The Right to Care / Право на заботу

Вторник, 1 мая

пять лет спустя

Лань Чжань встаёт до восхода солнца, игнорируя желание зарыться поглубже в тёплую постель. Он вздрагивает, когда его босые ноги касаются полированного деревянного пола Цзинши, но холод пробуждает его, как и всегда. В детстве он старался, чтобы в его комнате было прохладнее, чем в остальной части дома. Теперь он старается, чтобы было не слишком холодно. Он начинает свое утро с пробежки весенним предрассветным утром. Холмы вокруг Облачных Глубин, исторического владения его семьи в Вилланове, пересекают узкие тропинки, которые естественным образом петляют между ущельями и небольшими водопадами. Он выбирает маршрут, который ведёт вверх по крутому склону, превращая пробежку в нечто среднее между бегом и подъёмом. Ему нравится эта пробежка – она не оставляет внутри него места для осознанных мыслей. Воздух ранней весны холодный, земля ещё недостаточно оттаяла для новой поросли, и удар ледяного воздуха по его вспотевшему лицу и телу – это своего рода медитация. К тому времени, как он возвращается в Цзинши, солнце уже встаёт, и он принимает чуть тёплый душ, прежде чем позавтракать с Сичэнем и дядей Цижэнем. Он едет на вокзал, паркуется и садится на поезд до Джефферсона, как делает это каждый будний день. Сорокаминутная поездка на поезде не пропадает даром: он использует это время, чтобы спланировать свой день с точностью до часа, минуты, секунды. Лань Чжань открывает и поднимает ворота Культурного центра. Он приходит первым, как и в большинстве случаев. Раньше в этом здании располагалось несколько компаний, а на втором этаже была китайская школа. Языковая школа финансировалась за счёт пожертвований семьи Лань с тех пор, как в Пенсильвании появились Лань, но расширение Культурного центра произошло недавно, и в основном благодаря Лань Чжаню. На первом этаже сейчас располагаются выставочный зал и детский сад. На втором этаже по-прежнему находится китайская школа, а также классы английского языка для взрослых, иммиграционные и налоговые услуги. Третий и четвёртый этажи представляют собой Центр искусств. Дети младшего возраста рисуют, вышивают, поют и стучат по клавишам пианино прямо над комнатой 401, где работает Лань Чжань, но в его кабинете хорошая звукоизоляция. Отсюда он руководит работой с помощью небольшого штата сотрудников и даёт частные уроки музыки ученикам, проявившим исключительные способности. Технически Лань Чжань является сотрудником Культурного центра, но получает минимальную зарплату несмотря на то, что работает дольше, чем почти кто-либо другой здесь. Это его собственный выбор: сокращение собственной зарплаты напрямую приводит к увеличению заработной платы других учителей и администраторов, а ему не нужен доход, как им. Ему нужно что-то, что придаёт его жизни структуру и смысл. Расширение Культурного центра было его проектом – идеей, которая зародилась в нём ещё в Берлине, когда он пытался найти краски в мире, ставшем монохромным. Даже сейчас он не уверен, что по-настоящему счастлив, но точно реализован. Студенты, которые приходят в Культурный центр на уроки музыки, не задумываются о том, как важно сохранять традиционную китайскую музыку живой и актуальной в диаспоре. Им просто нравится извлекать звуки из инструментов – как это делал он в юности. Он в любой день недели предпочтёт их музыкальный прагматизм утончённым вкусам своих сверстников. Первую половину дня он проводит в Outlook, отправляя электронные письма и отвечая на них. После обеда у него встречи, а ближе к вечеру он начинает заниматься с частными учениками. Это, без