The Right to Care / Право на заботу

Суббота, 16 июня

Фестиваль лодок-драконов проходит в ясный солнечный день – гораздо лучше, чем в прошлом году, когда было пасмурно и шёл дождь. Лань Чжань и Сичэнь наблюдают за гонками на реке Скулкилл, чтобы поболеть за своих друзей-участников. После этого они вернутся в Чайнатаун, чтобы посмотреть уличные гулянья и фейерверки с балкона на крыше Культурного центра. В то утро Лань Чжань отправляется на долгую пробежку, чтобы морально подготовиться к толпе, которая, как он знает, будет здесь в этот день. Он любит праздники и с радостью поддержит своих учеников, участвующих в соревнованиях по гребле, но знает, что ему придётся нелегко в плане социализации, и не ждёт этого с нетерпением. Они с Сичэнем вместе едут на поезде до станции «30-я улица». Сичэнь просматривает рабочие письма на телефоне, а Лань Чжань витает в облаках, глядя в одну точку. Они идут от станции до Фэрмаунта, где уже начались гонки. Сичэнь уходит, чтобы встретиться со своим парнем, который должен участвовать позже. Лань Чжань ищет палатки команд вдоль берега, пока не находит ту, что украшена нарисованными от руки плакатами с рекламой команды И Чэн. – Лань Лаоши! – восклицает Сяо Цин, заметив его. – Ты пришёл! Теперь на меня оказывается давление, и если я не выиграю, ты меня осудишь. Лань Чжань склоняет голову – не в знак согласия, а в знак того, что оценил шутку. – В программе указано, что вы участвуете в заездах в час, три и четыре тридцать. Обязательно… – Знаю, знаю, – перебивает она. – Я буду пить больше. В доказательство она подносит к губам банку Monster и делает большой глоток, глядя на Лань Чжаня сверху вниз и ухмыляясь, когда у него дёргается бровь. Он ничего не говорит о её сомнительном выборе напитка, потому что это бесполезно – а ещё потому, что их прерывает толпа поклонников Цин из Центра. – А-Цин, я принёс тебе конфеты! – кричит один мальчик. Он не из учеников Лань Чжаня, но часто видит его в Центре. – Ты ей даже не нравишься, – заявляет другой, пихая его локтем. Затем он замечает Лань Чжаня и выпрямляется: – О, привет. – Доброе утро, Цзинъи, Цзычжэнь, – вежливо наклоняет голову Лань Чжань. Они оба поспешно кланяются в ответ, прежде чем окружить Цин, которая говорит с ними с напускным пренебрежением – тем самым, что почти наверняка только разожжёт их юношескую влюблённость. Мимо пробегает ещё один ребёнок и врезается в Цзинъи и Цзычжэня. – А-Юань! Манеры! – доносится крик издалека, который Вэнь Юань радостно игнорирует. Вэй Ин идёт своей обычной походкой, не особенно раздражаясь: – Лань Лаоши! Даже в свой выходной ты не можешь от нас скрыться. – Я всегда рад видеть своих учеников, – отвечает Лань Чжань немного суше, чем хотел бы, потому что Вэй Ин стоит так близко, что он чувствует запах его шампуня. – Держу пари, ты и это серьёзно, – усмехается Вэй Ин. – А-Юань, пойдём, найдём, где присесть. Лань Чжань смотрит в землю, наполовину разочарованный, наполовину обрадованный тем, что общение закончилось так быстро. Но затем Вэй Ин толкает его плечом, смотрит краем глаза и говорит: – Ты идёшь? Мы принесли очень большое одеяло. Затем, не дождавшись реакции, он перекладывает одну из своих сумок в руку Лань Чжаня, разворачивается и уходит сквозь толпу. Теперь Лань Чжань ничего не может сделать, кроме как следовать за ним, стараясь не отставать, чтобы не потеряться среди зрителей на траве. Трое мальчиков кружат вокруг них, болтая на своём мальчишеском языке – Лань Чжань не понимает ни слова. Он должен приложить усилия, чтобы контролировать ситуацию, или, по крайней мере, свои чувства по этому поводу. – Где Вэнь Нин? – спрашивает он. – О, он потом приведёт бабушку посмотреть на фейерверк, – небрежно отвечает Вэй Ин, оглядывая берег в поисках места, достаточно большого для его одеяла, которое он достаёт из огромного рюкзака за спиной. Он расстилает одеяло и садится, широко расставив ноги и сняв свои потрёпанные кроссовки, чтобы его длинные костлявые ступни обдувал полуденный ветерок. У него есть татуировка в виде носка tan, резко обрывающаяся на лодыжке, и татуировка на правой ступне в виде искусно нарисованного навозного жука. Есть и другие новые татуировки: орхидея, растущая на внутренней стороне предплечья, корни которой переплетаются с венами на запястье; пара тигров, устроившихся на бедре, которых видно, когда он наклоняется в сторону и рубашка задирается; ветка, обвивающая бицепс, на которой цикада охотится на богомола, а богомол – на чижа. Его свободная майка с таким низким вырезом под мышками, что Лань Чжань может видеть все старые татуировки, знакомый зверинец сяи, скачущий вверх и вниз по грудной клетке Вэй Ина. – Ты собираешься сесть? – Вэй Ин щурится, глядя на Лань Чжаня сквозь солнечные лучи. – Или ты здесь с кем-то? Лань Чжань беспомощно оглядывается по сторонам и жалеет, что не может найти взглядом Сичэня. Но Сичэнь много лет назад понял, что Лань Чжань не в восторге от толпы. Он собирался посмотреть гонки в одиночестве, вернуться в Чайнатаун в одиночестве, встретиться там с дядей Цижэнем и Сичэнем и отправиться домой после фейерверка. Даже это было бы непросто. А сидеть здесь с Вэй Ином, одетым вот так… – Я принёс молодую морковь, – соблазнительно говорит Вэй Ин, размахивая пакетом с единственным овощем, который взял с собой. Лань Чжань садится, словно богомол, слишком увлечённый своим аппетитом, чтобы заметить опасность. Вэй Ин смеётся и говорит: – О нет, Лань Чжань, не позволяй мне тебя дразнить. Если ты с кем-то встречаешься… – Всё в порядке, – коротко отвечает Лань Чжань. – Мой брат может найти меня, если захочет. Он не хочет показаться грубым, но не знает, как себя вести; это хуже, чем быть подростком, который влюблён. Вэй Ин растянулся на всём одеяле, и Лань Чжаню приходится сдерживаться, чтобы не сесть к нему на колени. Он жалеет, что не взял с собой своё одеяло, чтобы разложить его в безопасном месте – за милю или две отсюда. Вэй