да когда мне, — Томас отмахнулся. — Я ж не такой умный, как босс или вы, синьора. Мне нравится кулаками работать и быстрые деньги получать. А если что-то пойдет не так, то я знаю, что босс за меня заступиться. Вашего брата он терпеть не может, но его же долг — вытащить его. — Да, и Саль еще сам виноват, — Мартина отвела взгляд. — А, вы его имели ввиду, — вдруг буркнул Томас, и тут же, чтобы отвлечь ее внимание, выглянул в окно и начал ругаться с таксистом, пытавшемся проехать без очереди. — Томас, давай я пешком дойду? Тут три квартала, — попросила Мартина, мягко похлопав по подголовнику водительского кресла. — Середина дня, со мной ничего не случиться… И я не скажу Филу, что ты не довез меня до двери. — Спасибо, синьора, — просиял Томас, немного краснея. — И постарайся закончить школу. Вдруг, всё-таки пригодится, — Мартина потрепала его по растрепанным волосам и вышла из машины, которая из так грустно стояла в середине улицы. Когда она выбралась через толщу машин, напоминающих толстых рыб в маленьком аквариуме, и добралась до больницы, то практически вся промокла от пота. Солнце ярко светило, ни одного облачка, и для начала осени в Пенсильвании казалось слишком жарко. Тушь в уголках глаз потекла, а платье противно прилипло к спине. В больнице ее окатил холодный воздух из кондиционеров, и Мартина решила, что скоро сама окажется тут. Фил ждал ее, а рядом сидела мама с большим букетом желтых и оранжевых лилий, она поправляла лепестки и широко улыбалась. На ней было одно из платьев, которые она надевала только по большим праздникам: молочно-кремовое с большими рукавами, а накрашенной Мартина видела ее чуть ли не в первый раз в жизни. Для первого раза получилось неплохо. — Ты долго, — пожурила мама вместо приветствия, но широко улыбалась. — Устала? — Фил заметил ее состояние и протянул стопку бумаг, а Мартина стала обмахиваться, как веером. — Томас хорошо довез? — Да, — Мартина не сводила взгляд с букета. У Дейзи был большой сборник с языком цветов, и хоть Мартина не увлекалась этим, та четко говорила, что ни в коем случае нельзя дарить желтые или оранжевые цветы, а особенно лилии. Знающего человека это должно оскорбить. — А по какому поводу? — Твой отец пришел в сознание, — просияла мама. — Ждем, когда нас пустят. Фил для него купил, чтобы в палате стояли, радовали. Красивые, да? — Красивые, — Мартина выдохнула, садясь рядом. Пахли лилии несильно, ненавязчиво, однако пыльца засыпала маме все колени. — Нас скоро пустят, — предупредил Фил. — Я отойду покурить, не теряйте. Мартине хотелось пойти за ним, поцеловать в уставшие губы и спросить, что означают эти цветы, но догадывалась, что ничего хорошего. Когда тело привыкло к новой температуре вокруг, она посмотрела на довольную маму. В ее глазах снова загорелась жизнь, как будто напоминая, что Мона де Сантис вообще-то тоже женщина. И когда-то, очень давно и неправдиво, но была девушкой. — Мам, — Мартина поправила цветок, и желтый лепесток упал ей на ладонь. — Я спросить хотела. — Как дети, кстати? — перебила мать. — По-хорошему, Элисса должна ими заниматься, но как она забеременела, такая сонная стала. Такое бывает, конечно, еще и Тони настаивает, чтобы я не загружала ее, ладно. А когда я была Ангеликой, тоже спать постоянно хотела, но что-то мне свекровь даже ужин ни разу не помогла приготовить. Хотя, может, это и к лучшему. Готовила твоя бабка отвратительно. И продукты выбирать свежие не умела, кошмар. Может дело было в том, что она по-английски почти не говорила, но… — Мама, — перебила Мартина. — Папа причастен к смерти отца Фила? — Что? — она остановила фоновую болтовню и резко посмотрела