сомнения, лучшая часть его дня – он всегда любил преподавать. Обычно у него один или два часа занятий, которые начинаются около пяти вечера, после окончания рабочего дня. Его ученикам от десяти до семнадцати лет, хотя семнадцатилетнего скоро заберут в Оберлин. Он по-прежнему выступает как музыкант. У него есть две пластинки: одна с камерной музыкой, а другая, более поздняя, с сольными партиями на гуцине. Камерная пластинка имела скромный успех, но гуцинь принёс ему известность – пусть и в определённых кругах. Именно после того, как пластинки начали продаваться, он приступил к реализации планов по созданию Культурного центра, которые начали вырисовываться в те первые ужасные годы в Берлине. Дядя Цижэнь был в восторге от его инициативы. Он много лет хотел, чтобы его младший племянник активнее участвовал в благотворительной деятельности семьи Лань. Лань Чжань работал над проектом дистанционно, пока выступал с Берлинским филармоническим оркестром, и как можно чаще приезжал в Филадельфию, чтобы лично следить за расширением. Он вернулся в город год назад. Живёт с дядей Цижэнем и Сичэнем в доме, где вырос, – в исторических Облачных Глубинах, которые наполовину являются семейным жилищем, а наполовину – музеем. Странно снова оказаться здесь. Странно, но не неприятно. После уроков он садится на поезд до Виллановы, а оттуда едет в Облачные Глубины, где дядя Цижэнь и Сичэнь уже поужинали без него. Они редко ужинают вместе в будние дни, потому что Лань Чжань так много работает. Он знает, что это беспокоит его дядю, но не настолько, чтобы они ссорились из-за этого. Переутомление – это, по крайней мере, достойный способ выразить свою признательность обществу. Он ложится спать в одиннадцать и просыпается в пять.

***

Есть один час в неделю, который грозит нарушить безмятежность Лань Чжаня, – это его последнее индивидуальное занятие в среду. Он старается не выделять кого-то из своих учеников, но он всего лишь человек, а Вэнь Юань – нечто особенное. Когда Лань Чжань впервые услышал игру Вэнь Юаня, он не знал ни его фамилии, ни того, что это был тот самый ребёнок, с которым он играл в футбол в тот августовский день, похожий на сон, много лет назад. Он даже не знал, что Вэнь Юань посещает занятия по музыке для молодёжи, пока его учитель лично не порекомендовал его Лань Чжаню. Лань Чжань присутствовал на занятии, на котором Вэнь Юань сыграл короткую пьесу на студенческом гуцине в одной из комнат для занятий. Его техника была не слишком отточенной – он учился играть на инструменте всего год под руководством молодого преподавателя струнных инструментов, который не был мастером. Но его игра поразила Лань Чжаня своей лёгкой выразительностью, несмотря на пропущенные ноты, – и он увидел в Вэнь Юане потенциал для плодотворного союза с музыкой цинь на протяжении всей жизни. Только после того, как он лично сделал ребёнку предложение, он понял, что это тот самый А-Юань, о котором когда-то заботился Вэй Ин. Он колебался всего одну постыдную минуту, прежде чем отправить электронное письмо отцу Вэнь Юаня с предложением обучать его сына. Это было в декабре, и с тех пор Вэнь Юань добился заметных успехов. Несмотря на свой возраст, он хорошо учится, дисциплинирован и быстро усваивает замечания учителя. Лань Чжань не особенно разговорчив со своими учениками, предпочитая, вместо этого, демонстрировать свои навыки. Но Вэнь Юань – проницательный мальчик, и он часто слышит то, что Лань Чжань не говорит. Их еженедельные занятия не всегда даются легко, но они всегда интересны. Прямо сейчас они готовятся к уроку. Вэнь Юань по-прежнему