Ин лениво почесывает укус насекомого на лодыжке и достаёт из пакета с застёжкой морковку, которую съедает за два укуса. – Ладно, это было здоровым, – говорит он, искоса поглядывая на Лань Чжаня. – Теперь я могу есть всякую дрянь до конца дня, и ты ничего не скажешь. Он достаёт из одной из своих сумок пакет с чипсами, открывает его и запихивает в рот сразу три штуки. Лань Чжань не знает, когда он стал зависимым от еды, но он чувствует, когда его пытаются соблазнить. Он достаёт из пакета Вэй Ина чипсы и аккуратно зажимает его между большим и указательным пальцами. Вэй Ин заворожённо наблюдает, как он кладёт чипсину в рот, жуёт и проглатывает. – Это, – серьёзно говорит Лань Чжань, – было отвратительно. Никогда больше не заставляй меня делать это. На лице Вэй Ина появляется ошарашенное выражение, которое он быстро маскирует смехом. – Со вкусом маринованных огурцов, – говорит он, наклоняя пакет так, чтобы Лань Чжань мог увидеть этикетку. – Разве ты не хочешь ещё? Я принёс достаточно, чтобы поделиться. Лань Чжань, признавая своё поражение, берёт морковку. Он чувствует себя одновременно взвинченным и глубоко, почти трансцендентно спокойным, сидя рядом с Вэй Ином под ярким июньским солнцем. Вэнь Юань, Цзычжэнь и Цзинъи ещё не настолько взрослые, чтобы считать всех взрослых скучными, поэтому они с радостью проводят время вместе. Трое мальчиков полулежат-полусидят на одеяле с другой стороны от Вэй Ина и совершенно не обращают внимания на гонки, предпочитая уплетать самые грязные закуски на свете. Брекеты Лань Цзинъи кошмарно-оранжевые, в крошках от чипсов. У Вэнь Юаня за ухом – арахисовое масло. Они немного побегали, сжигая калории от съеденных снеков, а Вэй Ин краем глаза следил за ними, пока те удалялись всё дальше и дальше по берегу реки. В какой-то момент они уговорили его поиграть с ними в футбол, но он перевернулся на другой бок и притворился, что храпит. Вместо этого Лань Чжань встаёт и идёт за ними – к их изумлённому восторгу. Они гоняют мяч на пустом участке травы за последним рядом зрителей. Лань Чжань благодарен за возможность преобразовать часть своих чувств в кинетическую энергию, а трое мальчишек в восторге от того, что их чопорный Лаоши делает что-то обычное – например, гоняет мяч в парке. Это… на самом деле довольно весело и не оставляет места для самокопания. Их привычная болтовня успокаивает его так же, как всегда успокаивала болтовня Вэй Ина, позволяя присутствовать и участвовать в разговоре, не внося в него никакого вклада. Он улыбается их шуткам, отвечает на вопросы и чувствует себя более или менее спокойно к тому моменту, когда мальчикам становится скучно и они решают вернуться на одеяло – словно метеориты, падающие на землю. Вэй Ин наблюдает за их приближением, спрятав глаза за солнцезащитными очками и приоткрыв рот, и молча раздаёт бутылки с водой. В конце концов появляется отец Цзычжэня и предлагает отвести мальчиков на обед – и от этого у Лань Чжаня в животе становится в тысячу раз хуже, потому что теперь всё одеяло принадлежит им, а Вэй Ин по-прежнему прижимает его к углу, так что их колени постоянно соприкасаются. Это ужасно. Это чудесно и в то же время ужасно. Лань Чжань следит за лодками в основном для того, чтобы не смотреть на гиперактивные руки Вэй Ина, хотя уделяет больше внимания, когда И Чэн участвует в соревнованиях. Вэй Ин без умолку болтает, и по большей части его слова бессмысленны, за исключением того, что ничто из того, что говорит Вэй Ин, не может быть бессмысленным для Лань Чжаня, который вникает в каждое его бессвязное предложение, как старатель, ищущий золото. Он узнаёт, что Вэй Ин к настоящему времени опубликовал пять книг – «Книгу народных сказок» и четыре части из серии «Хули», – и что он работает над шестой. – «Хули едет в Джакарту». Я всё пытаюсь уговорить своего редактора оплатить поездку – ну, знаешь, для сбора материала, – но она говорит, что если я хочу, чтобы Baoshen House финансировал мои исследования, то мне лучше написать о графстве Ланкастер. Вместо этого я в основном работаю в библиотеке. И, наверное, переписываюсь с друзьями по переписке? Которые рассказывают мне о том, что происходит там, где они живут? Мой редактор помогает мне – у неё есть друзья, наверное, в каждой стране мира. Так что мы просто переписываемся, пока у меня в голове не сложится какая-то история. Они присылают фотографии. Первым был Сиань, и бабушка мне очень помогла, связав меня с несколькими двоюродными братьями и сёстрами, которые живут там. Так что сейчас я переписываюсь по электронной почте с маленькой старушкой Индой, которая живёт в Глодоке. Она из второго поколения, высмеивает мой мандаринский, когда мы общаемся по видеосвязи; она очень сдержанная, но может и осадить, если не будешь осторожен. В чём-то похожа на тебя – ха, наверное, поэтому она мне так нравится. Буквально три четверти её электронных писем – это просто рецепты. Кстати, просто потрясающие. Нужно будет узнать, разрешит ли она мне включить их в книгу. Я, конечно, укажу её авторство. Я хочу, чтобы эти книги были в каком-то смысле интерактивными. Хочу, чтобы они казались живыми, а не просто мёртвыми страницами. Не знаю, есть ли в этом смысл… – Так и есть. Так и есть, – вмешивается Лань Чжань, потому что Вэй Ин не спрашивал, а ему важно это знать. – Я имею в виду, они кажутся живыми. Я кое-что читал. – Ты так думаешь? – говорит Вэй Ин, ковыряя траву и старательно не глядя на Лань Чжаня. – Они хороши. В детстве я бы их обожал. Я прочитал всё, что было в библиотеке. Вэй Ин одаривает его самой тёплой и счастливой улыбкой – словно на этот вопрос может быть какой-то другой ответ, кроме того, что дал Лань Чжань. Затем они начинают говорить о детской литературе – теме, в которой Лань Чжань гораздо менее подкован, чем Вэй Ин, хотя и старается не отставать. В какой-то момент Лань Чжань встаёт, чтобы сходить в туалет и наполнить бутылку водой. Когда он возвращается, Вэй Ин лежит на