на дочь. Даже сквозь пудру слишком темного оттенка стало заметно, как мама побелела. Она перешла на итальянский. — Почему ты спросила? — Потому что Фил мой муж и я люблю его, — Мартина могла ответить только это, потому что никакой другой ответ мама не приняла бы. Отец сам вызывал уважение и страх, но любить его нужно было просто «потому что». Еще лет в двенадцать, Мартина поняла, что он легко готов покупать детскую привязанность, зато каждое его появление было праздником. Она знала, что он убивал и своими руками, и чужими. Неизвестно, какими больше. Всё-таки только четверо могли звать его «папочкой», для остальных он был Дон Антонио де Сантис. Но отрубленная голова Маркони-старшего, поданная вместо подарка, была не просто убийством. Была издевательством. Унижением. Она уничтожила того, кого Мартина любила, и это было не про старого консильери, а про его сына, который унаследовал и имя, и фамилию, и место в «семейной» иерархии. Фил этого не заслужил. — Так что? — спросила Мартина снова на затянувшеюся паузу. — Если папа… то я должна это знать. — Зачем тебе это знать? — вдруг мать почти рявкнула. Мартина от неожиданности чуть не упала со скамейки. — Зачем? Ты всегда была такая, любопытная мелкая зараза, нос свой суешь, куда не попадя. Знала я, знала, что не надо было тебя к моему отцу и этой прошмандовке отпускать… Вот зачем тебе это нужно, Мартина? Сердце мое помучить?! В могилу меня свести хочешь, да?! — Я знать хочу! — она вскочила на ноги. — Я имею право знать! — Право? Никаких прав ты не имеешь. Запомни раз и навсегда, — мать ласково отложила букет в сторону и схватила дочь за волосы, дернув на себя. Мартина даже не заметила, как они отрасли. — Ты женщина. В семье у тебя нет никаких прав. Твой голос всегда последний, твое мнение никогда не имеет значения. — Я поняла! — выкрикнула Мартина, чтобы мать отпустила, и отшатнулась от нее. Она понизила голос, чтобы привлекать поменьше внимания. — Я поняла. Ты знала. Ты всё знала и пыталась переубедить отца. Ты не хотела, чтобы он… — Заткнись! — мать подняла руку, замахиваясь, но остановилась под взгляды окружающих. Она снова села рядом с цветами. — Заткнись. Ты ничего не знаешь о делах своего отца. И ты ничего не знаешь о том, каково жить с таким мужчиной, — она подняла глаза на Мартину, и та вздрогнула от силы чужих эмоций, которые прочитала безоговорочно. Это была зависть. Мать перешла на английский. — Тебе с мужем повезло. Занимайся им. А к моему не лезь. — Что значит «не лезь», мам? — Мартина сглотнула и отошла на конец коридора. Вопрос остался без ответа. Медработники смотрели с непонимающим удивлением, но никто не вмешивался в конфликт двух итальянок. Фил вернулся, окутанный запахом сигарет, и Мартина поспешила его обнять. Тот лишь удивленно поправил очки, и она спросила шепотом: — Что означают желтые и оранжевые лилии? — Ничего хорошего, — Фил обнял ее со спины и поцеловал в висок. — Вы успели поссориться? — Такова роль жен Донов. Будущих и бывших. Нам суждено постоянно ссориться, — Марина хитро улыбнулась. — Доктор скоро нас пустит? Курить хочу страшно. Рядом с Томасом не могла, как-то неловко было. И так жарко, пока в пробке стояли… — Тебе жарко? — Фил удивленно расставил руки в стороны, выпуская Мартину из объятий, но она сделал шаг назад, ударяясь спиной о его грудь. — От тебя? Да ты холодный, — соврала Мартина. Доктор, тот же, что был в палатке Ангелики и едва не стал очередной жертвой гнева Саля, выглянул из коридора, и кажется, тоже узнал их. Он тяжело вздохнул и поправил круглые очки. Мартина тоже узнала его, и взяла мужа за руку. Сразу вспомнилось, как они убегали от свидетеля