играет на гуцине, который принадлежит Культурному центру, хотя этот инструмент лучше того, что стоит внизу, и Вэнь Юаню разрешено брать его домой для занятий. Вэнь Юань правильно истолковывает фразу Лань Чжаня: «Ты в порядке?» – как приглашение рассказать о том, как прошла его неделя. Он с радостью соглашается, достаёт из рюкзака свои нотные тетради и раскладывает их на пюпитре. – Мама Цзинъи везёт его на Нантакет, и она сказала, что он может пригласить одного друга. Сначала он позвал меня, но мой отец сказал, что я не могу поехать, так что теперь вместо меня поедет Цзычжэнь, а я пропущу это... Там будут моллюски! Лань Чжань бросает на него взгляд и продолжает настраивать инструмент. – Прости, Лаоши, я не жалуюсь, – говорит Вэнь Юань, хотя на самом деле жаловался, и Лань Чжань не возражает. – Это справедливо. Я вижу их обоих чаще, чем они видят друг друга. Они должны иногда развлекаться без меня. Лань Чжань видит, что он действительно так считает – или пытается так считать. Он добрый мальчик. Он хотел бы знать, в какой момент Вэй Ин перестал присматривать за Вэнь Юанем. Как давно это было? Видит ли он влияние Вэй Ина в яркой индивидуальности Вэнь Юаня, в заботе, которую тот проявляет к младшим детям, в его эмоциональной щедрости? Или он просто видит то, что хочет видеть? Он старается не зацикливаться на этом – разве что в качестве упражнения в ностальгии. Вэй Ин – человек, которого он знал и любил целую вечность назад. Вэнь Юань – человек, которого он знает и о котором заботится. Помимо того, что они ориентированы в целом на будущее, Лань Чжань позволяет Вэнь Юаню выбирать темп их занятий. За шесть месяцев, прошедших с тех пор, как он взял Вэнь Юаня в качестве частного ученика, они иногда молниеносно продвигаются в новой музыке (или, во всяком случае, насколько это возможно с гуцинем). Иногда они сбавляют темп и тратят целые недели на один сложный раздел. Они завершают свой урок, как всегда, короткой импровизацией. Это была идея Вэнь Юаня, и она оказалась удачной: он играет всё, что приходит ему в голову, а Лань Чжань следует за ним – они вдвоём гармонично чувствуют друг друга, не произнося ни слова. Большая часть репертуара для гуциня – сольная, поэтому нет особой необходимости учиться играть дуэтом; это то, что они делают исключительно для удовольствия. В большинстве случаев из этих импровизаций не получается ничего особенно музыкально выразительного, но иногда они наталкиваются на удачную фразу, от которой у обоих мурашки бегут по спине, и Лань Чжань может наблюдать, как любовь к игре расцветает на лице Вэнь Юаня. Не имеет значения, станет ли он музыкантом или нет: прямо сейчас он живой мальчик, испытывающий глубокую и ничем не сдерживаемую радость творчества. Лань Чжань остро ощущает, какой привилегией для него является то, что у него есть такой ученик, что он учит его с юных лет, протягивает ему горсть музыкальных сокровищ и говорит: «Выбирай – какую дверь ты хотел бы открыть сегодня?» После урока за Вэнь Юанем приезжает его отец. Лань Чжань мало что слышал о господине Вэне, когда тот был работодателем Вэй Ина, – только то, что он много путешествовал по работе и часто отсутствовал. Похоже, с тех пор он изменился: теперь он настоящий и преданный отец, который каждую среду вовремя забирает сына с уроков и спрашивает, что тот выучил. – Поблагодари Лань Лаоши за урок, – напоминает он сыну. Вэнь Юань почтительно кланяется, и Лань Чжань отвечает ему тем же. – Хорошей недели, Вэнь Юань. Увидимся в среду, господин Вэнь. – Пожалуйста, – улыбается отец Вэнь Юаня, как и всегда. – Зовите меня Нин.

