Final loss

Утро следующего дня было мягким, волокнистым, душистым и приятным. Таким, как подобает концу июня. Солнечный свет скромно ложился на все улицы города, заглядывая в незашторенные окна домов и квартир. Некоторые жильцы нежились в своих кроватях, а кто-то не изменял привычкам и покидал теплую постель, как только забрезжил свет. Утро выходного дня позволяло каждому сторибрукцу выбрать свое начало идеального дня, чем почти все из них пользовались. Генри Миллс, который раньше с удовольствием поспал бы чуть ли не до обеда, в девять часов утра стоял на кухне и готовил завтрак на двоих: тосты с авокадо и красной рыбой, несколько видов ягод и кофе для матери, а для себя – стакан апельсинового сока. В процессе приготовления завтрака юноша вспоминал все годы, проведенные в этом особняке. Детство, конечно, все сложнее вспомнить, ведь его жизнь, кажется, всегда была такой насыщенной, что всего и не упомнить. Самостоятельная жизнь вдали от матери показала важность того, что она учила его здоровому питанию, воспитывала интерес к изучению и всему, чем он владеет сейчас. Да, он не соблюдал все эти идеально выверенные граммы и рецепты и конечно же ел фастфуд, но с каждым месяцем все больше и больше ощущал тяжесть от съеденной пищи и отдавал предпочтение чему-то менее жирному. Он обучается в одном из классных университетов Нью-Йорка, да еще и курсы дизайнера взял – учеба вызывала в нем не тревогу, а трепет, волнение и предвкушение. Он гордился своей матерью и, конечно, собой. – Доброе утро, милый, – мягко и хрипло ото сна сказала его мать. Он обернулся и увидел милую женщину, приближающуюся к сорока пяти годам: мягкий синий шелковый халат поверх таких же майки и брюк для сна показывал утонченность ее вкуса. Как же раньше он не хотел замечать, что рядом с ним мать всегда такая: мягкая, без брони и защиты, в которых нет необходимости? – Утро, мам, – улыбнулся он, ставя тарелки с тостами на барную стойку. – Не против позавтракать тут? — уточнил он, давая ей выбор. – Не против. Только мне нужно переодеться, – сказала она, разворачиваясь. – О, да перестань! Смотри, в чем до сих пор хожу! – посмеиваясь, сказал он и вышел из-за барной стойки так, чтобы мать полностью увидела его наряд. И было, на что посмотреть: серая футболка с синей горловиной и такого же цвета обметкой на рукавах, а на ногах были синие штаны с ухмыляющимся Гринчем, укравшим мешок с подарками. Была в этом одна милая деталь: эту пижаму темноволосая мать подарила ему на рождество три года назад, а теперь он из нее вырос, и пижамные брюки были на два дюйма выше щиколоток. – Генри! – с немым шоком мать снова и снова осматривала его с ног до головы, наконец останавливаясь на невинно улыбающемся лице. – Я помню, что у тебя есть пижамы более подходящие для твоего роста, – непонимающе прошептала она. – Я знаю, но вчера после нашего уютного вечера в гостиной я решил пересмотреть «Гринча», а полное погружение без этой пижамы, – темноволосый указательными пальцами показал на свою пижаму, – ты же знаешь, ну просто невозможно, – закончил он, разведя руками. – Иногда мне кажется, что ты все еще мой маленький-маленький принц, – нежно сказала она, подходя к барной стойке, располагаяясь напротив сына. — Но не забывай, что я уже взрослый мужчина! — мягко напомнил он. — Никогда! Их завтрак протекал в уютной обстановке, да и в самом особняке многое изменилось: теперь строгость интерьера дополняли картины на стенах, на краю барной стойки стояла ваза с цветами, которые каким-то магическим образом сменялись другими гораздо реже, чем должны бы, стена с кухонным гарнитуром стала теперь кофейного цвета, а на месте кухонного фартука теперь плитка «кабанчик», цвета которой варьировались от нежного цвета слоновой кости до цвета флэт-уайта; на подоконнике стоял виниловый проигрыватель, который сейчас воспроизводил классическую джазовую композицию. Вместе с хозяйкой преображался и сам дом, но знали об этом далеко не многие. – Генри, – начала Миллс, откладывая остатки своего тоста. – Я очень долго думала и думаю до сих пор, но мне нужен твой совет. – Слушаю, – резко сосредоточенно сказал молодой человек, откладывая половину съеденного завтрака. – Я хочу завести собаку, – тихо говорит