Иеговы в Принстоне. Когда всё было хорошо и просто. — Можете идти, — он уставился, увидев цветы. — Второй этаж, третья палата. Персональная, как вы и просили. — А цветы можно? — мама собрала растрепанный букет и живо направилась к двери. Она вытерла уголки глаз, которые заслезились во время ссоры, и губы продолжали улыбаться, хоть и дрожали. Мартина заметила, как мать пялиться на них краем глаза, и каждый раз вздрагивает, когда смотрит на Фила. Она не могла не слышать, что Мартина сказала про Донов. — Конечно, — врач придержал для нее дверь, но когда подошел Фил, как бы «случайно» отпустил ее. — У вас нет других докторов в больнице? — с грубым сарказмом спросил Фил, открывая дверь для Мартины. Она замерла, ожидая ответа доктора. — А в Филадельфии нет других итальянцев? Почему мне попадаетесь вы? — он только фыркнул. — А где ваш брат? — Там, где ему положено быть, — коротко ответил Фил и утащил Мартину за собой наверх. Мама убежала вперед, но шлейф от духов и лилий показывал дорогу. — Ты уверен, что… — Мартина даже не знала, что хотела спросить, просто сильнее сжала руку Фила. — Как консильери, я должен быть рядом с Крестным отцом до его последнего вздоха. Даже если он не оказал такое же уважение моему родному отцу. Мартина уже приготовилась к тому, что увидит разлагающийся труп, и готовилась плакать, но папа весело улыбался и полу сидел на кровати, и любовался принесенным букетом. В отличии от палаты Ангелики, где побелка стен падала прямо в капельницу, у Дона она была своя, где помимо кровати, стоял даже небольшой диванчик для посетителей и стол, где медсестры организовали вазу. — Fiore! Принцесса моя! — папа раскинул объятия. На нем была белая медицинская рубаха, а ниже пояса его закрывало плотное одеяло. Оба сгиба рук посинели от множества капельниц и уколов, но руки не дрожали, а взгляд выражал осознанность. Мартина отпустила Фила и позволила маленькой девочке внутри нее обнять папу. Он казался призраком, но был теплым и живым. — Как я рад тебя видеть, принцесса моя, — продолжал он. — Ты извини меня, ладно? Твой старик совсем расклеился. Но ничего, ничего. Меня подлатали, завтра встречай дома. Ты же поживешь дома, да? — он поднял взгляд на Фила. — Опусти жену к отцу. У вас вся жизнь впереди, а у меня — уже на исходе. — Вы еще нас всех переживете, крестный. И на моих похоронах простудитесь, — легко ответил Фил. Отец утробно рассмеялся, и Мартине вдруг стало так спокойно: папа снова бодр, как в детстве, пускай и похудел, но улыбался, а Фил спокойно улыбался, пока мама нервно сжимала руки. Отец не отпускал ее, поэтому пришлось сесть на край кровати. Она заметила, что от него почти не пахло. — Хорошо, хорошо, — папа на секунду задумался. — Фил, узнай, чем они меня тут пичкают. И домой найди. Ничего не болит, совсем ничего. Немного в глазах двоится, но разум мой со мной. А то от тех, которые ты мне давал, всякие ужасы мерещились. — Ужасы? И что же способно вас напугать, крестный? — Мартина ощутила, как Фил положил руку ей на плечо и слегка надавил. Она накрыла его своей. — Ну, — он отвел взгляд. — Мона, скажи, я же всякую ерунду бормотал. Какую, например? — Ты говорил, что дети ненавидят тебя, и что час расплаты обязательно придет, — не весело добавила мать. — Ну, значит, не ужасы, а просто истину, — сам пошутил папа. Мартина продолжала улыбаться. — Еще, знаешь, Фил, отец твой ко мне приходил. Я тут подумал… Там же участок большой, да? Похорони меня рядом. — Тони! — возмутилась мама. Мартина обернулась на Фила, и заметила на его лице полное недоумение. — Что «Тони»? Я с другом при жизни чертовски мало времени пробыл. После смерти