одеяле, подложив под голову руку. – Я вздремну, пока мальчики не вернулись, – заявляет он и ложится. Следующие полчаса Лань Чжань неотрывно смотрит на воду, стараясь не переводить взгляд на несколько сантиметров вправо, где беззаботно нежится Вэй Ин, мирно вздымая и опуская живот при каждом вдохе. Он старается не замечать и не испытывать никаких чувств, когда Вэй Ин переворачивается и упирается локтем в его бедро. Лань Чжань встаёт и уходит к большому свободному месту с другой стороны от Вэй Ина. Через несколько минут Вэй Ин снова перемещается ближе к нему. Это неудивительно и ничего не значит: Лань Чжань давно понял, что Вэй Ин – любитель потасовок и объятий и что он попадёт в гравитационный колодец любого, кто окажется рядом с ним, пока он спит. Это неудивительно. Это ничего не значит. Вэнь Юань будит его, возвращаясь и жалуясь, что отец Цзычжэня хочет забрать его домой. Вэй Ин лежит, сонно моргая и глядя на сына, и говорит: – Я уверен, что однажды вы снова увидитесь. Который час, почти шесть? Нам тоже пора идти. Вэнь Юань разочарованно взвизгивает и бежит за друзьями, чтобы попрощаться. Вэй Ин встаёт и с наслаждением потягивается, выгибая спину и обнажая полоску живота в том месте, где задирается майка. Лань Чжаня парализует внезапное желание повалить его обратно на одеяло, уткнуться лицом в эту согретую солнцем кожу, спуститься по счастливому следу вниз и вниз и… – Ты ведь тоже поедешь смотреть фейерверк, верно? – спрашивает Вэй Ин. – Лань Чжань коротко кивает. Его уши горят, хотя он каждый час наносит солнцезащитный крем. – Отлично. Ты поможешь мне перенести всё наше барахло в поезд. – О, я… – Ха, прости, я не хотел тебя втягивать, – говорит Вэй Ин, хотя было очевидно, что именно это он и сделал. – Тебе, наверное, пора идти. – Нет, я помогу, – говорит Лань Чжань. – Конечно, я помогу. – Спасибо. А-Юань! Помоги мне встряхнуть одеяло! Это твои крошки! Вэнь Юань оттаскивает Цзычжэня и Цзинъи от себя. – Они не только мои, – ворчит он. – Они наполовину А-И, наполовину А-Чжэня, и ты тоже ел, и Лань Лаоши… – Лань Лаоши не роняет крошек и не огрызается, – говорит Вэй Ин, хотя и без особого энтузиазма. – Просто возьмись за этот угол и встряхни, ладно? После того как Вэнь Юаня всё же убедили приложить хоть какие-то усилия к работе, которую можно было бы выполнить гораздо быстрее без его участия, Лань Чжань помогает Вэй Ину сложить одеяло и убрать его обратно в рюкзак. Затем он достаёт телефон, чтобы отправить сообщение Сичэню, и обнаруживает, что пропустил несколько сообщений за день. Сичэнь: Гонки А-Яо закончены, мы собираемся перекусить. Хочешь пойти с нами? Сичень: Я нигде тебя не вижу, но мы пробудем в палатке его команды ещё минут пятнадцать. Если хочешь доса, приходи к нам. Сичень: Хорошо, мы уходим. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится! Сичэнь: Увидимся в Центре :) Лань Чжань отвечает: Извини, я только сейчас это увидел. Скоро увидимся. Передвигаться по Региональной линии со всеми этими сумками довольно тяжело, а между 30-й улицей и Джефферсоном, где они выходят, проезд бесплатный. Вэнь Юань в поезде ведёт себя сдержанно: его голова лежит на плече отца, что для него нехарактерно. Лань Чжань стоит, держась за поручень, и смотрит на макушку Вэй Ина. Его длинные волосы небрежно заплетены в косу и спускаются по спине, но за день пряди выбивались, и теперь они прилипли к шее и щекочут лицо. Он сидит прямо под вентилятором, и от сквозняка по его плечам и рукам бегут мурашки. Лань Чжань смотрит на его отражение: с этого ракурса его лицо кажется укороченным. Он разглядывает сухую кожу на локтях, поношенный чёрный хлопок рыбацких штанов и кости лодыжек, выступающие из дырявых парусиновых кед. Он смотрит и смотрит, а когда уже не может больше откладывать, переводит взгляд на татуировку на левом указательном пальце Вэй Ина – дату, которая подарила ему новую семью. 1–12–18. Татуировка обхватывает палец плотнее обручального кольца и не поддаётся удалению. – 1–12–18. Самое важное событие в моей жизни, – сказал он тогда. Вэй Ин слегка шевелится, и Лань Чжань благодарен ему за это, потому что может сделать вид, что смотрит куда-то в сторону, когда Вэй Ин поворачивается и улыбается ему. Это самая нежная и усталая улыбка. – Ты сегодня слишком долго был на солнце, – говорит Лань Чжань, хотя на самом деле имеет в виду совсем другое – то, что исходит от него. То, что всегда исходило от него. – Я бы надел шляпу, – отвечает Вэй Ин, слегка посмеиваясь, – но в шляпах я выгляжу глупо. Так что лучше я раньше времени обзаведусь морщинами. – Я предлагал тебе солнцезащитный крем, – напоминает Лань Чжань. – И рисковать своими морщинами? Нет, спасибо. Лань Чжань представляет, как морщины вокруг глаз Вэй Ина становятся глубже, а вокруг рта появляются новые; как кожа на его лице и шее грубеет от возраста и солнца; как чернильно-чёрные волосы постепенно седеют. Он страстно желает, чтобы у него была возможность увидеть это – услышать, как резкий голос Вэй Ина искажает слова, которые у него, кажется, никогда не заканчивается; слова, которые он использует и как оружие, и как подарок. Кем он станет через десять лет? Через двадцать? Через пятьдесят? Сможет ли Лань Чжань когда-нибудь забыть его? И хочет ли он этого? – Лань Чжань? – неуверенно произносит Вэй Ин, и Лань Чжань понимает, что пялится и, вероятно, беспокоит своего женатого бывшего, в которого он безнадежно влюблен. Вэй Ин явно выглядит обеспокоенным. Лань Чжань смотрит в окно и говорит: – Наша остановка. – Ах. Проснись, А-Юань, выходим. – Я не спал! – Хорошо, я тебе верю. Но нам всё равно нужно идти. Они выходят из метро и идут несколько кварталов до Чайнатауна. Вэнь Юань хочет останавливаться у каждого уличного лотка и витрины, мимо которых они проходят, чтобы потратить накопленные деньги. Он спрашивает совета у Лань Чжаня по поводу всего, что видит: – Лань Лаоши, стоит ли мне купить этот водяной пистолет? – Лань