***

Остаток недели проходит спокойно. В четверг у него урок игры на янцине с Сяо Цин. Если бы Цин хотела профессионально заниматься игрой на янцине, он бы познакомил её с мастером, так как сам лишь любительски играет на цимбалах. Но поскольку она хочет просто посещать факультатив по музыке в школе, он с радостью продолжает её обучать. Она также работает волонтёром в Культурном центре, обучая музыке детей помладше. Она умна, саркастична и ленива до такой степени, что ей приходится работать в два раза усерднее, чтобы избежать лишних усилий. Лань Чжань безмерно её любит. Субботу и воскресенье он проводит в Цзинши, работая над тем, что, возможно, в конечном итоге станет новым альбомом. Продюсеры наседают на него, требуя, чтобы он сделал шаг навстречу непостоянной публике, которой всё ещё не всё равно. Но Лань Чжань не хочет повторения своего первого альбома гуциня, который теперь всегда кажется ему прекрасной мёртвой вещью, когда он слушает его. Он сочиняет и импровизирует все выходные, записывает всё и прослушивает, когда приходится делать паузу, чтобы дать рукам передохнуть. Он не уверен, насколько продвинулся вперёд. Он всегда ценил гуцинь за его способность выражать сложные и порой противоречивые идеи, но теперь, играя на нём на уровне, которого достигают лишь немногие, он больше не уверен, что знает, что именно пытается выразить. В воскресенье вечером он архивирует свои записи с лёгким чувством отвращения в глубине души, зная, что больше не будет их использовать или даже слушать. Затем снова начинается рабочая неделя, и его график становится более строгим. По понедельникам он занимается организационными вопросами, проводит совещания по планированию, созванивается по Zoom с советом директоров; остальная часть недели уходит на составление расписания, бумажную работу и уроки, при этом несколько часов утром и вечером он посвящает самостоятельной практике. Вот ради чего он отказался от Берлина. Не ради Вэй Ина – хотя он бы так и сделал, если бы ему позволили. А ради этого. Своего сообщества. Своего дома. Не то чтобы Вэй Ин имел к этому какое-то отношение: Лань Чжань прекрасно понимает, что если бы он никогда не встретил Вэй Ина, то был бы вполне доволен тем, что провёл бы остаток жизни, сочиняя музыку с лучшим оркестром, который мог бы его принять, возможно, преподавая в консерватории, богатея и оттачивая своё мастерство. «Прекрасная жизнь», – думает он. Прекрасная жизнь, в которую Вэй Ин никогда не вмешивался, чтобы что-то изменить. Но он всё изменил – даже за те несколько месяцев, что они были вместе. Самые счастливые месяцы в моей жизни, – Лань Чжань старается не думать об этом, потому что, даже если это правда, так цинично облекать её в слова. Вэй Ин позволял Лань Чжаню играть ему его любимые произведения: Струнный квартет соль минор Дебюсси и Прелюдию к «Послеполуденному отдыху фавна», Четыре последние песни Штрауса, всё, что угодно Жорди Саваля. Они слушали разные записи, сравнивали их, и Вэй Ин всё говорил и говорил о том, что ему нравится или не нравится. Он извинялся, потому что подумал, что слишком много говорит, а потом продолжал. Поскольку он не был музыкантом, его ответы были необдуманными и поверхностными, менялись в режиме реального времени по мере того, как новые звуки производили на него впечатление. Ему нравилась ранняя музыка – до эпохи барокко, потому что, по его словам, в ней было проще разобраться, чем в волнах звука, ставших стандартом в более поздние периоды. По той же причине ему нравилась новая музыка и минимализм. Его забавляла очевидная связь между Стравинским и Коплендом, между ранними григорианскими песнопениями и Рисом Чатемом. Иногда он воодушевлялся и добавлял в очередь свой трек – Рианну, Beach House или Of Montreal – и вполголоса извинялся за то, что «оскверняет» ультрасовременную аудиосистему Лань Чжаня своей простонародной музыкой. Он не понимал. Он так и не понял. Он всегда думал, что Лань Чжань просто позволяет ему участвовать в этом – или что они устраивают своего рода музыкальное шоу, где Лань Чжань однозначно выступает в роли учителя. Он так и не понял, насколько Лань Чжаню было важно знать, что он может сказать об этом – о единственной любви всей его жизни. Он так и не понял, насколько музыка важна. Вэй Ин, возможно, и вычеркнул себя из жизни Лань Чжаня, но он не мог забрать всё. Он не мог забрать это. Даже когда Лань Чжань изводил себя в Берлине, невероятно одинокий и изо всех сил пытающийся балансировать на острие ножа, у него всё ещё оставалось то, что Вэй Ин дал ему во время их долгих вечеров, проведённых на полу спальни Лань Чжаня – за прослушиванием пластинок, в том, как он говорил о Вэнь Юане, в том, как он всё чувствовал. Место в крупном оркестре больше не устраивало Лань Чжаня так, как раньше, когда его высшим стремлением было выступать на вершине. Вэй Ин писал эти прекрасные книги для Вэнь Юаня не потому, что они когда-нибудь будут опубликованы, принесут ему доход или сделают имя, а потому, что они были нужны маленькому мальчику. Возможно, он помог только одному ребёнку, но эта помощь была ощутимой, её можно было увидеть в реальной жизни. Логично предположить, что искусство, которое он создавал с Берлинским оркестром, тоже изменяло жизни: кто знает, сколько детей слушали их записи в школе и чувствовали, как зарождается семя любви к музыке; кто знает, скольких зрителей довели до слёз в зале филармонии. Его работа там была не напрасной, просто смысл ничего не значил для него. Филадельфия – его дом, место, где он стал тем, кто он есть. Ему не стоило так торопиться с отъездом. Ему ещё многое предстоит здесь сделать.