полежу, что? И ты туда влезешь. И Дженна, подружка твоя, когда время придет. А дети наши — пусть сами себе кладбище ищут, — папа протянул руку и погладил Мартину по щеке. Палец застыл на скуловой мышце, словно пытаясь разгладить морщинку от улыбки. — Не хочу рядом с тобой и после смерти лежать. Ты храпишь, — пошутила мама. Мартина и отец рассмеялись, и даже Фил. — Будет, как вы захотите, крестный, — пообещал Фил. Мартина почувствовала, что он это исполнит. — А где Саль? Я пока лежал, думал, что он с Элиссой плохо поступает, поговорить мне с ним надо. Меня-то он послушает. Где они? — отец приподнялся и взглянул на дверь. Мартина рефлекторно тоже повернула голову. — Ты не помнишь? Фил вчера тебе говорил… — осторожно сказала Мартина. Они обменялись с мамой взглядами, и она поняла, что та боится сказать правду. — Я не помню, чтобы он вообще вчера заходил, — признался отец. — Саль сейчас в полицейском участке, крестный, — Фил дернул Мартину за плечо, чтобы она встала, и сам опустился на одно колено рядом с кроватью. Она подумала, что на его месте задушила бы старика подушкой. Но Фил мог хотя бы имитировать собачью преданность, которая ожидалась от любого члена клана. — Он виноват? — философски поинтересовался папа, совсем не удивившись. — Да, — Фил кивнул и поспешно добавил. — Но сегодня днем ему назначили залог, тридцать пять тысяч. Таких наличных дома нет, поэтому после того, как мы тут посидим, я поеду в банковскую ячейку. Пароль знаю. — Сколько ему до суда? — таким же спокойным голосом спросил папа. Мартине показалось, что он мог что-то знать. Но потом она вспомнила, как он вел себя, когда Энзо только попал в тюрьму. — Около двух месяцев, — сообщил Фил. — Если точно, то шестьдесят два дня. — Ну, вот еще два дня посидит. Подумает. Раз виноват, говоришь, — отец откинулся на подушки. — Упустил я сыновей, упустил. Вот ты, Фил, сразу видно, что порода другая, не де Сантис, а нормальный человек. — Вы дали мне ровно столько же, сколько и родным сыновьям. Их вина, что они этим не воспользовались, — с наигранным спокойствием сообщил Фил, но только она могла почувствовать фальшь в его словах. Мартина подала ему руку, чтобы Фил встал с колена, но тот продолжал смотреть на Дона снизу вверх. — Ровно столько же, — эхом произнес отец. — Твоему папе это должно понравится. Когда мы встретимся, я все про тебя расскажу. — И расскажите Виттории, — произнес Фил полузабытое имя. Мартину передернуло. — Кому? — папа нахмрился. — Виттории. Это жена Энзо. Бывшая. Наверное, — быстро добавила мама. — А, эта девочка, — папа отвел взгляд. — Да как же мы с ней встретимся, Фил? Она ж в раю. — Я буду молиться за вас, крестный, — и только теперь Фил встал, не пользуясь его помощью. — Пока я тут, а Саль в тюрьме, тебе придется взять на себя управление. Справишься? — спросил папа уже в спину. — Конечно, крестный. Это же всего на пару дней, — он посмотрел на Мартину в полоборота. — Возвращайся домой к ужину, ладно? У меня работа. — Увидимся за ужином, — она встала на цыпочки и поцеловала в тонкую полоску губ. Фил кивнул, и Мартина еще поправила ему очки. — Вот смотри, Мона. Наши дети друг друга любят. Разве ты не счастлива? — услышала она слова отца. Дверь за Филом с грохотом закрылась, а отец снова поманил к себе. — Ты меня на людях никогда не целовал, — буркнула мама. — Может, если бы целовал, то детей было бы больше. И не пришлось бы только на мозги двух сыновей рассчитывать. — Мозг мне не выклевала, так что я думал, что там что-то сыновьям осталось. А это всё в Фила утекло. Протечка.***