Лаоши, тебе нравится эта маска? – Лань Лаоши, тебе не кажется, что эти яичные тарталетки выглядят аппетитно? – Они действительно выглядят аппетитно, но тебе стоит приберечь карманные деньги. Я куплю тебе что-нибудь перекусить, – говорит Лань Чжань. Он говорит это, потому что видит, как Вэнь Юань собирается купить столько яичных тарталеток, чтобы хватило на всех. Это великодушный и благородный порыв, но он просто не может позволить ученику тратить деньги на учителя. Вэнь Юань и Вэй Ин смотрят на него с одинаковым удивлением, и он на мгновение задумывается, не перегнул ли палку. Но Вэнь Юань просто сияет от радости, что ему бесплатно дадут яичную тарталетку. А Вэй Ин… Вэй Ин… – Лань Чжань, тебе не нужно покупать нам еду, – говорит он, и его голос звучит сдавленно, хотя Лань Чжань не видит причины для этого. – Ты всё время меня кормишь, – замечает Лань Чжань, расплачиваясь с продавцом за три яичных тарталетки. – Это должно быть подарком, – говорит Вэй Ин. – Я не жду благодарности. – Это подарок, – отвечает Лань Чжань, протягивая тарталетку Вэнь Юаню и аккуратно вкладывая второй в руки Вэй Ина. – Я не жду благодарности. – Лань Чжань… – Я съем твою, если ты не хочешь, баба, – с надеждой говорит Вэнь Юань. Пятнышко заварного крема на его щеке – единственное напоминание о том, что он вообще ел тарталетку. – Можешь взять мою, – говорит Лань Чжань, протягивая ему. Вэнь Юань принимает угощение так, словно ему что-то сошло с рук. Вэй Ин прикладывает руку ко лбу, притворяясь, что ему плохо. – Лань Чжань, ты слишком много болтаешь. Вот, раздели со мной, мы с тобой не мальчики, которые растут, а мужчины, и можем поделиться. Он ломает свою тарталетку пополам и отдаёт большую часть Лань Чжаню. Они едят на ходу, следуя за Вэнь Юанем. Они кружным путём направляются к Культурному центру, и воздух вокруг них словно превращается в золото. Руки Лань Чжаня ломятся от покупок Вэнь Юаня: воздушного змея, которого тот не умеет запускать («Лань Лаоши, а ты умеешь? Не мог бы ты мне показать?»), пластикового светового меча, который издаёт вжух-звук при нажатии на кнопку, и бумажного фонарика с нарисованным сбоку синим драконом. Он без раздумий протягивает эти вещи Лань Чжаню, как будто это само собой разумеется. Беззаботность, с которой он доверяет Лань Чжаню свои сокровища, вызывает у того странную боль – тонкую, тихую, непостижимую, которую он не может ни распознать, ни контролировать. Вэй Ин смотрит на него – снова и снова – а потом отводит взгляд. Лань Чжань чувствует себя наполненным светом. Почти переполненным – так, что трудно дышать. Они поднимаются на лифте на крышу Культурного центра, где участники уже начали раскладывать угощения на пластиковых столах, расставленных вдоль перил. Вэнь Юань замечает Цзинъи и с радостным возгласом бросается к нему. – Как будто они не провели вместе весь день, – говорит Вэй Ин, закатывая глаза. – Вот, отдай мне это, я найду уголок, чтобы оставить наши вещи. Иди поищи что-нибудь поесть, Лань Чжань, ты весь день ничего толком не ел. – У меня была морковь, – отвечает Лань Чжань, и ему не нравится, что в его голосе звучит защитная нотка. Вэй Ин смеётся и уходит, нагруженный пакетами. Лань Чжань ошеломлённо смотрит ему вслед. Затем приходит в себя и начинает искать взглядом свою семью. Сичэнь всё ещё гуляет с Мэн Яо, но дядя Цижэнь стоит со своим другом из совета директоров, держа в изящных пальцах пластиковый стаканчик с белым вином. Лань Чжань присоединяется к их разговору, но не особенно понимает, что говорит сам: его взгляд то и дело падает на Вэй Ина, который нашёл бабушку и Вэнь Нина и вовлёк их в оживлённую беседу, сопровождаемую выразительной жестикуляцией. – Культурному центру не нужны сторонние средства, – говорит дядя Цижэнь. – Член правления кивает в знак согласия. – Пожертвований Лань должно хватить. – Это не феодальное государство, дядя, это экосистема, – устало отвечает Лань Чжань. Они спорят об этом уже много лет. – Культурный центр будет устойчивее, если получит крупное финансирование из нескольких источников. Мне не нравится, что мы так сильно зависим от денег семьи Лань. – Он смотрит на своего дядю и добавляет: – Я хочу, чтобы эта организация пережила нашу семью. Это самый жёсткий аргумент, который он может привести: дядя Цижэнь не может устоять перед таким посылом. Он одержим идеей наследия сильнее, чем кто-либо другой. Но этот аргумент держится на предположении, что сама семья Лань находится под угрозой исчезновения. Лань Цижэнь – бездетный дядя двух открытых геев. После нескольких непростых лет, проведённых Лань Чжанем в подростковом возрасте, он скорректировал свои ожидания, и теперь всё, чего он хочет, – это чтобы один из них – всего один! – женился на подходящей девушке и нашёл способ сохранить фамилию. Это маловероятно: Сичэнь уже много лет подталкивает Мэн Яо в этом направлении, но кольцо так и не подарил. Лань Чжань вообще не женится. Если он не знал этого в двадцать пять лет, то теперь точно знает. Дядя Цижэнь, молча вздохнув, соглашается оставить тему, по крайней мере до тех пор, пока они не останутся наедине. Лань Чжань извиняется и уходит за нормальной едой. Как бы ему ни было неприятно это признавать, Вэй Ин был прав: половины яичной тарталетки и горсти моркови просто недостаточно, чтобы утолить голод после долгого дня под палящим солнцем. Он берёт блинчик с яйцом и грибами и чашку жареных каштанов, чтобы перекусить по пути. Примерно к закату появляются Сичэнь с Мэн Яо на буксире. Лань Чжань помогает управляющему зданием разобраться, почему не работают гирлянды, украшавшие перила, и устраняет проблему как раз к тому моменту, когда солнце садится. Сяо Цин стоит в тёмном углу и застенчиво флиртует с парнем из своей школы. Вэнь Юань, Цзинъи и их одноклассники бегают вокруг и светят друг на друга фонариками. Бабушка Вэнь раздаёт цзунцзы из принесённого с собой холодильника. Вэй Ин обнимает Вэнь Нина за плечи и, опираясь на