Реджина и проглатывает непонятно откуда взявшийся ком, не поднимая глаз от своей тарелки с завтраком. Звук винилового проигрывателя почему-то становится более слышим. – В Сторибруке все еще очень много бездомных кошек и собак, и мне кажется, что я смогу позаботиться об одной собаке. Может, потом и кошку забрала бы, чтобы собаке не было скучно одной, – каждое слово как будто порождало новый ком в горле женщины. Она все еще чувствовала себя недостаточно идеальной для того, чтобы справиться с этим. – Ну, ты воспитала меня, – начал брюнет, – а это значит, что и с собакой ты справишься, – легко, словно сказал о покупке мороженого, заключил он. – Ты не против? – Подожди, а почему я вообще должен быть против твоего желания завести домашнего питомца? – Потому что это и твой дом, Генри! – Подожди, мам, – Миллс положил ладонь на руку матери, как делает это всякий раз, когда знает, что та волнуется и может попытаться закрыться. – Теперь это твой дом. Именно твой. Я приезжаю к тебе в гости, я не имею полноценного голоса на то, чтобы что-то говорить. Если ты захочешь его полностью изменить, если ты захочешь завести черепаху и отдать ей весь первый этаж для проживания или что-нибудь еще, просто предупреди меня об этом, чтобы наше знакомство с ней не началось с того, что я покатаю ее на носке своего ботинка. Но ты имеешь полное право не ждать моего решения в этих вопросах, а уж тем более разрешения. – Но твое мнение для меня важно, – с ноткой непонимания говорит она. – Я знаю, поэтому мне очень приятно, что ты спросила мой совет и мое мнение. Мнение я уже сказал, совет – подготовься. Новый член семьи требует много времени и пространства, поэтому тебе нужно озадачиться некоторыми вопросами. – Хочешь помочь? – она позволила себе крохотную улыбку надежды. – Конечно! Спрашиваешь еще! – его глаза загорелись, как когда-то в детстве, когда он нашел книгу сказок. – Давай теперь покончим с завтраком и составим список дел, которые нужно успеть сделать до того, как у тебя появится питомец! Кстати, а ты не хочешь устроить что-то типа благотворительного вечера для поддержки приюта или вечера «найди свою кото- собаколюбовь», чтобы каждый мог найти свой дом? – Это замечательная идея, Генри! Как я только не додумалась до этого? – Ну, ты чуть ли не 24/7 заботишься обо всем городе. – Как видишь, не обо всем, – пожала плечами она. – Собираешься ли ты как-нибудь назвать эту операцию? – Реджина подарила сыну свою знающую ухмылку. Конечно, она подала идею. – Эмм... «пушистый купидон»? – его бровь поднялась в вопросе, а через секунду на кухне раздался смех. – Чего ты начитался, раз дал такое название? – спросила Реджина с остаточной после смеха улыбкой. – Да это всякие каналы с пушистиками. У нас все получится, – ободряюще сказал он и вновь сжал руку матери, прежде чем отпустить и вернуться к завтраку.

***

Генри назначил тете встречу в парке, который когда-то Реджина отстроила для него. Нет лучшего места для пятилетнего ребенка, чем парк, полный разным оснащением для лазания, ползания и катания. В ожидании Зелины он прогуливался по дорожке, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть на резвящихся детей. Раньше здесь гуляла Белоснежка с сыном, Генри тоже иногда присоединялся к ним, но со временем он начал отдаляться от бабушки. Главной проблемой их минимального общения было разное мнение по поводу его белокурой матери. Белоснежка всерьез считала, что очередная большая любовь Эммы Свон оправдывает ее очередной побег. Генри не ищет встреч с этой частью своей семьи. Он выбирает общение с теми людьми, которыми дорожит, и кто дорожит им, не желая разменивать на других. Именно это и стало наталкивать его на мысли о полном прекращении общения. При очередном взгляде на мам, гуляющих с детьми, Генри ощутил тоску. Его обе матери могли бы точно так же гулять с ним, проводить время, вот только сначала они бесконечно пытались уничтожить друг друга, а потом у каждой из них появлялся кто-то. И Генри соврет, если скажет, что не ощущал партнеров своих матерей лишними. Но как будто каждый раз лишним оказывался он. Снова для нее, снова на втором или третьем месте. Тяжело вздохнув, Генри подумал, что будет хорошо вернуться к терапии и, может, написать