Она снова почувствовала себя маленькой девочкой. Папа весело что-то рассказывал из далекой жизни, приукрашивая для нежного уха ребенка суровые происшествия, а мама иногда ворчала, но тоже слушала. Мартина оставила их, когда зашел Джозеф и сообщил, что отвезет ее домой. Мама лежала у отца на груди и тяжело вздыхала. — Подожди, я схожу за синьорой де Сантис, — Джозеф посадил ее на переднее сиденье в машине и снова направился к двери больницы. Часы посещения давно кончились, и они выходили через черный ход. — А разве она не останется на ночь? — спросила Мартина. У Джозефа была новая машина, а на панели лежали програмки со спектаклей Мэри Джейн. Ближайший должен был быть через два дня, и Мартина поняла, почему подруга резко пропала. — Я пока шел до машины, подумал, что это не очень рационально. Там диван маленький, а она всё-таки… Мартина кивнула и закрыла дверь машины. Как только Джозеф скрылся, она открыла окно и бардачок, параллельно почти на ощупь, ища сигареты и зажигалку. Пришлось поискать в полутьме под слоем каких-то бумаг, но Мартина знала, что их не могло там не быть. Она уже выдохнула дым в приоткрытое окно и откинула голову назад, как со стороны водителя осторожно постучали по стеклу. Мартина от испуга выронила сигарету и обернулась. Машину деловито обошел мужчина невысокого роста в плаще, закрытых под самый нос, и Мартина попыталась тут же закрыть окно, но он уже был рядом. Незнакомец грациозно поднял едва подоженную сигарету с земли и протянул ей. — Докуривать будете? — произнес он по-итальянски. Мартина выхватила сигарету и отползла на место водителя, хотя и осознавала, насколько это бесполезно. В этом закоулке даже если она будет орать, ее никто не услышит. — Мой муж… — начала она, но мужчина лишь рассмеялся. Он откинул плащ, демонстрируя едва знакомое лицо. — Не бойтесь, — перебил он. — Я здесь именно из-за него. Вы имеете не самую последнюю ценность для него. Поэтому… — Если вы меня похитить захотели… — Мартина огляделась в поисках оружия, но из защиты были только острые каблуки и пистолет где-то под сиденьем, которое она не могла найти. — О, нет-нет-нет, — мужчина рассмеялся снова. — Неужели вы меня не узнали, синьора Мартина? Я близкий друг вашей семьи. — Не узнаю, — она сделала глубокую затяжку и откинула голову назад. — Ну как же? Я был на вашей свадьбе, такой хороший подарок принес, — он широко улыбнулся, точно так же, как в тот день. Фамилия сама соскочила с языка, но тот продолжил. — А еще я был с вами в Принстоне… — Верди, — выплюнула Мартина. Она снова закурила и закатила глаза. — Вы подставили моего отца и похитили меня! Вы жалкий прислужник Бонелли. — Ложь, — Верди наклонился, прислонившись к боку машины. — Я всегда служил только семье де Сантис. Только тому, о ком вы почти забыли. — Я не верю ни единому вашему… — Мартина оглядела. Наверху горел свет в окнах. — Если вы сейчас же не уйдете, я закричу. — Послушайте, Мартина. Вы же хорошая девочка, — Верди резко надавил на опущенное стекло, просовывая голову в машину. — А хорошие девочки не кричат. Они слушают. И вы послушайте. Мартина уже собиралась ткнуть его каблуком по лицу, как вдруг услышала полузабытое имя. — Энзо. Я служу вашему брату, — быстро заговорил он. — Когда ваш брат отправился в тюрьму, ваш отец хотел, чтобы у него были друзья, и заплатил мне. Но Энзо заслужил мое доверие и без помощи денег. Потом я вышел, и стал его глазами и ушами. Стал его руками. — Почему Энзо… Почему?! — не удержалась Мартина. — Ваш брат гниет в тюрьме из-за какой-то жалкой шлюхи. И ваш отец иногда испытывал жалость по этому поводу, поэтому Энзо де Сантис был первым, кто узнал про болезнь. И он попросил меня, чтобы все об этом знали. И о том, что на свободе ходит два