***

Вэнь Юань весь урок не может сосредоточиться. – Ты в порядке? – спрашивает его Лань Чжань в третий раз, заметив, что Вэнь Юань витает в облаках вместо того, чтобы следить за руками Лань Чжаня, демонстрирующими новую фразу в произведении, которое они разучивают. Нотация для гуциня, как известно, сложна даже для опытных музыкантов, а Вэнь Юань ещё новичок в этом деле, но обычно он более сосредоточен. Лань Чжань не злится на своего ученика – ему просто любопытно узнать, что его так отвлекает. – Прости, Лаоши. Сегодня мой папа возвращается домой. – Домой? – Он ездил в командировку по работе, – объясняет Вэнь Юань, с отвращением произнося эти слова. – Возможно, нам стоит пока отложить новую музыку, – решает Лань Чжань. – Ты продвинулся в работе над тем произведением, над которым трудишься дома? Вэнь Юань сочиняет собственное простое музыкальное произведение по собственной воле и в свободное время. Лань Чжань с радостью поддерживает эту идею: даже если Вэнь Юань никогда не станет выдающимся композитором, эта практика поможет ему лучше освоить инструмент, что положительно скажется и на его механическом исполнении. Они посвящают этому остаток занятия, и Лань Чжань с удовлетворением отмечает, что Вэнь Юань улучшил свои результаты по сравнению с прошлой неделей. Затем час заканчивается, и они начинают прибираться. В коридоре слышится слабый свист – Вэнь Юань навостряет уши, а затем восклицает: – Баба! – и выбегает за дверь, не взяв ни инструмент, ни рюкзак. Лань Чжань спокойно наводит порядок в своей студии; он как раз убирает ноты, когда Вэнь Юань возвращается, тараторя без умолку и таща отца за руку. Лань Чжань поднимает глаза и видит улыбающееся, знакомое, слегка смущённое лицо. В голове у него становится странно пусто. Он слышит, как сам произносит: – Вэй Ин. – Привет, Лань Чжань, – говорит Вэй Ин. – Я, э-э, надеюсь, ты не возражаешь, что я сегодня заезжаю за ним. Меня не было в городе, и я... – Лань Лаоши, это мой папа! – взволнованно перебивает Вэнь Юань. – Баба, Лань Лаоши говорит, что мне нужен собственный гуцинь. Посмотри на его, разве он не красивый? – Он может продолжать пользоваться студенческим инструментом, – автоматически говорит Лань Чжань. – Или, если вы решите приобрести свой, я помогу найти что-нибудь подходящее. Если возникнут проблемы с затратами, у Центра есть фонд... – Стоимость не будет проблемой, – быстро говорит Вэй Ин. – Мы сделаем всё, что ты посчитаешь нужным. Вэнь Юань любит свои уроки, он постоянно говорит о тебе дома. Дома? Папа, – позвал он его. Баба. Лань Чжань молчит слишком долго. Вэй Ин вглядывается в его лицо, спохватывается и опускает взгляд. – Прости, что вот так ввалился, – почти застенчиво говорит он. – А-Нин сказал мне, что ты написал ему по поводу частных уроков, и Вэнь Юань был очень рад начать. Наверное, мне стоило упомянуть об этом, но я не хотел раздувать из этого целую историю. – Без проблем, – автоматически отвечает Лань Чжань. – Я рад видеть, что у вас всё хорошо. И... у его отца. Он не может оторвать глаз от левой руки Вэй Ина. Тот не носит кольца, но между второй и третьей костяшками указательного пальца у него новая татуировка. Вэй Ин ловит его взгляд и поднимает руку, чтобы он мог прочитать дату, выведенную чернилами на коже: 1–12–18. – В тот день, когда мы сделали это официально, – объясняет Вэй Ин, добавляя со смешком: – На случай, если я когда-нибудь получу удар по голове и забуду самую важную дату в своей жизни. 