него, разговаривает с кем-то ещё. – Лань Ванцзи. Кого-то ищете? Цзян Чэн материализуется рядом с ним. Или, возможно, он уже давно стоит здесь, наблюдая, как Лань Чжань смотрит через переполненную крышу на чужую семью. Трудно сказать: к бывшим соседям по комнате Лань Чжань относится не так трепетно, как к первой любви. Когда он не отвечает, Цзян Чэн вздыхает и говорит: – Можно тебя на минутку? Он проходит через двери, ведущие обратно в здание, и Лань Чжань следует за ним – не потому что хочет, а потому что знает: избежать разговора всё равно не удастся. К тому же он не хочет обсуждать это посреди праздника. Цзян Чэн останавливается на верхней площадке лестницы и открывает дверь в коридор четвёртого этажа, пропуская Лань Чжаня вперёд. – Ты. Хочешь сделать это здесь? – спрашивает Лань Чжань, оглядывая тёмный коридор. – Я сказал, что это займёт всего минуту, – огрызается Цзян Чэн. – Хочешь прогуляться при луне или покончим с этим сразу? Лань Чжань смутно догадывается, о чём пойдёт речь, но не собирается ставить себя в неловкое положение, произнося это первым. Цзян Чэн, как обычно, не ходит вокруг да около. – Вэй Усянь сказал мне, что вы вместе смотрели гонки. – Одна из моих учениц участвовала в школьной команде, – спокойно отвечает Лань Чжань. – Ты ведь знаешь, что теперь он счастлив, верно? Вот оно. Лань Чжань берет себя в руки. – Да. Я вижу. – Ему приходилось бороться за каждый клочок своего счастья, зубами и когтями. Он был в аду, когда ты ушел. Мы все были в аду, так что, сам понимаешь. Спасибо тебе за это. – Он… – Лань Чжань не знает, как закончить. Бросил меня? Разбил мне сердце? Проклял меня? Всё это правда, и ничего из этого он не может сказать. Не Цзян Чэну. Но тому и не нужно. – Дай угадаю, – продолжает Цзян Чэн. – Он расстался с тобой. Наверное, наговорил тебе гадостей, и ты, конечно, решил, что он говорил серьёзно. – Он хотел, чтобы я ушёл, – говорит Лань Чжань, не особо оправдываясь. – Да ни черта он не хотел, – презрительно говорит Цзян Чэн. – Он хотел, чтобы ты остался, вышел за него замуж и родил ему миллион толстых детей. Ты попался на самый старый трюк из сборника Вэй Усяня: вступил в бой, в который он хотел тебя втянуть, а не в тот, что происходил на самом деле. Ты позволил ему броситься на меч ради тебя, а сам отправился за славой и богатством. А ему пришлось остаться здесь и влачить жалкое существование. Обвинение Цзян Чэна строится на настолько ошибочном предположении, что Лань Чжань на мгновение даже не может найти возражения. – Ты тоже, – говорит он наконец, зная, что это удар ниже пояса. – Или я ошибаюсь? Если он надеялся застать Цзян Чэна врасплох, то его ждёт разочарование. – Да, – прямо отвечает тот. – Именно поэтому я знаю, как это выглядит. Он ни черта не объяснил, когда бросил учёбу и взял для меня все эти кредиты. Моя мама помогала ему скрывать это – вот как они оплачивали моё чёртово образование в Лиге плюща. Он испортил свою кредитную историю и влез в огромные долги, даже не сказав мне об этом. Я узнал случайно. Но ты, тем не менее... – Вежливость Цзян Чэна сменяется чем-то более неприятным. – Но ты знал. Берлин, Боже правый, Ванцзи. Ты думал, он хотел, чтобы ты бросил его, пролетел полмира и больше никогда с ним не разговаривал? Ты мог бороться за него, хотя бы позвонить – но ты, блядь, этого не сделал. Так что теперь не бегай за ним с этим трагическим видом на публике, где все могут видеть. Оставь его в покое. Позволь ему быть счастливым. Разве он этого не заслужил? – Это полный пиздец, – говорит Лань Чжань. Он не хотел этого произносить, это просто вырывается. – Это полный отстой, что он так поступил. С тобой, со мной: это было жестоко. Я не хотел уходить, я просто не знал, что ещё делать, если я не мог быть с ним. Он не должен... О боже, если он расплачется прямо здесь, на работе, на глазах у Цзян Чэна– – Да, ну, мой брат – мудак, – перебивает тот. – Я не говорю, что он был прав. Я просто говорю, что он это сделал, это случилось, и пусть это останется в прошлом. Он всегда думает, что знает, что лучше для всех, и он ещё не видел ситуации, в которую не смог бы влезть. Мы все параноидально боимся, что он привьёт своему ребёнку свою извращённую мораль, но, к счастью, пока что Вэнь Юань ведёт себя как обычный эгоист. Но ты не можешь продолжать нависать над ним. Ты должен держаться от него подальше. У него для тебя слепая зона шириной в милю. Он не спасётся от тебя – он даже не попытается. Возьми хоть какую-то грёбаную ответственность и отпусти его. Лань Чжань подумывает о том, чтобы указать на то, что все их встречи с тех пор, как он вернулся в Филадельфию, проходили во время инициации Вэй Ина, но он знает, что это не сработает. Собака, которая сидит под столом и выпрашивает объедки, не может притворяться, будто она ни при чём, когда их получает. Поэтому он ничего не говорит, чего, похоже, и ожидал Цзян Чэн. Цзян Чэн тяжело хлопает его по плечу и возвращается тем же путём, которым они пришли. Лань Чжань не думает, что сегодня сможет вынести вид ещё хотя бы одной живой души. С неприятным, вязким ощущением в животе он понимает: он больше не может позволить себе проводить время наедине с Вэй Ином. Весь день он почти забывал о том, что Вэнь Нин имеет на него больше прав. Он позволял себе наслаждаться обществом любимого человека, не сдерживая и не контролируя эмоций. Вёл себя – чувствовал себя – так, будто был на свидании с кем-то, кто действительно свободен. Думая о Вэнь Нине – о том, как тот заботится о Вэнь Юане, как смотрит на Вэй Ина, – и ощущая, как стыд подкатывает к горлу, Лань Чжань чувствует себя больным от этого стыда. Он поступил неправильно. Не то чтобы уже совсем неправильно – пока нет, – но он знает, что рано или поздно переступит черту, если не отступит сейчас. Больше никаких совместных трапез. Никаких посиделок на одеяле, когда их колени соприкасаются. Никаких долгих взглядов через переполненную комнату. Это нужно прекратить.