пару-тройку писем Эмме, как это однажды посоветовал его психолог. Надолго эти мысли не остались в его голове. С оглушительно детским визгом к нему подлетела маленькая рыжеволосая девочка. Юноша поднял ее на руки и закружил, издавая звуки самолета. – Привет, Генри. А ты не изменился с последнего приезда, – сказала его тетя, приобнимая за плечо. – Да и ты вроде не позеленела, тетя Зи, – усмехнулся он. – Чувство юмора, как у матери, – Зелина закатила глаза, но улыбнулась краешком губ. Это означало, что шутка ей понравилась, вот только она не собирается радовать племянника этим фактом. – Отпусти Робин, а то она сейчас вся извертится и свалится у тебя из рук. Генри сделал, как сказала рыжеволосая женщина, и посмотрел вслед убегающей девочке. – Она так взрослеет, – удивленно качая головой, сказал он. – Еще полгода назад была на пять дюймов ниже. – Ты, что, с ростомером за ней ходишь? – возмутилась женщина. – Конечно, она растет, она же живая! – Боже, тетя Зи, ты чего такая взвинченная? Что случилось? – Ничего не случилось, – и в этот момент Генри отчетливо увидел в поведении своей тети какую-то детскую злость. – Давай, – он слегка толкнул родственницу плечом, – расскажи мне, что происходит с тобой. Как ты? – Меня раздражает твоя бестолковая мать! А так у меня все прекрасно, – она огрызалась на племянника, прекрасно понимая, что тот может дать отпор. – Если мама узнает, что ты ее так назвала при мне, она собственноручно навсегда покрасит тебя в фиолетовый и сделает червяком, ты же знаешь, да? И это явно не все, что у тебя произошло. Хочешь рассказать? –Все нормально, я просто немного устала, хочу с Робин съездить куда-нибудь, и очень хочу, чтобы она резко стала очень понятливой и спокойной. – Ты же знаешь, что в этом городе нужно быть осторожнее со своими желаниями? – уточнил брюнет, повернувшись к тете вполоборота. – Да помню я, – слетело с раздраженных бледных губ, по привычке ярко-голубые глаза закатились к небу, словно вопрошая «за что мне это». Она снова должна осторожничать, как и всегда в Сторибруке. Несмотря на то, что за последние полтора года не случилось ничего, что требовало бы срочного вмешательства ее сестры или ее самой, все это все равно заставляло быть... более сдержанной в своих высказываниях. А иногда  сдержанность была продиктована нахождением племянника в опасной близости от ее длинных, чувствительных, эмоциональных, ярких и далеко не цензурных речей. – Если хочешь, приезжай как-нибудь ко мне в Нью-Йорк, я покажу вам с Робин свои любимые места. – Пф, я не хочу, чтобы моя дочь стала таким же ботаником, как ее тетя или кузен, – губы дрогнули в попытке сделать такой же раздраженный жест, как и до этого, однако улыбка перебивала это. Зелина была рада предложению племянника и знала, что оно поступило не из чистой вежливости. – Итак, скучал ли ты по этому сумасшедшему городку? – Честно говоря, меньше, чем казалось. Он развивается и становится более... современным, что ли, но я уже привык к Нью-Йорку, к большому потоку машин, фонарям, ко всей вот этой суете и обыденности. А здесь я все равно жду какого-то подвоха. – Ну, я скажу тебе, что здесь все еще не происходит ничего сверхъестественного, – пожала плечом рыжеволосая и вернула взгляд на дочь, которая в этот момент поставила подножку своей давней обидчице. Ребенок упал плашмя и залился рыданиями. Робин подняла взгляд на мать, ожидая реакцию той. Зелина поманила дочь рукой. – А она злопамятна, – заметил Генри. – Интересно, – продолжил он, – в кого это...? – лукавая улыбка появилась на его лице, а глаза откровенно смеялись. – Ну ты и засранец, Генри Миллс! – возмутилась рыжая. – Тебе нравится моя прямолинейность, тетя Зи, не притворяйся. Робин подбежала к матери и с искренним вниманием посмотрела на ту. В глазах женщины и одной поднятой брови читался вопрос «зачем?» И Робин в свои пять лет знала, что надо сказать именно правду, поэтому поведала матери, что два раза попросила Маргарет не толкать ее с горки, но на третий раз – как ее учила мать – она ответила действием на действие. И Зелина была рада, что ее дочь уже имеет навыки общения и договоров с окружающими, а так же рада тому, что Робин не позволит кому-то делать с собой, что тот захочет.