жалких наследия: ваш брат и ваш муж, пока он, настоящий сын своего отца, в тюрьме. Все должны были видеть, как они грызуться между собой, в том числе и из-за вас, Мартина. Какие они недостойные. — И чего вы хотите теперь? Еще денег? — она сделала еще одну затяжку и закусила губу до крови. — Я хочу, чтобы вы передали своему мужу мое послание. Залог за вашего брата — тридцать пять тысяч долларов. Он может передать десять тысяч и один доллар нашему человек, и он поймет, что это значит, — Верди высунулся из машины и размял плечи. — Он всё-таки должен семье Бонелли. Они возьмут деньгами. — Это… Это все подстроили вы! — Мартина прижала руку к груди, копируя жест матери. — Убирайтесь прочь. Или я закричу! — А ваш брат говорил, что вы хорошая девочка, — Верди цокнул языком. — Наверное, ошибся. Шаги стихли, он растворился в темноте, как и появился из нее. Мартина скурила еще две сигареты, и даже не запаниковала, когда Джозеф появился у выхода под руку с мамой. — Ты что, куришь? — мама бы заехала по ней сумкой, но Мартина зажалась в машине. Джозеф только хмыкнул, но ничего не сказал. Мартина обнимала себя руками до самого дома. Мама болтала с Джозефом весьма живо про детей и внуков, как будто всё хорошо. А Мартина в сотый раз прогоняла в голове диалог с Верди, пытаясь разобрать, что же значили его слова. В последний раз она видела Энзо два года назад, ей только исполнилось восемнадцать. Она видела его на суде, бритого налысо, с опущенной головой и собранными в тонкую полоску губами и белыми кулаками. Он ни разу не назвал Витторию шлюхой, только повторял снова и снова, что она заслужила. Мама сказала, что это он убеждает сам себя, чтобы не сойти с ума от потери любимой жены. С Энзо они не были близки так, как с Салем, Мартина его боялась, однако знала, что он не причинит ей боли. Энзо не скрывал своих амбиций, и постоянно ссорился со старшим братом. Потом он съехался с женой, и всё утихло. А потом Витторию хоронили в закрытом гробу. Когда Фил открыл для нее дверь, Мартина чуть не упала ему в руки. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Голова кружится, — соврала она, и ушла в дом, не попрощавшись ни с мамой, ни с Джозефом. Фил смотрел обеспокоенно и не понимающе. — Курить? — по старой привычке произнес он. — Нет. Я уже покурила, — Мартина сняла туфли и замерла. — Расстегни платья. Мне срочно нужно в душ. — Что случилось? — Фил положил одну руку на ее плечо, а второй потянул вниз за молнию. Платье упало к ногам, а Фил ловко расстегнул лифчик тоже. — Почему ты вспомнил про Витторию? — она обернулась на него, прикрыв грудь одной рукой. Фил уже открыл рот, но она поднесла к нему палец. — Подумай и ответь, когда я вернусь, — Фил кивнул. — Ты уже помылся? — еще один кивок. Когда Мартина вышла, закутавшись в молочное полотенце, Фил позвал ее из спальни. Он очень сосредоточенно сидел на кровати, поджав ноги к груди, и что-то прятал в руках, не поворачиваясь к ней лицом. — Иди сюда, — прошептал он. От тишины стало не по себе, каждый шаг отдавал в скрипучих полах. — Я хочу тебе кое-что показать. — Все хорошо? — Мартина повесила полотенце на спинку стула и накинула ночнушку, которую Фил погладил и положил на край кровати с ее стороны. Она забралась на менее скрипучую кровать и положила подбородок на его плечо. В руках Фил держал небольшую деревянную коробку квадратной формы, но очень плоскую. Крышка лежала под ней, а внутри покоились… Мартина бы сказала, что сокровища. Когда она была ребенком, она тоже что-то подобное собирало. В коробке аккуратненько лежали странные испорченные вещи: очки без одного стекла, одна запонка, один носок, а на дне