***

Лань Чжань: У меня болит голова. Я буду в своём кабинете. Напиши, когда будешь готов уйти. Сичэнь: Ты уверен? Мы можем уйти, если тебе нехорошо. Лань Чжань: Нет, оставайся и наслаждайся фейерверком. Мне просто нужно побыть одному. Сичэнь: Хорошо. Мы с дядей дадим знать, как только попрощаемся. Поправляйся! Лань Чжань идёт по коридору к кабинету 401 и заходит в свой офис. На улице уже темно. Он слышит, но не видит фейерверки, гремящие снаружи. В Филадельфии любят фейерверки – они будут греметь до поздней ночи. Он включает рабочий компьютер и открывает программу, с помощью которой составляют расписание занятий, уроков и мероприятий. Это новая система, к которой он ещё не совсем привык. Ему удаётся на какое-то время полностью погрузиться в работу, и крики и шум снаружи постепенно превращаются в ровный гул. Работа не настолько интересна, чтобы захватить его полностью, но, по крайней мере, отвлекает. – Что ты делаешь? Лань Чжань, ты работаешь? Я так в тебе разочарован! Сердце Лань Чжаня замирает и снова начинает биться. Конечно же, Вэй Ин будет здесь, в дверном проёме, с двумя цзунцзы, подвешенными на нитях за кончики пальцев. Конечно же. Он должен был запереть дверь. – Слишком много веселья – это дисбаланс. Работа восстановит равновесие, – говорит он. Отчасти для того, чтобы успокоить себя, отчасти чтобы заставить Вэй Ина улыбнуться – что ему и удаётся. Последняя улыбка. И он остановится. – Равновесие переоценено, – лениво покачивая в руках свёртки, завёрнутые в листья, Вэй Ин подходит к столу. Он встаёт рядом со стулом Лань Чжаня, заслоняя его от света лампы, и протягивает ему цзунцзы. – Вот. Мы с бабушкой весь вчерашний день готовили это, так что не обижай меня. Тебе ведь нравятся семена лотоса, верно? Когда Лань Чжань продолжает молча смотреть на него, Вэй Ин разворачивает свёртки, прислонившись к столу. Он снова протягивает еду – в центре бамбукового листа блестят липкие рисовые зерна. Когда Лань Чжань не делает попытки взять их, Вэй Ин цокает языком и вкладывает их прямо ему в руку. Прикосновение его пальцев выводит Лань Чжаня из оцепенения. Он откусывает небольшой кусочек, просто чтобы чем-то занять руки, пока он ломает голову над тем, как выбраться из этой ситуации – что это вообще такое? Разговор? Ужин? Вэй Ин что-то говорит – кажется, о фейерверках – и медленно придвигается ближе к столу Лань Чжаня, пока не садится на него. Как будто он здесь свой. Весь день он вёл себя так, словно им разрешено быть вместе. Будто они вместе. – Это же вкусно, правда? – говорит он. – Скажи, что вкусно. Он не спасётся от тебя, – звучит в ушах голос Цзян Чэна. – Он даже не попытается. Лань Чжань резко встаёт. Вэй Ин смотрит на него, не делая попыток слезть со стола. Он слизывает рисовое зёрнышко с нижней губы, и она блестит. Лань Чжань отслеживает движение влажного розового языка, подрагивание горла, когда он сглатывает. Он в замедленной съемке наблюдает, как Вэй Ин протягивает руку и хватает его за рубашку, притягивая к себе. А потом – а потом­– Лань Чжаню снова двадцать четыре, и он целует первую и единственную любовь всей своей жизни. Вэй Ин на вкус приторно-сладкий от цзунцзы и солёный – после целого дня под палящим солнцем. Он такой тёплый, так идеально умещается в его руках. Из его груди вырываются тихие, восхитительные звуки, когда Лань Чжань целует его щёки, подбородок, ласкает языком чувствительное место под ухом. Пальцы Лань Чжаня хватают и запутывают длинные чёрные волосы, безвозвратно портя то, что осталось от его косы. Они собственнически обвиваются вокруг его шеи; Лань Чжань проводит большим пальцем по пульсирующей жилке. Пальцы Вэй Ина грубо впиваются в его бёдра, дёргают за пояс и расстёгивают его. Лань Чжань не способен мыслить здраво. Ему всё ещё двадцать четыре, и он влюблён. Ремень ослабевает, штаны расстёгиваются, и Вэй Ин гладит его затвердевший член через ткань. Из всех пыток, что он переживал, эта – самая жестокая. Рука Вэй Ина тянется к поясу его нижнего белья. – Вэй Ин, – ахает он, отшатываясь. – Не заставляй меня быть тем, кто остановит это. Вэй Ин непонимающе смотрит на него затуманенным от похоти взглядом, а потом его лицо искажается от ужаса. – Блять, – произносит он отстранённо, а затем: – Лань Чжань, прости меня. Чёрт. – Он соскальзывает со стола и отступает, его движения неуверенны. – Блять, – повторяет он и, развернувшись, выбегает из комнаты. Лань Чжань закрывает и запирает дверь. Он снова садится в кресло в своём кабинете и смотрит на то место, где нет Вэй Ина. Он выбрасывает остатки их цзунцзы в мусорное ведро. Он понимает, что его штаны всё ещё расстёгнуты, а член всё ещё возбуждён. Он мрачно дрочит, комкает салфетку, которой вытирает член, и бросает её поверх еды. Он отправляет сообщение Сичэню (Мне нужно идти. Увидимся дома.) Собирает свои вещи, поправляет одежду и спускается по чёрной лестнице. Он ускользает из Чайнатауна под звуки фейерверков.

***

Воскресенье, 17 июня

Вэй Ин: лань чжань мне так жаль Вэй Ин: я облажался Вэй Ин: если ты собираешься злиться на меня вечно, что было бы более чем справедливо, можем ли мы сначала просто поговорить? Вэй Ин: буквально 15 минут Вэй Ин: я не буду ничего делать клянусь Вэй Ин: я просто хочу знать, можем ли мы что-то сделать Вэй Ин: для аюаня Вэй Ин: если нет, то я всё понимаю и больше не буду спрашивать Вэй Ин: ты ему действительно нравишься и я ненавижу себя за то что всё испортил Вэй Ин: мне жаль Вэй Ин: бля Лань Чжань: Если ты будешь свободен во вторник в 14:00, я встречусь с тобой в Элексире. Вэй Ин: хорошо я буду там Вэй Ин: спасибо

***

Лань Чжань весь остаток выходных не находит себе места. В понедельник он так нервничает, что проливает чай на стол, и ему приходится срочно спасать свой ноутбук. Сичэнь беспокоится о его эмоциональном состоянии – особенно после того, как он так внезапно покинул фестиваль; дядя Цижэнь беспокоится о его психическом здоровье. Его мозг продолжает рисовать одну и ту же картину: они втроём стоят на крыше Культурного центра, освещённые фейерверками. Вэнь Юань – единственный ученик Лань Чжаня по игре на гуцине и одно из лучших событий его недели – стоит между своими отцами. Вэнь Нин, с милым личиком, похожим на личико эльфа, и большими тёмными глазами, смотрит на своего мужа. И... Но Лань Чжань не позволяет себе представлять Вэй Ина чем-то большим, чем размытое пятно в уголке сознания. Это слишком ужасно. То, что они чуть не сделали, непростительно. Лань Чжань ненавидит себя за это. Он ненавидит Вэй Ина. Он приходит в «Элексир» на несколько минут раньше, покупает зелёный чай и кофе со льдом – и то, и другое с собой – и садится на переделанную церковную скамью у окна. Вэй Ин появляется с опозданием на несколько минут, оглядывает зал в поисках Лань Чжаня и плюхается на свободный стул напротив. Лань Чжань молча пододвигает ему кофе со льдом. – Спасибо. – Он говорит с придыханием. – Говори, что должен сказать. Вэй Ин смотрит на него потерянным, сломленным взглядом. – Прости меня, – говорит он дрожащим голосом. – Я всё испортил. Послушай. А-Юань... Лань Чжань знает, что корчит гримасу, но не знает, какую именно. Что бы это ни было, выражение заставляет Вэй Ина вздрогнуть, прежде чем он смиренно добавляет: – Ты с ним просто чудо. Он приходит домой, рассказывая о тебе после каждого урока, он не может не говорить о тебе. А в Филадельфии не так уж много учителей классического гуциня. На самом деле – никого, кроме тебя. Я хочу сказать, что если ты действительно не можешь заставить себя продолжать учить моего ребёнка, то это совершенно справедливо, но, если я могу что-то сделать, чтобы тебе было легче, я это сделаю. А-Нин может снова забирать его, чтобы тебе не пришлось иметь дело со мной... – Ты думаешь, мне станет легче, если я буду чаще видеть мужа, которому почти помог изменить? Вэй Ин моргает, слова извинения застывают на губах. – А? – Конечно, я не буду срываться на А-Юане, – выплёвывает Лань Чжань. Он так зол на то, что Вэй Ин вообще допустил такую мысль, что это его пугает. – Знаешь, я действительно забочусь о нём. Он хороший парень, он заслуживает... Просто не заставляй меня проводить с Вэнь Нином больше времени, чем нужно. Хорошо? С любым из вас. Ты можешь забирать Вэнь Юаня из детского сада внизу. Хорошо? – Вэнь Нин не мой муж, – выпаливает Вэй Ин. – Я не замужем. – Он отец Вэнь Юаня... – Нет, это не так. Он его двоюродный брат. Отец А-Юаня в тюрьме. – Но... – сглатывает Лань Чжань, чувствуя, как подкашиваются ноги. Из всех вариантов развития разговора, которые он мог себе представить, этот даже не казался возможным. Они женаты. – Ты женат. – Нет! Боже, – Вэй Ин закрывает лицо руками. – Я уже два года ни с кем не встречаюсь. Ты так думал? Ты думал, что я пытаюсь с тобой изменить? – Вэнь Нин был указан в контактных данных Вэнь Юаня, когда я предложил начать занятия, – слабым голосом говорит Лань Чжань. Он задаётся вопросом, сможет ли он когда-нибудь снова контролировать ход разговора. – В том месяце у меня был дедлайн. Мы переключились на А-Нина, потому что я не мог покинуть студию, если бы что-то случилось. Но с тех пор мы обновили информацию. Теперь я – его контактное лицо в чрезвычайных ситуациях. – Но вы втроём действительно выглядите... как... – Мы являемся семьёй, – мягко говорит Вэй Ин. – У А-Юаня много родственников. Но папа у него только один. Лань Чжаню приходится закрыть лицо руками. Он не может этого вынести. О боже. Это значит... это значит, что идиот здесь – он сам. Он добровольно целовался с человеком, который, как он думал, женат. Он не знает, хорошо это или плохо – знать, что виноват только он. – Если это не годовщина свадьбы, – бормочет он сквозь пальцы, – то что тогда 1–12–18? – В этот день прошло усыновление, – тут же говорит Вэй Ин. – Лань Чжань, посмотри на меня. Лань Чжань открывает лицо, но может удерживать взгляд Вэй Ина лишь несколько секунд, прежде чем тот начинает его обжигать. – Это, эм, что-нибудь меняет? – тихо спрашивает Вэй Ин. – Я имею в виду... чёрт, ты женат? Лань Чжань молча качает головой. – Боже, теперь я понимаю, почему ты так злишься. – Я был так разочарован, – признаётся он, как будто это и так не было очевидно. – В нас обоих. Теперь я разочарован в себе. Уголок рта Вэй Ина слегка приподнимается, но это не совсем улыбка. – Я набросился на тебя, – тихо замечает он. – Я видел, что ты сдерживаешься, но всё равно не оставлял тебя в покое. Ты... не ошибаешься, когда злишься. И ты действительно остановил меня. – Я хотел этого, – признаётся Лань Чжань со стыдом. – Я хотел всего, что ты мог бы мне дать. Улыбку, взгляд. Мне нужно было держаться подальше, мне нужно было понять, что я не смогу... – Нет! Лань Чжань! Не делай этого. Не оставайся в стороне. – Вэй Ин, кажется, слегка запаниковал, и потянулся к руке Лань Чжаня через стол. – Пожалуйста, не надо. Ты совершил воображаемый грех. Тебе не обязательно носить власяницу всю оставшуюся жизнь. Просто скажи мне честно: теперь, когда мы оба, ну, знаешь, свободны, ты чувствуешь что-то другое? Насчёт, эм... меня? Лань Чжань чувствует, как пальцы сжимают его руку, холодную и влажную от конденсата на кофейной чашке, но постепенно становящуюся теплее. Его взгляд останавливается на плечах Вэй Ина, которые он, к счастью, на этот раз спрятал под рубашкой с рукавами, и на изгибе его шеи. Затем он смело смотрит ему в лицо. – Я чувствую то же самое, – говорит он, видит, как Вэй Ин увядает, и спешит пояснить, чтобы стереть уныние с его лица: – То же, что и всегда. С самого начала. Ничего не вышло. Я пы... я пытался. Пытался встречаться с кем-то. Больше никого нет. Никого не будет. Он сглатывает, не уверенный, что не говорит слишком много и слишком быстро, но всё равно продолжает: – Ты не должен был меня отталкивать. Это было не по-доброму. Это было несправедливо. Вэй Ин опускает взгляд и начинает отдёргивать пальцы, но Лань Чжань не даёт ему этого сделать. – Зачем ты это сделал? Я больше не хотел жить в Берлине. Я сказал тебе, что не хочу жить в Берлине. Почему ты не доверился мне и не спросил, чего я хочу? Вэй Ин открывает рот, а затем снова его закрывает. – Потому что я тупая сучка, которая думает, что знает всё? – Будь серьёзнее, – Лань Чжань чуть сильнее сжимает его пальцы. – Я все эти годы мучился из-за этого и просто хочу знать, что произошло на самом деле. От тебя, а не от твоего брата. – О боже, Цзян Чэн и до тебя добрался? Прости, он... – Сомневаюсь, что он сказал что-то, что не было бы правдой. Но, в любом случае, это не имеет значения. Я влюблён не в него. – Он... оу. Значит, есть кто-то, в кого ты влюблён? – Вэй Ин. Не будь таким милым. – Я ничего не могу с этим поделать, – говорит он вполне искренне. – Я тоже в тебя влюблен. По-прежнему. Снова. Он расцепляет их пальцы и кладёт руку себе на колени, увеличивая небольшое расстояние между ними. – Эм... Ты прав. Дело было не только в Берлине. – Вэй Ин начинает возиться с обёрткой от своей соломинки, разрывая ее на мелкие кусочки. – Я видел, что я не нравлюсь твоему дяде, но это не имело большого значения – ведь я не нравлюсь дядям многих людей. Но все за тем столом знали о работе в Берлине, а я даже не знал, что ты проходил там прослушивание. Ты должен был мне