1–12–18. Он женился на отце Вэнь Юаня почти пять лет назад; должно быть, они сошлись вскоре после того, как Лань Чжань вернулся в Филадельфию и впервые встретил Вэнь Юаня. Всё это время он был чьим-то… он был... – Поздравляю, – механически произносит Лань Чжань. Вэй Ин моргает, глядя на него, а затем улыбается: – Спасибо. Это всё ещё очень важно для меня. Можно было бы подумать, что я уже привык к этому, но... – Вэнь Юань – прилежный ученик, – говорит Лань Чжань, переходя на более безопасную тему. – Он хорошо продвинулся. Я вижу, что он усердно занимается дома. – Да, ему это нравится. Слава богу, он играет на гуцине, а не на трубе – представляешь? Я играл только на флейте, но почти уверен, что это главная причина, по которой Юй Цзыюань не упомянула меня в своём завещании, ха. Лань Чжаню нечего на это сказать. Ему кажется, что он вообще ничего не может сказать. Вэй Ин женат. Вэй Ин стал отцом. Вэй Ин счастлив – он на своём месте и любим, как и заслуживал. – Приятно тебя видеть, – тепло говорит Вэй Ин. – Ты правда не против, что я пришёл? – Нет. – Хорошо. Это хорошо, мне всё равно проще забирать заказы. К тому же по средам я готовлю, так что это даст мне повод заказать еду на дом. Лань Чжань невольно думает о том, как сильно Вэй Ин ненавидит следовать рецептам, как еда, которую он готовит, каждый раз – это риск. – Лань Чжань, нам пора идти, – говорит Вэй Ин. – Я обещал ему, что мы зайдём в «Риту» по дороге домой. Но не хочешь ли ты как-нибудь выпить со мной кофе? Я хочу узнать, что у тебя нового. Мы так давно не виделись. Прошло много времени – целая вечность. Лань Чжань хочет сказать «нет», чтобы защитить себя; он действительно этого хочет. Но физически не может. Вместо этого он говорит: – Хорошо. – Напиши мне, когда тебе будет удобно. У меня дома студия, и я сам устанавливаю график, так что могу приехать в город в любое время – главное, чтобы до пяти. – Баба, я собрал вещи. Можем ехать? Вэй Ин шутливо кланяется Лань Чжаню и заставляет Вэнь Юаня сделать ему ответный поклон, который Лань Чжань принимает. Он оборачивается у двери и говорит: – Лань Чжань. Не забудь. Как будто Лань Чжань может забыть. Как будто он вообще может это сделать. В последний раз, когда он видел Вэй Ина, он сказал себе, что просто хочет поставить точку в их отношениях, – и ему потребовались месяцы, чтобы прийти в себя. Он выпьет кофе с Вэй Ином – он уже пообещал. Но потом он позволит их знакомству сойти на нет естественным образом. Вэй Ин, скорее всего, не будет возражать – он занят работой и семьёй. Он продвинулся вперёд настолько, насколько это вообще возможно для человека.