лежала одна женская туфля на небольшом каблучке, одна перчатка и одна серебряная вилка. Фил осторожно поднял туфельку и взял из нее сережку из тонкого серебра с маленьким изумрудом. — Что это? — тихо спросила Мартина, обнимая его со спины. — Красивая? — он покрутил ее в свете лампочки и положил обратно в коробку. — Можешь посмотреть поближе. — А где вторая? — Мартина отстранилась и села рядом. Фил поставил коробку с колен на кровать. — Где их пары? — Они потерялись, — он снял очки и медленно перебирал свои сокровища, как дракон из сказки. Мартина взяла холодную сережку. — Я собирал всякую ерунду еще с детства. Когда попал в ваш дом. В основном, это была ерунда с улицы: красивый камень, шишка, желудь смешной формы. И когда мне было пятнадцать, Энзо нашел мою коллекцию под кроватью. Мы тогда страшно подрались, помнишь, он руку чуть не сломал? — Ты орал тогда так, я помню. Отцу пришлось вмешаться, — Мартина взяла туфельку и поняла, что она едва ли была пятого размера. Подошва была выкрашена красным лаком, а каблук — прилично истоптан. — Собирать вещи я не перестал, но стал лучше прятать. Это хранилось между досками на этой кровати, — Фил похлопал по месту рядом с собой с гордостью. — Специально выемку там сделал… Тебе не смешно? — Почему мне должно быть смешно с того, что тебе дорого? — Мартина положила туфельку туда, где она лежала, и взяла перчатку. Она, напротив, была мужской, большой, с протертой кожей между пальцами. — Я… — Фил внезапно всхлипнул. — Мне просто нравится… Понимаешь, когда я вижу парную вещь, которая должна быть в паре, мне становиться так грустно. В одном случае — ее просто выкинут, как это, — он указал на перчатку, — но скорее всего, вещь просто останется лежать. Одна. Совсем одна. Хотя она не должна быть одна. — Я понимаю, — Мартина отложила перчатку и обняла Фила за плечи. Он шмыгнул носом, как подросток, и продолжил. Впервые она увидела, как у него трясутся руки. — И это не все. Мне просто нравится… Нравится ими обладать, понимаешь? Когда мне хуже всего, я просто достаю коробку и трогаю их. Они никому не нужны без пары, как и… — Нет, — Мартина взяла его лицо в свои руки. — Нет. Нет. Нет. Нет. На каждое короткое слово она дарила ему по хаотичному поцелую, в нос, в глаз, в бровь, в уголок губ. — Ты — не эти вещи. Ты человек. Ты ценен. Ты любим, Фил. Ты любим мной. Я бы никогда не выкинула тебя или оставила на полке, — она прижала его голову к своей груди и опустилась на кровать, перебирая немного мокрые волосы. Фил всхлипнул еще раз. — Ты можешь плакать, если тебе нужно. — Нет, мне… Нет, спасибо, — он вытер глаза рукой и выдохнул. Мартина чувствовала под пальцами, как бьется вена на виске. — Я люблю тебя. Мартина старалась дышать грудью, чтобы живот не слишком надувался. Фил обнял ее и просто лежал на боку, смотря на содержимое коробки. Пока его дыхание не успокоилось, Мартина не решилась продолжать. — Расскажешь мне про них? Про твои сокровища, — попросила она тихо. Фил поднял голову и улыбнулся через боль, расфокусировано смотря перед собой. — Не слышал этого слова лет десять, если не больше, — признался он. — Хорошо. Про все? — Про все, — Мартина кивнула. Фил по одной вещи доставал из коробки, плавно рассказывая с какой-то грустной одержимостью. Туфелька была первой, в его коллекции. Как-то он зашел в Lady’s за деньгами, когда они уже закрылись, около четырех утра, и увидел ее на полу, такую маленькую и одинокую. Он не смог удержаться и запихнул ее под пиджак, а дома помыл и убрал в дальнюю коробку. Обладательница второй так и не потребовала вернуть ее, а позже Фил узнал, что в Lady’s вообще не было никого с настолько