сказать. Ты должен был хотя бы предупредить... Лань Чжань уже не в первый раз жалеет, что не может вернуться в прошлое и дать себе подзатыльник. – Хотя я примерно представляю, почему ты этого не сделал. Я имею в виду – ты сказал, почему не сделал. И я тоже кое-что тебе не сказал. Мы оба работали с половиной информации. Я знаю, что ушёл в гневе, но, честно говоря, думал, что мы помиримся позже. Но потом я, эм... Он делает паузу. Лань Чжань задерживает дыхание в ожидании. Вэй Ин смотрит в окно, пока говорит: – Я пошёл забрать А-Юаня и... вроде как понял, что Линцзяо причиняет ему вред. Ты же знаешь, я всё равно беспокоился за него, но до той ночи я не знал наверняка. Каждый раз, когда он ел что-то, что она считала «нечистым» – конфеты, чипсы или даже просто белый рис, – она давала ему то, что называла «лекарством», чтобы его вырвало. Она пичкала его этими сомнительными добавками, и они испортили его изнутри. Он боялся еды, и его тело... отключалось. – Он с трудом сглатывает пересохшую слюну. – Когда ты пришёл ко мне и мы поссорились, я только что разговаривал по телефону с Вэнь Чао, и он предельно ясно дал понять, что никто не будет вмешиваться. Я и не думал о расставании. Я не планировал, что всё так обернётся. Я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме А-Юаня. Я позвонил в службу опеки сразу после того, как ты ушёл, а потом меня уволили и с другой работы. В конце концов я пришёл в себя, но к тому времени ты уже уехал, и я просто подумал... может, так и должно было быть. – Вэнь Чао. Отец Вэнь Юаня? – Да. Ну, был. Больше нет. Как я уже сказал, он сейчас в тюрьме. – За... жестокое обращение с детьми? – Вообще-то нет. За... хах, за нападение. Он послал каких-то парней ко мне домой, чтобы те меня избили, после того как я подал заявление. Чёрт, это только разрушило все его шансы вернуть А-Юаня. Это было лучшее, что могло случиться. Вэнь Цин отвезла меня в отделение неотложной помощи, мы написали ещё одно заявление, и на этом всё. – Ты был в отделении неотложной помощи? Вэй Ин, маленький засранец, на самом деле смеётся: – Да, как тебе такое, а? Я был в порядке – просто сломал ребро, получил ожоги и внутреннее кровотечение. – Когда это произошло? – спрашивает Лань Чжань. У него ужасно сдавливает грудь. – Через пару дней после того, как я подал заявление. Пару дней. Лань Чжань всё ещё был тогда в городе. В том же городе, где Вэй Ин лежал раненый, и ничего не сделал, чтобы помочь. Внезапно он почувствовал, что не может дышать. – Эй, не расстраивайся, а? Всё уже в прошлом, это древняя история. Смотри, мне уже лучше, – Вэй Ин разводит руками, словно демонстрируя своё крепкое здоровье. – Если не считать того, что у меня постоянно щёлкает правое колено, но, наверное, это просто возраст, ха-ха. Лань Чжань понимает, что Вэй Ин шутит, потому что не хочет, чтобы он чувствовал себя плохо. Он утешает его – или пытается утешить – и от этого становится в сто раз хуже. Лань Чжань столько раз видел, как Вэй Ин преуменьшал свою боль, что уже не был уверен, способен ли тот вообще распознавать этот рефлекс. Он выравнивает дыхание и старается сохранять нейтральное выражение лица. – Пожалуйста, продолжай, – спокойно говорит он. – О, ах. Было целое судебное разбирательство, не говоря уже о пятнадцатимесячном ожидании, пока выяснялось, не захочет ли кто-нибудь из других родственников А-Юаня заявить на него права. Я каждый день сходил с ума, скажу тебе! Но никто не заявил, кроме бабушки и меня, и она очень помогала мне, когда я начал процесс усыновления. Я получил немного денег по иску против Вэнь Чао и устроился на другую работу, так что у меня были сбережения и доход. И я официально взял его под опеку на пятнадцать месяцев после подачи заявления, так что... Никто особо не препятствовал. – Когда я встретил его, – говорит Лань Чжань, – он казался счастливым. – Он был счастлив. Он и сейчас счастлив. Он не помнит большей части этого, он был слишком мал, когда всё случилось. Но это всё ещё влияет на него. Я вижу – даже если никто другой не замечает. Бывают моменты, когда он реагирует на стресс по-особенному, или когда становится навязчивым без видимой причины, и я просто... я имею в виду... боже. Достаточно сложно быть десятилетним, верно? Чёрт, да он уже через минуту будет подростком. – Мне жаль, – говорит Лань Чжань. – Мне жаль, что это случилось с ним. И с тобой. С вами обоими. Мне жаль, что меня не было рядом. – Всё действительно в порядке... – Вэй Ин. Когда ты расстался со мной... не всё, что ты сказал, было правдой, но кое-что – было. – Это должно быть сказано. – Я не рассказал тебе о прослушивании, потому что надеялся, что выбор сделают за меня, и так и случилось. Но это был не тот выбор, которого я хотел. Я не был там счастлив, Вэй Ин. Не только потому, что скучал по тебе – хотя скучал каждый день. Я не хочу быть музыкантом оркестра. Мне нравится играть с другими музыкантами высокого уровня, и я встретил много замечательных людей, но. Люди, которые покупают билеты, чтобы послушать Берлинский филармонический оркестр, уже любят музыку – или, по крайней мере, хотят выглядеть так, будто любят. Что я могу изменить с этой позиции? До кого я могу достучаться, до кого ещё не добрался? Я с величайшим уважением отношусь к своим бывшим коллегам, но я... Не хочу жить в том мире. Я хочу жить в этом мире. Я хочу сделать гораздо больше. Вэй Ин смотрит на него мягким, беззащитным взглядом; его глаза сияют. – Ах, Лань Чжань, – говорит он, – ты всё ещё хороший. Я так рад, что ты всё ещё хороший. – Я не знаю, что и сказать. Я просто знаю, чего хочу сейчас. Вэй Ин, я хочу... – Вэй Ин склоняет голову набок, ожидая продолжения. Его лицо раскраснелось и пылает. – Я хочу рассказать тебе всё, Вэй Ин. Я хочу получить от тебя всё. Я хочу встречаться с тобой, обнимать тебя на людях, целовать твои губы. И я хочу... – Вэй Ин не даёт ему договорить: он перелезает через стол и оказывается наполовину на коленях у Лань Чжаня, наполовину – на ужасно неудобной церковной скамье, а потом они целуются. Им можно целоваться, никто их не остановит. Им можно быть счастливыми. Им можно быть вместе. Лань Чжань обнимает его так крепко, как только может, и кладёт его голову себе на плечо. Их тела плотно прижаты друг к другу, ноги переплетены. Вэй Ин обнимает его за талию и прижимается щекой к его ключице. За стойкой бариста готовит эспрессо. За другими столиками посетители пьют кофе, работают за ноутбуками и разгадывают кроссворды. Пыль сверкает в лучах света, падающих из окна позади них. Лань Чжань мог бы оставаться так вечно. И он планирует это сделать.