маленькой ногой. Потом он заметил, что потерял одну запонку, она просто выскочила в течении дня. Он убрал ее в ту же коробку. Затем нашел в машине одну перчатку, она была не его, и владелец тоже не явился. Очки он нашел просто на улице, когда ездил к маме в больницу, они аккуратно лежали на бордюре, разбитые наполовину. В одном носке он увидел Томаса, и потребовал, чтобы тот кинул его в стирку и надел нормальные, и с тех пор он остался у него. — Это с нашей свадьбы, — Фил продемонстрировал вилку. — Ты махнула рукой, и нож упал между досок в полу, откуда его никогда не достанут. — Ты после забрал вилку? — удивилась Мартина. — Мне казалось, ты тогда был очень занят. — Занят. Но забрать не забыл. Если честно, я скорее на автомате в карман положил. Помыл и вот, — он вернул ее на положенное место. — Когда я вижу ее, я думаю о том ноже, который просто упал во тьму, и который не достать, если не разбирать деревянный настил, а кто когда это делает? — А обо мне не думаешь? — Мартина привстала на локтях. Фил покраснел и отвел взгляд. — Когда… когда ты была у Бонелли, я постоянно крутил ее в руках. Успокаивало не хуже сигарет, — признался он. Мартина поднялась и поцеловала его в губы. — А сережка? — она разжала ладонь, в которой ее хранила всё это время. — Она дорогая. Хозяйка бы точно пожелала ее найти. — Это Виттории, — он помрачнел и сглотнул. Он взял Мартину за руку, указывая на обручальное кольцо. — Видишь, они хорошо подходят. Крестный заказал их, когда узнал, что она беременна, на рождение ребенка хотел подарить. Сделали их уже на похороны. Уши-то у нее сохранились, решили вставить и похоронить так. — И ты одну вытащил? — догадалась Мартина. Фил кивнул. У нее самой тогда не хватило духу посмотреть на Витторию, да и вряд ли кто-то смотрел настолько пристально. — Зачем? Чтобы она напоминала тебе о ней? Вы с ней… — она не успела договорить, как Фил усмехнулся. — Нет. Я не был тем любовником, к которому ревновал Энзо. У нее вообще не было любовника, насколько мне известно, — он забрал сережку и трепетно положил на место. — Но я любил ее. Любил, знаешь, как ангела. Как статую Мадонны. Хотел положить весь мир к ее ногам, а сам был готов не получить ничего, кроме одного ее взгляда. Я идеализировал ее. Я хотел ее спасти, но упивался тем, что не мог. Знаешь, как рыцарь в Средневековье. Только мой дракон был моим… я бы не сказал другом, попутчиком судьбы. — Божьим испытанием скорее, — Мартина накрыла его руки своими, когда Фил попытался закрыть коробку. — Ты не будешь ревновать? — обеспокоенно спросил Фил. — К мертвой? Я тоже ее любила. Витторию было невозможно не любить, — они закрыли коробку вместе. Фил встал и наклонился рядом с кроватью, чтобы убрать обратно в надежное место. — Теперь… Мне кажется, я всё поняла. Ты не простишь Энзо, да? Ты хочешь, чтобы он сгнил в тюрьме? — Он же твой брат. Ты точно хочешь слышать ответ? — он встал, отряхнув колени. Мартина встала на колени на кровати и положила руки ему на плечи. Так они становились одного роста. Фил смотрел со слепым прищуром. — Не повезло мне с семьей, верно? — она наклонила голову на бок. — Зато повезло с мужем. Твои сокровища без пары не имеют ценности, в отличии от тебя. Однако в паре мы становимся сильнее. Несгибаемыми. — Ты останешься со мной в Филадельфии? Ты будешь моей женой, Мартина? — он уставился на нее. Мартина потянула за лацканы рубашки вниз, падая на кровать. — Зови меня Донна Маркони, мой консильери. Пока они занимались сексом, в центральной больнице у одного старого пациента остановилось сердце. Мартина могла почувствовать это на расстоянии через приближающуюся волну оргазма.
